Понятие пропозиции в логике

Современная логика, а вслед за ней и лингвистика часто прибегают к понятию пропозиции. Обсуждая роль этого понятия в логических построениях, У. Куайн отме­чал, в частности, что этот термин был отнесен к необходи­мой в логических операциях семантической константе, обозначая то общее, что существует между данным пред­ложением и его переводами на другие языки или его вну­триязыковыми перифразами.

Каковы бы ни были причины интереса логиков к про­позиции, факт чрезвычайной популярности этого поня­тия, относящегося к области значения предложения и за­нимающего в ней центральное место, остается очевйдным.» Вместе с тем почти пропорционально росту популярности пропозиции, увеличивается число разных ее истолкова­ний и определений.

Рассмотрим коротко основные логические концепции пропозиции, а также те импульсы, благодаря которым это понятие претерпело в последние десятилетия корен­ные изменения.

Нет сомнений в том, что понятие пропозиции видоизме­нялось в общем русле эволюции логических воззрений в ряде логико-философских школ и, прежде всего, в так на­зываемой «философии анализа» ^й. Сдвиг в подходе ко МАО- гим категориям логики был отчасти следствием изменения общего взгляда на мир как объект исследования и логи­ческого осмысления: модель мира в виде совокупности предметов, сущего, т. е. интерес к статическому аспекту мира (соотв. обсуждение проблемы бытия, существования предметов), естественно обусловленный общей объектной ориентацией мышления, опредмечивающего все, о чем человек говорит и думает ^[29], постепенно уступила место представлению о мире как о совокупности фактов (соотв.

Уже в теории объектов А. Мейнонга, отвечающей «предметной» концепции мира, выделен особый тип пред­метов, а именно объекты познавательных (шире, менталь­ных) актов («объективы», в терминологии автора).То, что мы видим, полагает Мейнонг, есть предмет в строгом смы­сле этого термина, однако мы судим не о предмете как о физической сущности, субстанции, а о его свойствах, об­разующих факт. Если можно утверждать, что предметы существуют, то применительно к «объективу» уместней употреблять термин «иметь место, происходить» ^[30]. В этой идее Мейнонга уже намечается перемещение интереса от «предметов» к «фактам», понимаемым как «логические атомы мира» ^[31]. Динамический подход к миру нашел свое наиболее обостренное выражение в «Логико-философском трактате» Л. Витгенштейна, открывающемся следующими афоризмами: «1. Мир есть все то, что имеет место. 1.1. Мир есть совокупность фактов, а не вещей. 1.11. Мир определяется фактами и тем, что это все факты» ^[32]. Ср. также

недавнее высказывание одного из видных представителей лингвистической философии — 3. Вендлера: «Мир чело­века, qua человека, не есть мир вещей, но мир фактов и возможностей» ^[33]. Существенность учета динамического аспекта мира, при разграничении семантических типов таких единиц языка, как слово и предложение, была под­черкнута С. Д. Кацнельсоном: «Мнение, будто мир это огромное скопление разрозненных предметов и призна­ков, на которые остается лишь навесить словесные эти­кетки, неверно и, в сущности говоря, навеяно структурой языка. В реальности мир — не вещевой склад, на полках которого лежат рассортированные по классам предметы и признаки, и словарь — не их инвентарная опись» ^[34].

Интерес к «фактическому» аспекту мира, к существую­щим в нем «положениям дел» естественно побудил логи­ков перейти от разработки семантических моделей име­ни (знака предмета) к изучению значения предложения (понимаемого как знак события).

Позднее эта идея была в достаточно категорической форме выражена Л. Витгенштейном: «3. 3. Только пред­ложение имеет смысл, только в контексте предложения имя обладает значением» ^[35].

Другое следствие обращения логиков к «миру фактов» можно видеть в общей семантизации логического понятий­ного аппарата.

Категории классической логики, как известно, опреде­лялись прежде всего по их отношению к типам и формам мышления. Под пропозицией, или логическим суждением, подразумевалась определенная форма мысли, утверждаю-

щая или отрицающая нечто о предметах действительно­сти. В этом именно значении термин «пропозиция» (англ., фр. proposition) был воспринят лингвистами, отнесшими его к языковой форме выражения суждения — к повест­вовательному предложению, а затем и к любому предложе­нию вообще ^[36]. С формы (способа) мышления термин «про­позиция» был перенесен на весьма разнообразные формы языка.

Символическая логика, в отличие от классической, стремится к определению своих понятий непосредственно по их отношению к категориям реальности, минуя их от­ражение в человеческом сознании ^[37]. Вследствие этой об­щей тенденции понятие пропозиции постепенно «повер­нулось» от мышления к миру, от субъективного фактора к фактору объективному. Оно стало применяться уже не к форме мышления, а к его содержанию, к конкретной мысли, выражаемой в предложении, тому, что в нем обоз­начается. Получив «семантизирующий» импульс, пропози­ция, как будет видно из дальнейшего изложения, стала постепенно освобождаться от категорий субъективной мо­дальности, передвигаясь тем самым в направлении от утверждения о событии, или положении дел, к обозначе­нию самого события, от выражения того, что мы думаем о мире, к обозначению того, что происходит в мире.

Определение пропозиции было теперь поставлено в пря­мую зависимость от семантических теорий предложения. Последние же конструировались по аналогии с семанти­ческими моделями имени, или терма. По мере того, как в фокус логических исследований попадало значение пред­ложения, понятия и категории семантики, выработанные логиками применительно к имени, перемещались в сторо­ну предложения.

Номиналистические теории предложения (т. е. теории, в основу которых клались принципы именования) полу­чили, как известно, первое воплощение в трудах Г. Фреге. Обратившись к проблеме семантической структуры имени в связи с законом тождества (закон Лейбница) и допусти-

мостью замены одного имени другим в том или другом контексте, Фреге определил семантическую структуру име­ни как состоящую из смысла (Sinn), или ^способа представ­ления предмета, и денотации, или референции (Bedeu- tung), т. е. отнесенности имени к определенному предмету.

Затем Г. Фреге применил эту модель н значению предГ ложения.^Предложению, по Фреге, так^же как и имени, присущи смысл и значение (денотация, референция). Смы­слом предложения (Фреге рассматривал только повество­вательные предложения) следует считать выражаемую им мысль (Gedanke); денотацию предложения составляет его истинностное значение. Предложение тем самым может иметь только два денотата — истину (то, что имеет ме­сто в мире) и ложь (то, чего нет «на самом деле»). Сочета­ние мысли с истинностным значением, создавая семантику предложения, открывает путь к познанию действительно­сти. В любом суждении, заключает Фреге, уже сделан шаг от уровня мысли (смысла) к уровню референции (значе­ния), т. е. совершен акт утверждения некоторого содер­жания как истинного или ложного ^[38]. Отделяя пропози­цию от коммуникативной модальности, Г. Фреге вводит для обозначения утверждения знак |—.

Если отвлечься от терминологических вариантов, то можно считать, что семантическая модель языковых еди­ниц — имени и предложения, выдвинутая Г.

Единицы языка (слово, предложение) «Единицы» действительности (предметы, события)

3. Свойства предмета/события

4. Предметы, события

Не все семантические концепции различают 3-й и 4-й компоненты схемы.

Б. Рассел, которому уже была очевидна не только важ­ность для современной логики понятия пропозиции, но и необходимость в его новом осмыслении, определил про­позицию как «содержание веры» (content of belief). Про­позиция, по Расселу, это то, что мы думаем, когда думаем истинно или ложно (what we believe, when we believe truly or falsely). Понятие пропозиции противопоставляется Расселом «пропозициональному отношению» (propositio- nal attitude), выражаемому глаголами, способными соче­таться с пропозицией. Отделив объективное содержание предложения от субъективного компонента, Рассел по­ставил его в прямую связь с действительностью, фактом, под которым английский мыслитель понимал то в струк­туре мира, что делает наши знания о нем истинными или ложными ^[39] Так, факт поражения Наполеона при Ва­терлоо есть то имевшее место событие, тот «атрибут мира», который придает истинность суждению «Наполеон по­терпел поражение при Ватерлоо». Таким образом, дина­мический аспект мира создается свойствами, атрибутами предметов, тем, что связывает их с категорией времени. С этим аспектом мира и соотносится понятие истинности.

Специфика теории пропозиции Рассела, как и всех из­лагаемых ниже концепций, связана с тем, что в отличие от классической логики, занятой изучением форм мышления и обращавшейся для этого к основной структуре предло­жения типа Человек смертен, в которой наиболее очевид­но выступает форма суждения S есть Р, символическая логика обратилась к предложениям с многоместным предикатом, обозначающим сложное «положение дел» (факт) и скрывающим эа собою несколько суждений, из которых, впрочем, только одно получает коммуникатив­ную релевантность (тип Девочка дает брату яблоко — aRbc) ^[40].

Будучи сложными единицами, факты, по Расселу, име­ют в качестве составляющих конституенты, занимающие в них разные позиции.

Самое важное, по Расселу, свойство пропозиции за­ключается в том, что она является актуальным фактом речи, имеющим некоторую структурную аналогию с реальным фактом.

Хотя истинность предложения зависит от его отноше­ния к реальному факту, этот последний, по мнению Рас­села, не следует считать значением предложения. Подоб­ная точка зрения вызвала бы непреодолимые трудности в определении значения ложного предложения. «Если в солнечный день я утверждаю Идет дождь,— замечает Рассел,— едва ли уместно искать значение этого предло­жения в факте сияния солнца» ^[41]. В этом случае не при­ходится говорить и о денотации предложения, так как это уподобило бы его имени собственному или дескрипции. Чтобы обозначить отношение пропозиции к объективному факту, Б. Рассел пользуется термином референция^[42].

Итак, пропозиция, по Расселу, это единица, представ­ляющая собой актуальный факт, обладающая определен­ным синтаксическим строением, изоморфным структуре действительного факта, способная выражать истинност­ное значение и коррелирующая с глаголами пропозицио­нального отношения.

Изложенные воззрения Рассела во многом определили не только основные признаки пропозиции, но и тот круг проблем, который стало принято связывать с этой кате­горией.

Концепция пропозиционального знака (Satzzeichen), изложенная в «Логико-философском трактате» Л. Вит­генштейна, в основном совпадает с идеями Б. Рассела. Видя в предложении образ или модель мира, повторяю­щую своим строением структуру атомарного факта, Л. Витгенштейн подчеркнул непосредственное отношение пропозиционального знака к миру. Ср.: «3.21. Конфигу­рация простых знаков в пропозициональном знаке соот­ветствует конфигурации объектов в положении вещей» ^[43]. Еще более определенно, чем Рассел, Л. Витгенштейн сфор­мулировал принципиальное различие между семантиче­ской функцией имени (простого знака) и пропозициональ­ного знака. Ср. следующие его афоризмы: «3.144. Положе­ния вещей могут быть описаны, но не названы (Имена подобны точкам, предложения — стрелкам, они имеют смысл)» и ниже: «3.221. Объекты я могу только называть. Знаки замещают их. Я могу только говорить о них, но не высказывать их. Предложение может только сказать, как существует предмет, но не что он такое» ^[44].

Дальнейшее развитие идеи пропозиции шло путем уточнения места этого понятия в общей семантической модели предложения и определения его отношений с дру­гими компонентами этой модели. Каждый автор обращал преимущественное внимание на какой-либо один аспект пропозиции.

А. Черч, который стоит ближе всего из современных логиков к идеям Г. Фреге, употребляет термин «пропо­зиция» в качестве английского эквивалента исполь­зованного Фреге термина Gedanke ‘мысль⁵, т. е. в значе­нии смысла предложения (см. стр. 25, 1-й компонент схе­мы), понимаемого уже Фреге не как субъективная дея­тельность мышления, а как некоторое объективное, неза­висимое от говорящего, содержание. Будучи абстрактным объектом, пропозиция, по Черчу, лишена того психоло­гического оттенка, который свойствен суждению (judg­ment). А. Черч, вслед за Фреге, называет денотацией пред­ложения его истинностное значение. Раз смысл языковых единиц детерминирует их денотацию и может рассматри­ваться как концепт денотата, то пропозицию следует оп­ределить как концепт истинностного значения предложе­ния. Черч, таким образом, формулирует отношение смысла к денотату в терминах концепта ^[45].

Разработка проблемы отношений между компонента­ми семантической модели языковых единиц и соответствую­щими им элементами действительности была продолжена польским логиком К. Айдукевичем. Размышляя над про­блемами значения, К. Айдукевич приходит в итоге (речь идет о последнем периоде его научной деятельности) к выделению двух типов семантических отношений: одно из них — отношение денотации — связывает знак и предметы, другое — отношение коннотации — соот­носит знак и свойства предметов, им обозначаемых. При­менительно к предложению эти два типа семантических отношений могут быть названы отношением денотации (в смысле Фреге) и отношением утверждения (the relation of stating). Пропозиция — это то, что утверждается в пред­ложении, т. е. свойства, атрибуты мира. Пропозиция, кон­статируемая в истинном предложении, есть факт. Те свой­ства действительности, которые образуют пропозицию, состоят в отношениях между предметами. В предложении утверждается соответствие между синтаксическими ме­стами, занимаемыми именами, и взаимодействием предме­тов, вовлеченных в событие. В концепции Айдукевича в фокусе внимания оказалась реляционная структура про­позиции ^[46]. Как и Б. Рассел, Айдукевич сосредоточил основное внимание на пропозициях, образуемых много­местными пропозициональными функциями (относитель­ными предикатами).

Итак, Айдукевич связал термин «пропозиция» с теми свойствами реального мира, которые утверждаются в предложении и соответствуют его коннотации (смыслу). Понятие пропозиции было тем самым изъято из сферы языка и непосредственно отнесено к атрибутам реально­сти (см. стр. 25, 3-й компонент схемы).

В теории К. Льюиса ^[47] была заострена идея отношения пропозиции к утверждению, наметившаяся еще у Г. Фреге, оригинально разработанная Айдукевичем и очень сущест­венная, как будет видно, для всего последующего разви­тия этого понятия.

Моделируя, подобно большинству логиков, значение предложения по аналогии со значением имени (терма), Льюис определяет пропозицию как терм, способный обо­значать положение дел. Пропозиция, по Льюису, это то содержание, которое может быть подвергнуто утвержде­нию, отрицанию, предположению, сомнению и т. п. Оно легко обращается в побуждение, о нем можно запросить адресата речи. «Пропозиция — это терм, приспособленный к обозначению положения дел. Определение пропозиции как выражения, способного быть истинным или ложным, достаточно верно, но не перспективно (inauspicious), так как оно может легко повести к отождествлению пропози­ции с суждением или утверждением (statement or asser­tion); между тем элемент утверждения в суждении чужд утверждаемой пропозиции. Пропозиция есть нечто утверж­даемое (asserta&/e), содержание утверждения, причем то же самое содержание, обозначающее то же самое положе­ние дел, может быть подвергнуто запросу, отрицанию или только предположению. Оно может быть использовано также и в других модусах (moods)» ²². Льюис резко отгра­ничивает пропозицию от способов ее использования (the modes of entertainment).

«Положение дел» соответствует означаемому (сигнифи- кации) пропозиции, а не ее денотации. Пропозиция обо­значает лишь некий существенный атрибут, которым дол­жен обладать мир, чтобы к нему было приложимо данное высказывание. Отношение утверждения, констатации (sta­tement) приписывает обозначаемое пропозицией «поло­жение дел» миру.

Денотация, или экстенсия, пропозиции либо охва­тывает мир, либо является пустой. Дистинктивным экстен­сиональным свойством пропозиции является ее истин­ность или ложность ²³. Все истинные пропозиции, тем самым, обладают одинаковой экстенсией, равной миру,— все ложные пропозиции имеют нулевую экстенсию. По­нятие субъекта суждения, таким образом, расширяется до объемов вселенной, а анализ пропозиции уподобляет­ся принятому в лингвистике способу рассмотрения нерас- члененных предложений, целиком соотносимых с «поло­жением дел» в мире. Интенсия (смысл, коннотация) про­позиции формируется всем тем, что составляет ее логиче­ское следствие, т.е. всеми предложениями, обладающими условиями истинности, одинаковыми с данным.

Итак, пропозиция, по Льюису, имеет полную семан­тическую структуру терма, образуемую в его системе та­кими категориями как денотация, или экстенсия, конно­тация, или интенсия, протяженность (comprehension) ^[48] и обозначаемое, или сигнификация ^[49]. Рассматривая про­позицию как разновидность термов, Льюис отделяет от нее коммуникативную модальность.

Сближение пропозиции с термом (именем), ее отвле­чение от категорий модальности было вызвано тенденцией, столь естественной в условиях предпринятого логиками анализа систем научных знаний, к объективации истин­ностного значения, к его освобождению от говорящего субъекта и речевой ситуации, т. е. от прагматических факторов.

Отдаляясь от субъективного компонента значения и отмежевываясь от глаголов пропозиционального отноше­ния, пропозиция, будучи непосредственно соотнесена с действительностью, поставлена с ней «лицом к лицу», наведена на мир подобно правильному или кривому зер­калу, сохраняла связь с истинностным значением, кото­рое тоже тем самым освобождалось от субъективной за­висимости. Более того, во всех версиях пропозиции истинностное значение считалось основной отличитель­ной чертой этой семантической категории. Признавая, что понятие пропозиции нуждается в уточнении, JI. Лин- ский отмечал в то же время, что все логики согласны упо­треблять этот термин для обозначения того, что обладает признаком истинности или ложности ^[50]. Приблизительно так же думают и лингвисты, пользующиеся этим поня­тием.

Ср. недавнее высказывание Б. Холл-Парти: «Ин­туитивно под пропозицией понимают то, что выражает предложение, т. е. то, о чем можно сказать, истинно оно или ложно» ^[51]. В этом же значении принимает понятие пропозиции С. Д. Кацнельсон: «Всякое предложение от­ражает реальные факты с известным приближением. Вы­ражаемая им пропозиция может быть в своем отношении к действительности верной, неточной или вовсе ложной. Всякая пропозиция имеет поэтому, как выражается логи­ка, «функцию истинности» ^[52].

Пропозиция, таким образом, рассматривалась логи­ками как носитель (vehicle, carrier) независимой от субъ­екта истины.

Комментируя логическое определение пропозиции как семантической категории, способной получать истинност­ное значение, JI. Витгенштейн отмечал, что оно равно­значно указанию на то, что предикатами пропозиции мо­гут быть слова истина и ложь (истинно, ложно)^[53]. Ср. То, что лед легче воды, истина; То, что сейчас светит солнце, ложь. Витгенштейн подчеркнул, таким образом, что приведенная дефиниция базируется на сочетаемости пропозиции с определенным семантическим типом преди­катов, а не на соответствии концепту истины. Пока тер­мин «пропозиция» обозначал логическое суждение, т. е. категорию, отвечающую коммуникативной цели утвер­ждения / отрицания, истина и ложь составляли един­ственные предикаты пропозиции-суждения (если не счи­тать «промежуточных» предикатов возможности, т. е. дизъюнкцию истинности и ложности). Позднее, по мере осознания множественности коммуникативных целей вы­сказываний (см. подробно ниже), в пропозиции стали ви­деть тот семантический инвариант, который остается не­зыблемым при изменении коммуникативной задачи и мо­жет, поэтому, входить не только в утверждение, но и в вопрос, просьбу, приказание, предположение, обещание, пожелание и т. п.

Говоря о том, Что пропозиция должна быть представ­лена в отвлечении от ее роли в «языковой игре», JI. Вит­генштейн поясняет свою мысль следующей параллелью. Предположим, перед нами изображение боксера в опре­деленной позиции. Оно может быть использовано в раз­ных целях, например для демонстрации того, как следует или не следует стоять на ринге, для иллюстрации приемов работы определенного боксера и т. п. По отношению ко всем этим «способам применения» сама картинка остается неизменной, будучи, если воспользоваться химическим термином, своего рода пропозициональным радикалом (a propositional radical) ^[54].

Формирующийся новый подход делал очевидным, что истина и ложь являются далеко не единственными «парт­нерами» пропозиции, а, следовательно, нет причин счи­тать дистинктивной чертой этой категории способность выражать истинностное значение. Указанный ход мысли привел 3. Вендлера к следующему недвусмысленному заключению: «То, что я приказываю, в чём сомневаюсь, за что хвалю кого-нибудь, к чему стремлюсь, что утвер­ждаю и т. п., может быть совершенно одним и тем же. Ср. Я приказываю взять город; я запрещаю брать городу я сомневаюсь во взятии города. Варьируется лишь внешняя форма, скрывающая за собой одну и ту же глубинную структуру. Эта абстрактная структура, взятая в ее семан­тическом аспекте, и есть пропозиция. Пропозиция всегда предстает в сочетании с теми или другими коммуни­кативными ,,силами^и, придающими ей речевую целенап­равленность. Очевидно, хотя это и идет вразрез с обще­принятым мнением, что сами по себе пропозиции не бы­вают истинными или ложными, точно так же как они не бывают уместными, справедливыми, осуществимыми и т. п. Только в сочетании с определенными коммуникатив­ными „силами⁴⁴ они могут оцениваться как истинные, уместные или реализуемые» ^[55] (подробнее о концепции 3. Вендлера см. ниже).

Сама по себе мысль о том, что содержание суждения обладает известной степенью автономности от коммуни­кативной цели высказывания, выражалась логиками и лингвистами уже ранее, в связи с проблемой отношения суждения к разным типам предложейия — повествова- тельному предложению, вопросу и побуждению ^[56].

Таким образом, истинностное значение может харак­теризовать пропозицию, только если ей сопутствует ком­муникативная цель утверждения / отрицания, создающая суждение, т. е. требующая оценки содержания предло­жения по его соответствию или несоответствию фактам.

Суждение тем самым было восстановлено в своем преж­нем составе: ему был возвращен модус. Однако к нему уже не применялся термин «пропозиция». Выйдя из субъ­ективной сферы, этот термин больше в нее не вернулся. За обозначаемым им понятием закрепилась противопостав­ленность «пропозициональным отношениям», в том числе и модусу утверждения/отрицания, порождающему истин­ностное значение. Пропозицией стали называть семанти­ческую структуру, способную входить в модальную рам­ку.

Итак, понятие пропозиции прошло следующие этапы развития: 1) сначала оно соответствовало целостному суждению, как определенной форме мысли, состоящей из модуса утверждения и диктума; 2) затем оно было опре­делено как «объективированное» содержание мысли, от­деленное от субъективной модальности и непосредствен­но соотнесенное с обозначаемым «положением дел», как если бы постоянным спутником пропозиции был модус утверждения, а единственным ее назначением — «порт- ретирование», воспроизведение фрагментов действитель­ности, что позволяло пропозиции сохранить связь с ис­тинностным значением; 3) наконец, термин «пропозиция» был применен к значению той части любого предложения, той семантической структуре, которая способна соединять­ся с любым «модусом коммуникативной цели», т. е. с гла­голами, выражающими целенаправленность речевого акта.

* * *

В ходе обсуждения проблемы пропозиции, как можно было убедиться, обнаружились разногласия, отчасти свя­занные с трудностями четкого разграничения тех катего- рий, которые, казалось бы, столь явственно и очевидно различны, в частности, категорий языка и явлений дей­ствительности, единиц значения и двусторонних знаков.

В некоторых концепциях наблюдается тенденция к ос­лаблению наиболее фундаментального семиотического раз­личия между категориями языка и действительности: коннотацией и свойствами объектов, денотацией и клас­сом объектов. Это, по-видимому, обусловлено тем, что действительность фигурирует в семантических схемах не в ее «сыром» облике, а уже пропущенная через класси­фицирующую и абстрагирующую деятельность человече­ского сознания, отраженную и закрепленную в языке. Компоненты действительности, поэтому, непроизвольно «поднимаются» на уровень языка. Неясностью границы между языком и реальностью, как можно предположить, объясняется склонность ряда логиков, особенно К. Льюи­са, к «динамизированной» форме многих терминов (ср. денотация вместо денотат, сигнификация вместо сигни­фикат, десигнация вместо десигнат, классификация вме­сто класс), которые можно относить и к способности еди­ниц языка обозначать нечто реальное и само это «нечто», т. е. применять и к модели значения и к действительности. Неразграниченность категорий языка и действительности особенно заметна, когда речь идет о свойствах предметов и сигнификативном содержании слов (т. е. о 1-м и 3-м компонентах схемы) ^[57].

Очень часто приходится констатировать отсутствие необходимой дифференциации между «чистым» значением и двусторонним знаком. Эта тенденция, выявляющаяся в самих способах выражения и изложения, обусловлена тем, что категории значения, в том числе и семантика пред­ложения, всегда имеют некоторую (пусть условную) фор­му записи, без которой ими невозможно оперировать. Вследствие этого, они невольно мыслятся как двусторон­ние сущности. Поэтому, некоторые авторы, определяя пропозицию как значение предложения, в то же время пользуются такими терминами как «синтаксическая структура пропозиции», «значение пропозиции». В резуль­тате такого словоупотребления понятие пропозиции*'сме- шивается вновь с понятием предложения. Представляет­ся, что преодолеть эту тенденцию, в свое время приведшую к возникновению самого термина «предложение» в ре­зультате переноса обозначения содержания на обозначение формы, практически невозможно. Такого рода «переска­кивание» терминов с двусторонних единиц на их значение, со значения на форму и наоборот представляет собой характерную черту функционирования лингвистической терминологии ⁸⁴.

Пожалуй, самым больным местом семантических тео­рий предложения является проблема денотации (рефе­ренции). Пока еще не было предложено ни одного удовлет­ворительного решения этого вопроса (референтом пред­ложения считают в разных системах мир, факт, событие, истинностное значение). Трудности «подыскивания» пред­ложению адекватного денотата не случайны. Они вытекают из неорганичности понятия денотата и денотативных от­ношений для семантической структуры предложения. Дей­ствительно, указанные понятия были привнесены в се­мантическую модель предложения из модели значения имени, в которой денотации соответствует основная (пер­вичная) функция имени — функция называния (именова­ния) предмета, о котором делается сообщение. Различие между номинативным предложением Море {Это — море) и словом море в Море светилось состоит в нереферентности первого употребления и референтности второго. Внутри предложения Море светилось имя выполняет роль зна­кового заместителя предмета, о котором делается сооб­щение. Этот предмет представляет собой денотат имени «море». Предложение Море не выполняет функции суб­ституции по отношению к денотату: слово море указывает только на классификационно значимые черты соответ­ствующей реалии, не идентифицируясь с ней. Денотацией, таким образом, обладает субъект (шире, идентифицирую­щие имена), но не предикат предложения. В предложении, таким образом, денотат и сигнификат, т. е. функция н а- зывания и обозначения, образующие се-

мантическую структуру неактуализованного имени на­рицательного, «разведены» по разным составам: субъект в общем случае получает денотативное значение, предикат реализует свое сигнификативное содержание. Предложе­ние, выражающее конкретное суждение, поэтому лишено семантической гомогенности.

Применительно к целиком взятому предложению, се­мантика которого опирается на предикат, проблема дено­тации не находит естественного разрешения. Именно это объясняет изложенную выше точку зрения Льюиса (представляющую собой модификацию взглядов Фреге), согласно которой денотация предложения охватывает мир или является пустой. Такое ничем не ограниченное представление денотата предложения свидетельствует, как кажется, об избыточности понятия денотации для теории значения предложения. Введение этого понятия в семантическую модель предложения стирает различия между семантическими свойствами предложения и имени. Оно, кроме того, затемняет основную семантическую черту «классического» (т. е. двусоставного расчлененного) предложения, заключающуюся в его смысловой гетероген­ности, в семантической противопоставленности по «уровню значения» идентифицирующих имен и предиката.

Изложенный здесь взгляд не позволяет видеть в про­позиции семантически однородную единицу, соответст­вующую сигнификату предложения, обозначающую не­которое положение дел и соотносимую с субъективным модусом. То в природе языка, что в этом случае дает по­вод для выделения пропозиции, есть не более, чем специ­фика значения предикатов (в особенности многоместных), задающих определенную конфигурацию и семантические типы актантов (синтаксически связанных с предикатом имен). Между тем, понятие пропозиции чрезвычайно по­лезно в другом отношении: оно составляет ту основу, на которой держится здание пропозитивной семантики (см. ниже). В данной работе понятие пропозиции находит себе место прежде всего в этой функции. Для наших целей, поэтому, достаточно определить пропозицию как семан­тическую структуру, объединяющую денотативное и сиг­нификативное значения, из которых последнему принад­лежит центральная позиция.

Один из результатов развития логических идей, от­носящихся к значению предложения (пропозиции), мож-

но видеть в выделении его номинативного аспекта, или уровня смысла, в отвлечении от актуализирующих зна­чений, или модальных операторов.

Обращение к номинативному аспекту связано с зада­чей различения ложных и бессмысленных высказываний, а также с комплексом идей, касающихся синтаксических и коммуникативных преобразований предложений, не затра­гивающих пропозиции. Некоторые исследователи говорят о специфических для пропозиции категориях ^[58]. В этом же контексте был поставлен очень существенный для тео­рии синтаксиса вопрос о роли пропозиции в составе выс­казывания, а также о семантическом спектре сочетающих­ся с пропозицией глаголов пропозиционального отноше­ния.

Другим результатом развития логических концепций явилось введение функции утверждения в общий ряд с прочими видами коммуникативных «сил», вследствие чего истинностное значение, коррелирующее с утверждением, перестало считаться основным свойством пропозиции. Объединение утверждения с другими коммуникативными целями справедливо лишь отчасти. Утверждение по ряду черт существенно отлично от прочих коммуникативных заданий. Это отличие состоит в следующем. Только суж­дение, создаваемое отношением утверждения, допускает отвлечение от прагматического фактора. Нельзя обсуж­дать содержание таких речевых актов, как обещание, просьба, приказание, угроза, предупреждение и т. п. без­относительно к автору и адресату речи, но можно говорить о содержании утверждения, независимо от того, кем оно было сделано и к кому обращено. Приказ и просьба, угро­за и обещание бессмысленны, если они ни к кому не адре­сованы, утверждение может не иметь ни автора, ни адре­сата. Кроме того, отношение к действительности, характе­ризующее суждение, небезразлично и для других коммуни­кативных целей* при которых оно связано с «будущими мирами». Это как бы поднимает отношение утверждения над прочими коммуникативными «силами».

«Инструментальные» концепции языка

Если внимание школы «философии анализа», поста­вившей задачу исследования языка науки и его формали­зации, было сосредоточено на понятиях пропозиции и ее истинностного значения, на выяснении логических от­ношений между пропозициями, в частности отношений импликации, на возможностях сведения интенсиональных контекстов к экстенсиональным и т. п., то Оксфордская школа, обратившись к изучению обыденного языка и за­кономерностей его функционирования в естественных ус­ловиях коммуникации, а также к описанию норм речевого словоупотребления, включила в круг своих интересов субъективный аспект речи и собственно прагматический фактор: пропозициональные отношения, их взаимодей­ствие с пропозицией, ситуативные условия и цели комму­никации. «Мир» в этих новых теориях составляет уже не семантический субстрат пропозиции, а фактор, создающий ситуацию коммуникации и определяющий ее задачи. Ина­че говоря, мир вошел в эти концепции через человека.

Очень характерно, что, если представители школы ло­гического анализа подчеркивали объективный характер таких понятий как Begriff (Фреге), концепт (Рассел), составляющих семантическую основу высказываний, то теперь даже этому наиболее «объективному» компоненту значения предложения придается субъективная окраска. «Концепт, в том смысле, в каком я употребляю этот тер­мин, субъективен. Это умственное построение (mental capacity), принадлежащее определенному лицу» ^[59],— писал П. Гич, разъясняя отличие своих взглядов от взгля­дов логиков аналитического направления.

Утратило объективность, независимость от прагмати­ческого аспекта речи и понятие логического вывода. От­ношения импликации устанавливаются теперь не между пропозициями, а скорее между целостными высказывания­ми или высказываниями и включенными в них пропози­циями. Так, например, некоторые авторы считают, что вопрос Ты мог бы помочь мне? имплицирует просьбу По­моги мне! ^[60]. В этом случае речь может идти только об импликации (точнее, замене) одного коммуникативного намерения другим. Дж. Остин усматривает отношения импликации между пропозицией Идет дождь и высказы­ванием Я думаю (полагаю), что идет дождь^[61]. Имплика­ция в таком понимании составляет «условие доброй воли» речевой деятельности, а нарушение импликации указы­вает на отсутствие искренности, а не на отсутствие ис­тинности.

Вместо истинности предложения, таким об­разом, в центре внимания логиков и философов оказа­лась искренность высказывания (см. ниже).

Если раньше считалось более важным отношение пред­ложения к действительности, то теперь на первый план вы­двигается отношение высказывания к автору речи.

Позднее сам Остин уточнил и разъяснил особый вид импликации, который имеет место в подобных случаях: не «дождь идет» имплицирует «я полагаю, что идет дождь» (т. е. не «р q»), а утверждение р имплицирует в осо­бом смысле этого термина «я думаю, что р». Точно так же, как, задавая вопрос, говорящий дает понять, что он не располагает необходимой информацией, автор речи, ут­верждая что-либо, дает понять, что его слова соответствуют его образу мыслей. Высказывание Дождь идет, но я так не считаю не содержит явного противоречия. Оно скорее на­рушает молчаливое соглашение об употреблении языка в определенных ситуациях ^[62].

Й. Уетли называет такого рода отношения «обязатель­ством» (engagement). Ср. «А утверждает, что р» предпола­гает «А верит в то, что р»; «А просит X» предполагает, что «А нуждается в X»; «А нуждается в X» предполагает, что «А будет стремиться получить X»; «А говорит: «Я обещаю сделать это» предполагает, что «А намерен сделать это». Отношения обязательства лежат в основе нестрогих пра­вил (defeasable rules) приведенного выше типа ^[63].

Если соблюдение правил логического вывода обеспе­чивает семантическую корректность предложения, то соблюдение принципа искренности обеспечивает успеш­ное использование высказывания. Логические импликации определяют корректное мышление, а коммуникативные импликации — корректное поведение.

Таким образом, одним из следствий общего поворота интереса логиков к обыденному языку была субъективиза- ция и даже психологизация основного понятийного аппа­рата ^[64].

Посмотрим теперь на какую общую теорию опирался новый круг интересов, связанных с изучением языка.

Л. Витгенштейн, идеи которого, относящиеся ко второ­му периоду творчества, во многом определили воззрения Оксфордской школы, обратил внимание на недостаточ­ность подхода многих логиков и философов, ограничиваю­щих функции предложения лишь описанием факта, т. е. утверждением истинности или ложности пропозиции. Та­кой взгляд, сложившийся в процессе логического анализа языка науки, скользит мимо множественности орудий оби­ходной речи, мимо огромного количества существующих в ней разновидностей слово- и фразоупотребления. Отда­вать распоряжения, умолять, спрашивать и отвечать, благодарить, проклинать, поощрять, приветствовать, за­ниматься пересказом или пустой болтовней, высказывать предположение, отгадывать загадки, шутить, решать зада­чи, переводить, обучать языку и пр.— все это в той же мере создает факты нашей естественной истории как еда, питье, прогулки, игры и пр. ^[65]

Это положение составляет ключ к концепции, изло­женной в посмертно опубликованных «Философских ис­следованиях» JI. Витгенштейна. Оно определило понима­ние речи как компонента человеческой деятельности, а язы­ка как орудия, направленного на выполнение определен­ной задачи. Можно вообразить языки, приспособленные к достижению лишь некоторых целей,— писал Витген­штейн,— например, язык приказов или язык вопросно- ответного типа; причем, представить себе такой язык зна­чит в то же время представить себе определенную форму жизни ^[66].

Язык уподобляется Витгенштейном игре, высказы­вание же понимается как ход в этой игре, удовлетворяю­щий определенным конвенциональным правилам и вме­сте с тем связывающий «слово» и «дело», между которыми, как подчеркивал Витгенштейн, существует поразитель­ная согласованность. Под языковыми играми (language- games) Витгенштейн имел в виду все виды пользования языком (речью), прежде всего то целое, которое образует язык и действие. Мы вводим термин «языковая игра», писал Витгенштейн, чтобы подчеркнуть тот факт, что гово­рение есть часть деятельности, или форм жизни ^[67]. Эта идея переключила интересы логиков с пропозиции на гла­голы пропозиционального отношения, эксплицирующие инструментальный аспект высказывания. Сама по себе пропозиция, освобожденная от значения коммуникатив­ной цели, не составляет предложения нашего языка. Она не есть ход в языковой игре ^[68]. Интерес к деятельност­ной, инструментальной стороне речи отодвинул в концеп­ции Витгенштейна проблемы, касающиеся связи языка и мышления ^4в, с одной стороны, и отношения содержания предложения к действительности — с другой.

Любопытно, что Витгенштейн и его сторонники иллю­стрируя свое понимание языка, постоянно сравнивали его, подобно Соссюру, с игрой в шахматы. Однако, если для Соссюра существенным в этой аналогии было прежде всего то, что материальное воплощение шахматных фигур, их «субстанциональное содержание» безразлично для их иг­ровой ценности, чем подтверждалась, в частности, услов­ность связи между означаемым и означающим языкового знака, то Витгенштейн подчеркивал этим сопоставлением целеустремленность и регламентированность языка, его подчиненность набору конвенциональных правил. В пер­вом случае сравнение раскрывало сущность единиц язы­ка, во втором — принципы их функционирования.

После публикации работ «позднего» Витгенштейна сре­ди его последователей окончательно утвердилась идея о том, что только предложение имеет смысл, значение же слов производно от смысла предложения. Словари, тол­кующие значения слов, писал в этой связи Дж. Остин,— могут предложить нам только опору (aid) для понимания предложений, содержащих эти слова ^[69]. Под предложе­нием Витгенштейн понимал не абстрактную синтаксичес­кую структуру, не модель построения предикативных еди­ниц, а скорее высказывание, целеустремленный речевой акт. Если основной характеристикой предложения при­нято считать его отнесенность к действительности (преди­кативность), то основным свойством высказывания, вло- нимании Витгенштейна, является его направленность на достижение определенной цели. В высказывании, таким образом, следует видеть орудие, а смысл его искать в его употреблении.

Подобно тому, как предложение (пропозиция) в свое время свергло слово с главенствующих в логической се­мантике позиций, теперь оно в свою очередь было смещено высказыванием. На смену теорий пропозиции пришли тео­рии речевого акта (см. ниже).

Если ранее, как отмечалось, значение предложения моделировалось по аналогии со значением имени (терма), что послужило источником развития денотативных теорий значения предложения, то теперь, напротив, значение слова, в том числе и имени, определяется по аналогии со значением предложения (высказывания). Основные семан­тические свойства предложения начали считаться также наиболее существенными семантическими чертами слова.

Указанные выше признаки смысла предложения— подчиненность определенным правилам употребления и орудийность, целенаправленность — дали основание для формулирования концепции значения слова как его употребления. Почва для такого понимания значения, как уже говорилось, была подготовлена работами Фреге и Рассела. Последний писал: «Значение слова более или ме­нее неопределенно. Оно может быть вскрыто только путем наблюдений за его употреблением: употребление первич­но, значение же извлекается из него. Отношение значения слова к его употреблению сходно по своей природе с за­коном причинности. Человек, правильно пользующийся словом, может не сознавать его значения точно так же,

Kate правильйо Двйгайщайся йланета не знает ничего о За­коне Кеплера» ^[70].

Реплика JI. Витгенштейна «Не спрашивайте меня, что значит слово, спросите лучше, как оно употребляется» стала девизом философов-оксфордцев. В «Философских исследованиях» эта мысль облечена в следующую более осторожную форму: «Для обширного класса случаев — хотя и не для всех,— в которых мы пользуемся словами, значение слова можно определить так: значение слова есть его употребление в языке» ^[71].

Итак, значение слова понимается как его роль в выс­казывании, а не тот денотат, к которому оно относится. Витгенштейн прямо предостерегал против смешения зна­чения слова с носителем имени ^б0.

Теория значения тем самым теряет свой денотативный характер. Если в рамках логики анализа денотативная концепция значения применялась не только к именам, но и к предложению, то теперь, наоборот, коммуникативная теория значения была отнесена не только к смыслу выска­зывания, но и к значению входящих в него слов. Столь резкие колебания в построении семантических теорий, по- видимому,' вызваны тем, что категория значения считается единой и универсальной, независимой от уровня анализа и типа единиц. На лингвистической почве такого рода гомогенная теория, которая бы не делала принципиаль­ных различий между значением слова, предложения и высказывания, едва ли может оказаться эффективной: значение предложения не может описываться в тех же тер­минах, в которых описывается значение имени и, наоборот, значение имени не может описываться по той программе, по которой описывается смысл предложения. Значение прямо подчинено той функции, которую выполняет соот­ветствующая ему единица; оно формируется в зависимости от предназначения этой единицы. Поэтому, принципиаль­ные различия в коммуникативной функции слова, пред­ложения и высказывания не могут не соответствовать принципиальным различиям в их семантической струк­туре. Если учитывать лишь классические формы каждой из названных единиц языка, то можно считать, что для классического слова (будем считать им нарицательное имя)

Специфично НаЛйНйе в его семантической структуре поня­тийного содержания (сигнификата) и денотативной отне­сенности, или иначе, способности к называнию (именова­нию) и обозначению. Семантическая двучастность слова обусловлена его функциональной двойственностью, при­способленностью и к идентификации предмета речи, и к предикации; для предложения (пропозиции) характер­на семантическая гетерогенность его компонентов, один из которых соответствует уровню сигнификации (преди­кат), другие находятся на денотативном уровне (аргумен­ты, выполняющие функцию идентификации называемых ими предметов или событий), наконец, основной семанти­ческой характеристикой высказывания является указа­ние на коммуникативную цель, с которой применяется пропозиция.

В заключение этого раздела мы хотели бы подчерк­нуть, что для развития логических концепций значения характерна тенденция включать в определение этой ка­тегории те черты языка, которые принимаются в той или другой теории за доминанту. Поэтому нисколько не уди­вительно, что утвердившийся среди представителей Окс­фордского направления взгляд на язык как на орудие рег­ламентированной деятельности непосредственно отразил­ся на понимании категории значения.

Логико-философские теории речевого акта

Мысль о том, что речевая деятельность не должна про­тивопоставляться другим видам человеческих действий, сама по себе не нова. Она высказывалась, в частности, Гегелем ^б1. Изучая «Лекции по философии истории» Ге­геля, В. И. Ленин обратил внимание на следующее его определение: «Речи... суть действия, происходящие ме­жду людьми» и сделал к нему следующее примечание «следовательно, эти речи не болтовня» ^б2.

Советская психология и психолингвистика разраба­тываются на основе общей теории деятельности. «Внесение в психологическую науку категорий деятельности (Tatig- keit) в ее последовательно марксистском понимании,— пишет А. Н. Леонтьев,— имеет поистине ключевое значе­ние для решения таких капитальных проблем, как проб­лема сознания человека, его генезиса, его исторического и онтогенетического развития, проблема его внутреннего строения. Оно, наконец, единственно открывает возмож­ность создать единую научную систему психологических знаний» ^бз.

Деятельностный подход определяет также психолинг­вистические исследования, проводимые Н. И. Жинки- ным, А. Р. Лурия, А. А. Леонтьевым и другими учены­ми ^[72].

Стремление к синтезу теории действий и теории речи характерно и для многих других направлений мысли. Оно привело, в частности, к идее перформативных выска­зываний, выдвинутой видным представителем философии обыденного языка — Дж. Остином ^[73]. Предложения, на которые обратил внимание Остин, представляют собой не обычные сообщения, несущие некоторую информацию. Они скорее эквивалентны действию, поступку, опреде­ленной акции, иной раз чреватой серьезными последстви­ями. «То say is to do something» (‘Сказать что-либо значит совершить некоторый поступок’) ^[74] — писал Остин. В концепции Остина тем самым было снято резкое про­тивопоставление «слов» и «дел». Если обычно право счи­тать слова своими делами считалось привилегией писа­телей и поэтов ^[75], то теперь оно было признано за всеми людьми. Классическими примерами перформативных высказываний могут служить формулы объявления вой­ны, завещаний, клятв, присяг, слова обещания, вызовы на поединок, извинения и приглашения, предложения пари, формулы заключения сделок и соглашений. Словес­ные выражения, разумеется, могут повести к желаемо­му эффекту, только если соблюден ряд необходимых для этого условий, названных Остином «уловиями удачи» (happiness conditions).

Дж. Остин вывел перформативы из числа высказыва­ний, выражающих истинностное значение. Вместо истин­ности или ложности перформативные высказывания, как и всякий поступок, как любое целенаправленное дейст­вие, характеризуются свойством эффективности или не­эффективности, счастливого или несчастливого исхода, удачно сти или неудачно сти ^[76].

Итак, перформативные высказывания*обладают следую­щими отличительными чертами: 1) они ничего не конста­тируют, 2) они лишены истинностного значения, 3) их характеризует признак эффективности / неэффективно­сти; 4) они должны отвечать некоторой социально узако­ненной, общепринятой процедуре, церемониалу; 5) они неповторимы, единственны в своем роде, 6) классические перформативные высказывания содержат глагол в 1-м лице ед. числа, наст, времени индиктива актива.

Изучение перформативных высказываний и образую­щих их глаголов приводит Остина к определению струк­туры речевого акта. Совершить речевой акт, по Остину, означает: а) издать членораздельные звуки, относящиеся к определенному языковому коду, б) произнести некото­рое высказывание, построенное из слов данного языка с соблюдением правил его грамматики, в) употребить выс­казывание с определенным смыслом и референцией, т. е. придать ему значение ^[77].

Перечисленные ступени, однако, не исчерпывают про­цесса речеобразования. Всякое речение осуществляется с определенным намерением. Люди говорят для того, чтобы высказать свое суждение о чем-либо, дать совет, обещать или предложить что-либо, осудить или одобрить чей-либо поступок, убедить или разубедить в чем-нибудь собеседника, потребовать или выяснить что-либо. Целе­направленность превращает речение в иллокутивный (т. е. коммуникативный) акт (illocutionary act). Теорию ком­муникативных функций речи Остин назвал учением об «иллокутивных силах» (illocutionary forces) высказыва­ния ^[78].

Дж. Остин выделяет пять общих классов речевых актов, различающихся своей коммуникативной значимо­стью и близких к перформативам: 1) вердиктивы или «судейские акты» (verdictives), содержащие суждение о чем-либо; ср. я считаю, оцениваю, полагаю, нахожу и т.п.; 2) акты побуждения (exercitives); ср. я приказываю, со­ветую, побуждаю, отговариваю и т. п.; 3) акты обязатель­ства (commissives), ср. я обязуюсь, обещаю, даю слово, клянусь и т. п.; 4) формулы социального этикета, обычно выражающие реакцию на поведение других людей (beha- bitves); ср. поздравляю, прошу извинения, беру свои слова обратно, выражаю сочувствие и т. п.; 5) интродукции, эксплицирующие функцию реплики в коммуникации (ex­positives); ср. я отвечаю, возражаю, соглашаюсь и т. д. ^[79] Все перечисленные классы глаголов включают в свое значение признак произнесения, речевого выражения: «обещать» значит не только намереваться что-либо сделать, но и выразить свое намерение словесно, сообщить о нем. Эта черта отличает перформативы от других глаголов поля пропозиционального отношения.

В логико-философском течении мысли идеи Остина имели огромный резонанс ^[80].

Логики аналитического направления были поставлены перед задачей определения отношения перформативов к истинностному значению предложения. Этот вопрос обыч­но решается в духе «самоверификации»: перформативы за­числяются в категорию предложений, сам факт произне­сения которых обнаруживает их истинность или ложность (так называемые самоподтверждающие и самоопровер- гающие высказывания — selfverifying and selffalsifying sentence types — ср. я существую; все, произносимые мною предложения, начинаются с частицы «не»)^[81].

Но основное значение работ Остина состояло в том* что они стимулировали представителей Оксфордской шко­лы на поиск общей теории деятельности, включающей как теорию действия, так и теорию речи.

Подход к речи как одному из видов целенаправленной человеческой активности усилил интерес логиков и линг­вистов к конкретным целям коммуникации, а затем и к интенции, которая была отражена логиками не только в описании речевого акта, но и в определении таких об­щих категорий, как значение и референция (Г. Грайс ^[82], Дж. Сирль). Это очень хорошо видно при обращении к модели речевого акта, предложенной Дж. Сирлем.

Говорить, постоянно подчеркивает Дж. Сирль, значит быть занятым в подчиненной правилам форме интенцио- нального, т. е. сознательного и целенаправленного, по­ведения. Дж. Сирль, соединивший в своей концепции идеи речевого акта «позднего» Витгенштейна и Остина с понятием значения Г. Грайса в несколько уточненной версии, различает два типа правил, которыми руковод­ствуется человек в разных видах активности: регули­рующие и создающие, или конститутивные, правила. Первые вводят в определенное русло уже суще­ствующие до правил и независимо от них формы пове­дения.

К числу регулирующих относятся, например, прави­ла этикета. В отличие от них, конститутивные правила создают новые формы поведения, которые существуют только в силу наличия этих правил и не могут быть опи­саны безотносительно к ним. Правила любой игры имеют конститутивный характер. Говорение на языке понима­ется Сирлем как совершение речевых актов в соответст­вии с системой конститутивных правил и не может быть описано в отвлечении от них. Хотя между языком и игрой существует известная аналогия, эти два вида человече­ской активности весьма различны. Язык, в отличие от игры, наделен значением. В определении значения (име­ется в виду значение высказывания, или, точнее, рече­вого акта). Сирль, как уже отмечалось, опирается на кон­цепцию Грайса, эксплицитно связавшего значение с ком­муникативным намерением. Значение, по Сирлю, опреде­ляется намерением говорящего произвести иллокутивный эффект на адресата, заставив его признать свое намерение вызвать именно данный эффект ^[83].

В центре внимания Сирля находится речевой акт, представляющий собой единицу коммуникации. В рече­вом акте, по Сирлю, одновременно присутствуют три ас­пекта: 1) произнесение высказывания, или utterance act,

2) референция и предикация, соответствующие пропози­циональному акту, 3) реализация коммуникативного на­мерения, или иллокутивный акт.

Видя свою задачу в изучении речевых актов, Сирль подчеркивает вместе с тем отсутствие принципиального различия между изучением семантики предложения и смысла реальных актов речи. В первом случае в фокус внимания попадает аспект значения, во втором — употребление предложения в разных речевых ситуациях. Хотя в ряде случаев значение речевого акта больше, нежели значение предложения, говорящий всегда может полно и точно эксплицировать все, что он намерен сообщить своему собеседнику: whatever can be meant can he said ‘все что имеется в виду, может быть выражено словами^ ^[84]. Сирль называет эту формулу «принципом выразимости».

Содержание предложения составляет пропозиция. Сле­дуя взглядам К. Льюиса (см. выше), Сирль резко отли­чает пропозицию от функции утверждения. Пропозиция это то, что сообщается в акте утверждения. Утверждение (assertion), в отличие от пропозиции, представляет собой речевой акт, заключающийся в том, чтобы придать про­позиции истинностное значение (commit the proposition to the truth) ^[85]. В синтаксическом построении предложе­ния Сирль соответственно различает показатель пропо­зиционального содержания и индикаторы иллокутивной силы, создающей речевой акт. Последняя обычно выра­жается просодикой (ударением, интонацией) и перфор­мативными глаголами. Хотя часто пропозициональное содержание и иллокутивные силы получают совместную реализацию, в глубинной структуре их следует разделять.

Предметом исследования, предпринятого Сирлем, яв­ляются разные типы речевых актов — требование, совет, благодарность, утверждение, предупреждение, вопрос, приветствие, по здрав л ение.

Сирль формулирует несколько взаимонезависимых оснований для классификации речевых актов: намерение говорящего, соотносительное социальное положение го­ворящего и слушающего (ср. приказ и просьбу), различие в пропозициональном содержании, отношение обозначае­мого события к интересам собеседников (ср. жалоба, предупреждение, хвастовство пр.), психическое состоя­ние говорящего (ср. утверждение, предположение, уве­ренность и пр.), функция в коммуникации (ср. ответ, возражение, разъяснение и др.) ^[86].

Как можно заметить, Сирль широко пользуется кри­териями, относящимися к прагматическому аспекту речи. Тенденция производить систематизацию речевых актов, опираясь на классификацию тех ситуаций, в которых они могут быть уместно употреблены, является характерной чертой теорий речевой деятельности, стимулированных мыслями и наблюдениями Витгенштейна ^[87].

Описывая акт обещания, Дж. Сирль обращает внима­ние на необходимость соблюдения следующих условий. Для того, чтобы дать обещание согласно конвенциональ­ной процедуре, нужно чтобы говорящий выразил соответ­ствующую пропозицию, обозначив в ней свое будущее действие, и чтобы оно было желательно для адресата речи (этим обещание отличается от угрозы и предупреждения). Предполагается, что говорящий не совершил бы обещан­ного, не связав себя словесным обязательством. Таковы предварительные условия, или коммуникативные пресуп­позиции, обещания.

Давая обещание, говорящий выражает свое подлинное намерение совершить желательный для адресата посту­пок, что составляет «условие искренности» описываемого речевого акта. Сам говорящий сознает, что слова обеща­ния налагают на него известное обязательство и намерен­но доводит это до сведения адресата. Эту последнюю черту Сирль считает основной характеристикой акта обеща­ния ^[88].

Идеи Дж. Остина нашли отклик не только среди ло­гиков и философов, но и среди лингвистов разных на­правлений. Они оказались близки Э. Бенвенисту, который уже раньше (в статье 1958 г. ^[89]), обсуждая субъективный аспект языка, обратил внимание на разную природу выс­казываний типа Я клянусь (обещаю, даю гарантии и пр.) и Он клянется (обещает, дает гарантии и пр.). В первом случае имеет место сам акт клятвы (соотв. обещания, га­рантирования), а во втором — сообщение о подобного рода акте. Чтобы показать близость мыслей французского ученого идеям Остина, приведем следующий отрывок из упомянутой публикации: «Таким образом, я клянусь яв­ляется формой с особой значимостью, поскольку она свя­зывает произносящего клятвой. Здесь высказывание есть одновременно выполнение: „клясться⁴⁴ состоит именно в произнесении я клянусь, благодаря чему ego ^ся⁵ и оказы­вается связанным клятвой. Высказывание я клянусь есть сам акт принятия на себя обязательства, а не описание выполняемого мною акта» ^[90].

Э. Бенвенист заключает статью следующей рекоменда­цией: «Многие понятия лингвистики, а возможно, и пси­хологии предстанут в ином свете, если восстановить их в рамках речи, которая есть язык, присваиваемый говоря­щим человеком, а также если определить их в ситуации межсубъектности (intersubjectivite), которая только и делает возможной языковую коммуникацию» ^[91].

Концепция Остина была использована и в генератив­ной теории. Основываясь на особенностях поведения ана- форическиХ месїОимений, наличии подчиненных и сочи­ненных предложений, соотносимых с глаголом говорения (утверждения), и некоторых других фактах английского языка (всего приводится 14 доводов), Дж. Росс предло­жил ввести в глубинную структуру английских повество­вательных предложений перформативную интродукцию Я говорю тебе, что..., подчиняющую себе в качестве вы­шестоящего предложения собственно сообщение. В заклю­чение Росс приходит к выводу, что перформативный ана­лиз должен быть распространен на все виды высказы­ваний ^[92].

После публикации статьи Росса термин ,,перформатив" закрепился в работах генеративного направления за гла­голами говорения.

В этом же русле развивались идеи английского лингви­ста П. Сюрена, по мнению которого в глубинной струк­туре каждого предложения должен присутствовать один перформатив, обнаруживающий коммуникативную целе­направленность высказывания (a performative semantic feature of entertainment) ^[93].

Интерес к структуре речевого акта, стимулированный работами Остина и Сирля, привел некоторых генерати- вистов к более тщательному изучению речевой деятель­ности. Так, Д. Гордон и Дж. Лаков сделали попытку сформулировать постулаты разговорной речи. К их чис­лу авторы отнесли условие искренности, предъявляемое коммуникацией как к говорящему (speaker based sincerity condition), так и к адресату речи (hearer based sincerity condition), условие разумности (reasonableness condition) и принцип сотрудничества (cooperative principle), (выра­жающийся в презумпции полноты информации, сообщае­мой говорящим ^[94].

Идея целенаправленного речевого акта, важная для современных концепций, связывающих речевую .дея­тельность с другими видами активности, побудила обра­тить более пристальное внимание на речевой подтекст, которому соответствуют истинные цели сообщения, т. е.

на те случаи, когда говоря одно, имеют в виду совсем другое. Д. Гордон и Дж. Лаков считают этот принцип од­ной из общих характеристик разговора. Они стремятся установить регулярные соотношения между прямым и косвенным (истинным) значением диалогических реплик. Сформулированные выше общие принципы разговора проливают свет на сдвиги коммуникативной цели пред­ложения относительно его формально-грамматической структуры. Так, всякое утверждение искренности гово­рящего, т. е. введение перформативов желания, мнения и намерения, адекватно соответственно просьбе, утверж­дению, обещанию. Ср. Я хочу, чтобы вы открыли окно = = откройте окно; я думаю, что пора идти домой = пора идти домой; я намерен вернуть свой долг = я обещаю вер­нуть свой долг. Вопросы касательно искренности адресата речи также регулярно получают косвенные коммуника­тивные значения. Ср. Вы не думаете, что пора идти до­мой? = пора идти домой.

Подобное употребление отвечает тому, что авторы на­зывают «постулатом смягчения коммуникативного наме­рения» (softened-suggestion postulate).

Существует много регулярных соответствий между косвенным смыслом высказываний и особенностями его структуры. В тех случаях, например, когда вопрос о при­чине некоторого действия скрывает за собой упрек или от­рицательную оценку этого действия, он обычно содержит глагол в инфинитиве, а не в изъявительном наклонении. Предложение Why paint your house purple? ‘Зачем красить дом в яркокрасный цвет?^; недвусмысленно. Оно может быть понято только как выражение осуждения или как тре­бование оправдания^[95]. Употребление please в препозиции к любому предложению свидетельствует о том, что оно, независимо от своего грамматического построения, за­ключает в себе просьбу.

Особенно интересен вопрос о том, при каких условиях перформативный глагол, сдвинутый в зависимую пози­цию (embedded performative), сохраняет свою силу. Ав­торы отмечают, что, например, просьба о разрешении про­изнести перформатив адекватна самой перформативной акции. Вопрос Могу ли я сказать Вам, что люблю вас! равносилен любовному признанию.

Приведенные правила определяют выбор семантиче­ской интерпретации предложения с тем или другим бук­вальным (прямым) содержанием. Механизмы, снимающие двусмысленность высказывания, как бы аннулирующие их прямое значение, могут оцениваться как грамматика речи, надстраивающаяся над грамматикой языка.

Таким образом, была поставлена задача последователь­ного и систематического изучения коммуникативного зна­чения высказывания, его взаимодействия с грамматиче­ским строением предложения и коммуникативной ситуаци­ей. 0#Дюкро полагает, что семантическое описание языка должно позволить вывести коммуникативную значи­мость высказывания, если даны обстоятельства, в кото­рых оно было произнесено. Он предлагает разделить семантическое описание языка на два компонента: соб­ственно лингвистический и риторический. В риторическом разделе семантики, по мысли Дюкро, должны быть даны правила определения эффективного (актуального) смысла высказывания, в том числе и его «второго смысла» (подра­зумеваемого) ^[96].

* * *

Итак, если для логики анализа смысл предложения считался категорией объективной, а его истинность неза­висимой от прагматического фактора речи, то передви­жение интереса от предложения к высказыванию, от языка к речи вообще и речевому акту в частности, от пропо­зиции к пропозициональному отношению, от мира к че­ловеку, от семантики к прагматике привело к тому, что вместо объективного принципа истинности предложения в центре внимания логиков оказался субъективный прин­цип искренности высказывания. Другими словами, по­нятие истинности сместилось и было отнесено не к про­позиции, а скорее к глаголам «иллокутивных сил», вво­дящим пропозицию. Верификация высказывания стала проходить не только путем обращения к внешнему миру или применения правил логического вывода, но и через выяснение «истинных» мыслей, чувств и намерений гово­рящего, т. е. путем обращения к его внутреннему миру.

Искренность ведь есть не что иное, как субъективная (психологическая) истинность. Ср. Я искренне думаю, что ты честный человек = я поистине думаю, что ты честный человек. Апелляция к психике говорящего в качестве критерия истинности высказывания, впрочем, вполне уместна, когда сообщаемое содержится в глаголе пропо­зиционального отношения, а не в пропозиции, которую он вводит.

В целом можно констатировать, что теория иллокутив­ных сил, выдвинутая Остином и разработанная Сирлем, заставила обратить более непосредственное внимание на значение, употребление и принципы описания глаголов, выражающих отношение к пропозиции говорящего и ее отношение к адресату речи. В лингвистике, в которой изу­чение коммуникативных целей 'предложения обычно ограничивалось повествовательными, вопросительными и повелительными предложениями, к идее пропозицио­нального отношения близко подошел Ш. Балли в своей теории эксплицитной модальности, основанной на идее модуса и диктума средневековых логиков ^[97].

Глаголы пропозиционального отношения и интенсиональность

Выше были коротко изложены причины интереса представителей Оксфордского направления к глаголам пропозиционального отношения. И это не первый случай обращения логиков к данной проблематике. Далекие ис­токи идей особого статуса в языке глаголов пропозицио­нального отношения можно видеть в разделении физи­ческих и ментальных актов в концепциях схоластов. Фо­ма Аквинский, например, писал в «Summa Theologiae». Duplex est actio: una, quae transit in exteriorem materiam ut calefacere et secare; alia, quae manet in agente, ut in- telhgere, sentire et velle ‘Действия бывают двух родов: одни, такие, как нагревание и резание, направлены на внешнюю материю; другие, такие, как понимание, чувст- бование и желайие, осуществляются внутри агента* ^[98]* Если физическое действие вызывает изменения в объекте, то психологические процессы скорее связаны с изменения­ми в субъекте.

Мысль о своеобразии ментальных актов и, следова­тельно, семантической специфике обозначающих их глаго­лов легла в основу концепции интенсиональных преди­катов и интенсиональных предложений, обновленной и введенной в обиход современной -логики Ф. Брентано, понимавшим под интенсиональностью то формальное свойство, которое присуще описанию психологических событий и состояний. Объект интенсиональных глаголов обладает ментальным существованием. В этом смысле он противостоит реальному объекту.

Интенсиональные глаголы естественно сочетаются с пропозицией и ее эквивалентами (см. подробнее в главе «Закономерности формирования семантической структуры предложения»), т. е. фигурируют в двуглагольном (дву­предикатном) предложении, на что обращал внимание и Б. Рассел ^[99].

Критерий двуглагольности не может однако быть до­статочным для выделения интенсиональных предикатов, поскольку ему удовлетворяют также предложения с мо­дально-вспомогательными и фазовыми глаголами ^[100].

Поэтому были предложены три дополнительных крите­рия интенсиональности. Первый и основной из них сос­тоит в следующем: предложение Q, содержащее Р, интен­сионально, если ни Q, ни не-Q не имплицирует ни Р, ни не-Р. Например, ни одно из контрадикторных предложе­ний Я просил тебя вернуть кольцо и Я не просил тебя возвращать кольцо не имплицирует ни предложение Ты вернул кольцо, ни его отрицание Ложно, что ты вер­нул кольцо.

Этот критерий, однако, выводил из числа интенсио­нальных глаголы знания, что казалось многим логикам нежелательным. Для того, чтобы этому воспрепятство­вать, прибегают к дополнительному (второму) критерию, основанному на идее референтной затемненности Куай­на. Пусть Е — предложение идентификации формы «А = В». Члены этого равенства, А и В, входят в пред­ложения Р и Q, в которых они находятся в одинаковой позиции. Предложение Р следует считать интенсиональ­ным, если Е и Р совместно не имплицируют Q. Например, из двух следующих предложений Цицерон есть Туллий и Джон знает, что Цицерон был убит не вытекает, что Джон знает, что Туллий был убит.

. Если в качестве объекта глагола употреблена не про­позиция, а субстантивное выражение (имя нарицательное); то глагол следует считать интенсиональным, если ни по­ложительная, ни отрицательная форма этого предложе­ния не имплицирует факта существования предмета, обоз­наченного именем. Так, ни утверждение Диоген искал честного человека, ни контрадикторное предложение Ложно, что Диоген искал честного человека не имеют своим следствием истинность суждения о существовании иско­мого человека. Таким образом, контекст Диоген искал честного человека относится к числу интенсиональных, в то время как Диоген сидел в бочке к этой категории не принадлежит ^[101].

Чисто логический интерес к глаголам пропозицио­нального отношения связан также с задачей создания теории истинности для естественных языков. Эта линия развития может быть проиллюстрирована работами JI. Карттунена, посвященными соотношению между зна­чением пропозиционального глагола и истинностным зна­чением вводимой им объектной пропозиции ^[102]. JI. Карт- тунен выделил группу предикатов (он назвал их имплика- тивными), влияющих на истинностное значение зависимой от них пропозиции. Импликативные глаголы могут быть разбиты на следующие семь групп.

1) Фактивные глаголы, истинностное значение кото­рых не отражается на истинностном значении пропози­ции; последняя всегда истинна:

Я сожалею, что пришел )

_ }-+■ Я пришел

Я не сожалею, что пришел)

2) Импликативные глаголы, истинностное значение которых одинаково с истинностным значением пропозиции:

Мне удалось решить задачу ->• Я решил задачу

Мне не удалось решить задачу Я не решил задачи

3) Глаголы отрицательной импликации, обусловли­вающие обратное истинностное значение объектной про­позиции :

Он отказался помочь Он не помог

Он не отказался помочь Он помог

4) Глаголы каузации (si-verbes), только позитивная форма которых имплицирует истинностное значение про­позиции:

Петр заставил меня остаться дома —Я остался дома

Отрицательная форма глаголов этой группы нейтральна к истинностному значению объектной пропозиции. 'Из предложения Петр не заставлял меня оставаться дома нельзя сделать определенных выводов о последующем событии.

5) Глаголы отрицательной каузации, положительная форма которых имплицирует истинность отрицательной формы объектной пропозиции: і

Он удержал меня от совершения этого поступка — ->■ Я не совершил этого поступка

Отрицательная форма глаголов этой группы лишена им­пликаций.

6) Модальные глаголы (seulement-si-verbes), отри­цательная форма которых имплицирует отрицательную форму объектной пропозиции:

У меня не было возможности поехать в Крым —Я не поехал в Крым

Положительная форма этих глаголов не имплицирует ни истинности, ни ложности объектной пропозиции.

7) Отрицательно-модальные глаголы, отрицательная форма которых имплицирует истинность объектной про­позиции:

Петр не колебался назвать (без колебаний назвал) мо­лодого человека лжецом —>■ Петр назвал молодого человека лжецом.

Положительная форма глагола hesitate ‘колебаться⁵ (он один образует данную группу) не имплицирует истинност­ного значения зависимой пропозиции.

Сформулировав приведенные простые правила импли­кации, JI. Карттунен применяет их к усложненным це­почкам пропозициональных глаголов. Так, по правилам импликации предложение Bill did not have the foresight not to force Mary to prevent Sheila from having an oppor­tunity to try that new detergent ‘Билл не был достаточно предусмотрителен, чтобы не заставлять Мери удержать Шейлу от того, чтобы она воспользовалась возможностью испробовать это новое очищающее средство⁵ позволяет заключить Sheila did not try that new detergent ‘Шейла не испробовала этого нового средства^{5 85}.

Отрицание является не единственным фактором, влия­ющим на импликативную способность пропозициональных глаголов. Совершенно аналогичный эффект имеет видо­вое значение нерфективности / неперфективности дейст­вия. Ср. Я мог прийти импликационно нейтрально, а Я смог прийти имплицирует истинность зависимой про­позиции ^[103].

Таким образом, то что в теории речевой деятельности рассматривалось в ракурсе последствий речевого акта (ср. перлокутивный эффект речи, по Дж. Остину), с соб­ственно логистических позиций оценивается как про­блема истинности, извлекаемой из высказывания пропози­ции, т. е. в связи с законом логического вывода.

* * *

Итак, в основе выделения глаголов пропозициональ­ного отношения лежит фундаментальное для понимания структуры высказывания деление глаголов (предикатов) на две категории — глаголы со значением механического действия и глаголы, обозначающие ментальные акты, или, иначе, глаголы, обозначающие «внешнюю» и «внут­реннюю» деятельность человека. Представители разных логических школ и направлений разными путями и в разных целях шли к установлению и обоснованию этого различия.

Схоластам оно было нужно для различения действий, замкнутых в субъекте (actio manens in agente) и действий, переходящих на объект (actio transiens in materiam ex- teriorem). Разграничение интенсиональных и неинтенси­ональных предикатов имело своей целью также разли­чение интенсиональных и неинтенсиональных объектов, т. е. объектов, имеющих ментальное и реальное существо­вание.

Представители школы логического анализа, а также модальной логики, которых прежде всего занимала проб­лема пропозиции и ее истинностного значения, интересо­вались глаголами пропозиционального отношения по­стольку, поскольку, входя в сочетание с пропозицией, они влияют на ее истинностное значение, а, следовательно, и на процедуру логического вывода. Кроме того, эти гла­голы определенным образом воздействуют и на правила референции имен, создавая так называемые косвенные контексты (подробнее см. в гл. III. «Элементы теории ре­ференции»). В этой версии, как и в концепции модальной логики, психологические предикаты объединяются с соб­ственно модальными значениями.

Перенос центра тяжести на изучение и моделирование речевой деятельности привел к противопоставлению гла­голов, обнаруживающих коммуникативное задание, и объективно значимой части предложения, т. е. пропози­ции.

В концепции Остина, пришедшего к выделению комму­никативных целей от идеи высказывания - поступка, это противопоставление приняло форму различения ил­локутивных сил и локуции.

Последующее стремление к демодализации пропози­ции, естественно, вело к расширению ее противочлена, вбирающего в себя все категории модальности. Можно было бы, пожалуй, утверждать, что общей тенденции раз­вития логических идей отвечает постепенное смещение разделителя вправо по шкале семантического содержания высказывания, на левой стороне которой сосредоточены субъективные категории, а на правой — объективное со­держание. Иначе говоря, намечается обеднение понятия пропозиции, превращающегося в чисто реляционную ка­тегорию, и обогащение понятия модального компонента высказывания (см. выше).

В логических концепциях структуры предложения, таким образом, сложились следующие противопоставле­ния: модус — диктум, интенсиональный глагол — интен­сиональный объект, иллокутивный глагол — локуция, модальный компонент — пропозиция.

Взаимодействие пропозиции и предикатов пропозиционального отношения

Дальнейшая эволюция логических идей пропозиции и глаголов пропозиционального отношения характеризует­ся попытками обследовать и описать языковые формы, соответствующие этим понятиям, путем применения лингвистических, в частности трансформационных, ме­тодов. Целью такого анализа является определение свя­зи между пропозицией и значением коррелирующего с ней глагола пропозиционального отношения, т. е. изуче­ние этих дополняющих друг друга категорий в их взаи­модействии.

3. Вендлер, включив перформативы в категорию про­позициональных глаголов, связал изложенную выше кон­цепцию речевой деятельности с теорией пропозиции и глаголов пропозиционального отношения. Проанализи­ровав формальные характеристики английских пропози­циональных глаголов (их способность употребляться в прогрессивных временах, значение, принимаемое в 1-м

Лйце наст, времени, и др.), 3. Вендлер разбил их на три группы: 1) перформативы (перфективные глаголы, есте­ственно употребляющиеся в 1-м лице наст, времени — я приказываю, я обещаю, я сообщаю и пр.); 2) глаголы про­позиционального свершения (перфективные глаголы, употребление которых в 1-м лице наст, времени требует контекстуальных уточнений — я никогда ничего не решаю сам); 3) глаголы пропозиционального состояния (непер­фективные глаголы, допускающие свободное употребле­ние в 1-м лице наст, времени — я думаю, я нахожу, я сомневаюсь).

Далее каждый из этих классов делится на группы в зависимости от структуры подчиненной им пропозиции ^[104]. Формальная классификация пропозициональных глаголов Вендлера почти полностью совпала с интуитивной систе­матизацией материала в книге Дж. Остина, за тем лишь исключением, что глаголы побуждения (exercitives) были разбиты Вендлером на две группы: собственно глаголы побуждения и глаголы «назначения» (operatives). Послед­ние, в отличие от первых, управляют пропозицией со свя­зочным глаголом становления. Ср. во французской вер­сии: Je vous designe pour que vous deveniez candidat = = Je vous designe pour devenir candidat ^[105].

Все пропозициональные глаголы, по Вендлеру, соот­носятся с конструкциями, соответствующими в явной или неявной форме неполной номинализации предложе­ния, т. е. такой степени его субстантивации, которая не исключает соединения с «иллокутивными силами», и в частности, с модальностью утверждения. Здесь необхо­димо остановиться на теории номинализации, разработан­ной Вендлером и составляющей основу его лингвистиче­ских взглядов ^8в. Именно внутри этой теории сформиро­валось выдвигаемое им понятие пропозиции. Вендлер делит номинализации предложения (nominals) на два клас­са — полные и неполные (perfect and imperfect nominals).

Различение тех й других осуществляется по формальным чертам, а именно по тому, в какие контексты они способ­ны входить. Те семантические разновидности предложе­ний, в которые могут включаться номинализации, Вендлер называет «контейнерами» (англ. container, фр. receptacle). Между теми и другими — номинализациями и «контейне­рами», или «футлярами»,— имеются известные структур­ные и семантические соответствия. Предложение-футляр предрасположено к принятию лишь определенных видов номинализации. Так, полные номинализации вводятся такими глаголами как видеть, смотреть, наблюдать, лю­бить (в значении «нравиться»), чувствовать и пр. Ср. Мы наблюдали за полетом самолета; /7 люблю шум дождя; Я чувствую прилив бодрости. Полные номинализации охотно сочетаются с предикатами типа иметь место, происходить, длиться, начинаться, с предикативными при­лагательными — медленный, внезапный, бурный, длитель­ный, с существительными в функции сказуемого — собы­тие, процесс. Ср. Завоевание Европы германскими племе­нами происходило долго и мучительно / было длительным / было большим историческим событием / оказало огром­ное влияние на историю многих народов.

Неполные номинализации зависят от глаголов речи и мышления, т. е. глаголов, выражающих отношение ут­верждения (сказать, упомянуть, утверждать, думать, считать, отрицать, подтверждать и пр.). В постпози­ции к ним могут стоять такие предикаты, как возможно, истинно, правда, ложь, факт, результат чего-либо и т. п. Ср. Я утверждаю, что германцы завоевали почти всю Европу; То, что германские племена завоевали почти всю Европу,— факт / правда / невероятно /, результат разложения Римской империи и пр.

Предложения, включающие полные номинализации, Вендлер характеризует как «тесные контейнеры» (tight containers), предложения, допускающие в своем составе неполные номинализации, могут быть названы «свобод­ными контейнерами» (loose containers). Последние легко сочетаются и с именами действия (т. е. формально полны­ми номинализациями), напоминая гостеприимных хозяев.

Выделение двух типов номинализаций имеет непосред­ственное отношение к разработке концепции пропозиции, в частности к определению объема этого понятия. 3. Венд­лер называет пропозицией абстрактную единицу, обра­зуемую перифрастическим набором неполных номинали- заций и репрезентируемую любым членом этого набора ^[106]. Пропозиции, по Вендлеру, соответствует конструкция, способная соединяться с глаголами пропозиционального отношения, в частности характеризоваться параметром истинности (см. подробнее выше).

Формальное разграничение между типами номинали- заций весьма неустойчиво, причем, по наблюдениям Вен­длера над синтаксисом английского языка, полные номи- нализации могут фигурировать как в тесном, так и в сво­бодном контейнере, но не наоборот (т. е. неполные номи- нализации не входят в тесный контейнер). Отсутствие однозначного отношения между формой и функцией но- минализаций может повести к созданию двусмысленных высказываний. Так, англ. John’s singing of the Marceil- laise surprised me букв. ‘Пение Джоном Марсельезы пора­зило меня* имеет следующие два прочтения: 1) тот факт, что Джон пел Марсельезу, поразил меня; 2) то, как Джон пел Марсельезу, поразило меня ^[107]. В русском языке приведенному содержательному различию соответствует различие между придаточными, вводимыми при помощи союза что,— с одной стороны, и придаточными, начинаю­щимися с относительных местоимений как, когда, где и пр. — с другой.

Попадая в «свободный» контейнер, имя действия скрывает за собой значение, свойственное неполным но- минализациям предложения. Высказывание Поражение этой команды маловероятно должно прочитываться так: «То, что эта команда потерпит поражение, маловероят­но». Наблюдения над русским синтаксисом свидетель­ствуют о том, что в определенных условиях актуализации предложения можно констатировать и обратное явле­ние: предложение с глаголом в личной форме способно не только передавать суждение, но и служить наимено­ванием события, квалифицируемого по способу проте­кания, временным и локальным параметрам. Так, если в русском предложении выделены в качестве ремы об­стоятельства, то коррелятивная им пропозиция не вы­ражает суждения, а идентифицирует событие. Ср. Мы работали. Работали мы // в Заполярье. Работали И под руководством одного опытного геолога. Логически правильное (хотя и громоздкое) изложение должно было бы быть следующим: Мы работали. Наша работа имела место в Заполярье. Наша работа в Заполярье проходила под руководством одного опытного геолога.

Русский язык, в котором развита система подвижного актуального членения, осуществляемого средствами ин­тонации и порядка слов и обусловливающего мобиль­ность отрицания, избегает номинализаций в функции субъ­екта высказываний, выражающих суждения второй сте­пени. Поэтому в нем сообщения о событиях часто оформля­ются одинаково с сообщениями о предметах, а суждения об объектах действия сохраняют структуру предложений, выражающих суждения о субъекте. Иными словами, в русском языке коммуникативная реорганизация предло­жения не разрушает его грамматической структуры, но­вое добавляется к данному, не трансформируя его. Этот принцип коммуникативной организации предложения может быть назван аддитивным. Следует попутно заметить, что в теории актуального членения недостаточ­но эксплицируется мысль о том/что изменение ремы ведет обычно к принципиальным изменениям в семантике те­мы. Так, актуализация обстоятельств не может не сопро­вождаться преобразованием предметного субъекта в со­бытийный.

Соблюдение аддитивного принципа построения текста отвечает в то же время тенденции к односубъектности повествования как определенному стилистическому при­ему. Ср. следующие две возможности построения текста: 1) Алеша полюбил Веру. Он полюбил ее с первого взгляда. Он полюбил ее всей душой. Он любил ее беззаветно. Он любил ее безответно; 2) Алеша полюбил Веру. Его любовь возникла с первого взгляда. Его любовь была беззаветной. Вера не отвечала ему взаимностью.

Теория полных и неполных номинализаций 3. Венд- лера перекликается с идеей фактивных и нефактивных глаголов, сформулированной П. и К. Кипарскими^[108] и сочувственно принятой многими лингвистами^[109]. На-~ блюдая, как и Вендлер, за английскими субъектными и объектными придаточными и их возможными преобразо­ваниями, Кипарские обратили внимание на зависимость их формы от семантического класса сказуемого. К группе предикатов, названных авторами фактивными, от­носятся такие, как быть странным, трагическим, волну­ющим, идти в счет, иметь значение, играть роль, быть достаточным, забавлять и т. п. В группу нефактивных предикатов входят: казаться, представляться, оказывать­ся, быть возможным, истинным, ложным и т. п. При фактивных предикатах субъект может вводиться словами mom факт, что..., иметь форму герундия и имени каче­ства или действия. Нефактивные предикаты допу­скают инфинитивный субъект и не терпят выноса прида­точного на первое место.

Столь же явственно различается синтаксическое пове­дение придаточных дополнительных, мотивирующее раз­деление переходных глаголов на фактивные (сожа­леть, принимать во внимание, забывать, помнить и др.) и нефактивные (предполагать, утверждать,

заключать, воображать, думать и пр.). Структурное различие соотносится с определенным содержательным различием, которое состоит в том, как полагают авторы, что фактивные предикаты имплицируют истинность при­даточного предложения, в то время как нефактивные гла­голы лишены этой импликации. Предложение Странно, что идет дождь естественно только в условиях дождя, а утверждение Полагаю, что идет дождь может быть сде­лано при любой погоде. В первом случае сообщаемое за­ключено в предикате странно. Ситуация дождя не делает это предложение истинным, хотя и составляет необходи­мое условие его включения в коммуникацию. Во втором случае сообщение касается выпадения осадков и их от­сутствия довольно, чтобы предложение оказалось лож­ным.

Авторы, таким образом, различают 1) пропозиции, ко­торые говорящий утверждает как истинные (при нефак­тивных глаголах), и 2) пропозиции, истинность которых принимается говорящим как данное, как исходный пункт сообщения. Фактивность связана с пресуппози- ц и е й истинности, а нефактивность с утвержде­нием истинности. Кипарские соотнесли возможные различия в актуальном членении сложносубъектных и сложнообъектных предложений с семантикой пре­дикатов.

Соединив идею фактивности с теорией пресуппозиций, Кипарские предположили, что в пресуппозицию утверж­дения может входить только обозначение факта. Представ­ляется, что суть дела здесь скорее в другом: пресуппози­цию утверждения может составить обозначение события, уже введенного в качестве предмета речи, темы. Ср. Прошу тебя принять участие в дискуссии. Твое выс­тупление будет встречено сочувственно / совершенно необходимо / могло бы убедить многих. В первом предло­жении сообщается о желательности некоторого действия (выступления адресата речи), которое тем самым полу­чает «мандат» на занятие субъектной позиции. Во вто­ром предложении делается утверждение о некоторых свой­ствах или возможном эффекте предполагаемой акции. Когда речь идет о вероятном или желательном действии, полная номинализации субъектного придаточного (твое выступление), которая обычно применяется для обозна­чения факта, уравновешивается модальным предикатом, указывающим на гипотетический характер обсуждаемого события.

Несовершенность действия, служащего темой сообще­ния, нередко эксплицируется в условном придаточном предложении. Ср. Е с ли ты п р и д е ш ь, все будут этому рады (этому = твоему возможному приходу); если ты опоздаешь, это всех огорчит (это = = твое возможное опоздание).

Некоторые логики и лингвисты (И. Хинтикка, Дж. Морган, M.-JI. Риверо, JI. Карттунен и др.) говорят в подобных случаях о «возможных мирах», образуемых несовершенными событиями, и о создающих эти миры предикатах (world-creating verbs) ^[110].

Из сказанного следует, что полная номинализации и прономинализация предложения скрывает за собой не только его номинативный аспект, но и модальное значение предшествующего сообщения, его коммуникативную направленность, эксплицитно или имплицитно передавае­мую глаголом пропозиционального отношения. Ср. При­ходи завтра. Твой приход всех обрадует. Сочетание твой приход, выступающее здесь в качестве определенной дес­крипции (т. е. имени нарицательного, обладающего еди­ничной референцией), должно прочитываться как «при­ход, о котором я тебя прошу».

Категория определенности слова или словосочетания, т. е. его отнесенность к конкретному предмету, лицу или событию, обычно опирается на имплицитные ограничи­тельные придаточные, извлекаемые из предтекста или си­туации. Применительно к конкретным существительным это убедительно показал 3. Вендлер ^[111]. Ср. Девочка уви­дела кота. Кот (которого увидела девочка) был черный. Ограничительное придаточное строится на базе сказуе­мого предшествующего сообщения.

Определенная дескрипция, обозначающая событие, также поддерживается рестриктивным придаточным, причем последнее создается на основе пропозициональ­ного глагола, в явной или неявной форме присутствую­щего в предтексте. Ср. Советую тебе вернуться. Твое воз­вращение (которое я советую тебе осуществить) очень желательно во многих отношениях. Обещаю тебе помочь. Моя помощь (которую я тебе обещаю оказать) будет со­стоять в следующем. Мой друг любит Веру. Любовь моего друга к Вере (которую я утверждаю как истину) глубока и бескорыстна.

Утверждение сообщения как истинного соответствует лишь одному из типов пропозиционального отношения. За полной номинализацией предложения, поэтому, да­леко не всегда стоит факт. Ступень номинализации пред­ложения, таким образом, не свидетельствует о реальности обозначаемого события, а скорее о его «утвержденности» в качестве предмета речи. Проблема полных и неполных номинализаций предложения, а также фактивных и не- фактивных предикатов оказывается осложненной мно­гочисленными случаями несоответствия содержательной функции и ее «поверхностной» реализации.

Мысли, близкие изложенной концепции Кипарских, высказывал и П. Адамец, предложивший различать

⁹⁹ Z. Vendler. Linguistics in philosophy. Гл. 2. Singula terms.

m

фактографические и идеографические номинализации ^9в.

Приблизительно те же различия в форме и значении пропозитивных объектов и пропозитивных субъектов, которые послужили основанием для деления номинали- заций на полные и неполные (3. Вендлер), пресуппозитив- ные и ассертивные (Кипарские), фактографические и идеографические (П. Адамец), побудили Б. Холл-Парти, поставить вопрос о различении объектов-пропозиций и объектов-предложений. На одном конце шкалы глаголов пропозиционального отношения, полагает Б. Холл-Парти, находятся глаголы суждения и глаголы, вводящие пря­мую речь (quote contexts), которые управляют предло­жением (sentential object); на другом конце этой шкалы сосредоточены эмотивные глаголы, соединяющиеся с про­позицией (propositional object). В первом случае в общий объем значения предложения входит не только пропози­ция, выражаемая придаточным изъяснительным, но и многие черты, относящиеся к форме ее выражения. «Я прихожу к выводу, что потенциально все аспекты встав­ных предложений от самого «поверхностного» до самого «глубинного» могут оказаться релевантными для значения того предложения, в которое входит данное» ^[112].