О ЛИТЕРАТУРНОЙ РЕСПУБЛИКЕ

О литературной республике 1 до сих пор никто не писал достаточно обстоятельно, исходя из общественной пользы или значения самого предмета. Между тем в интересах рода человеческого узнать наконец, докуда мы продвинулись, что еще остается сделать, чему мы обязаны прекрасными открытиями и идеями и вообще в чьих тайниках нужно искать то, что уже внесено в общественный фонд образованности.

Ибо для нас важно быть осведомленными и о наших недочетах, чтобы их исправлять, и о наших возможностях, чтобы их использовать; важно и сохранить историю открытий для разработки метода открытия, и воздвигнуть вечные памятники первооткрывателям, дабы лучшие дарования такими примерами и вознаграждениями побуждались к подобным же дерзаниям.

Все же те, кто до сих пор затрагивал этот столь многое объемлющий предмет, мне кажется, сделали весьма недостаточно. Ибо жизнеописания древних философов, которые имеются у Лаэрция 2, в этом отношении не представляют большой ценности. Вот если бы мы обладали книгами извлечений Плиния, о которых упоминает его внук, и присоединили бы их к его и поныне знаменитой «Истории»* возможно, тогда мы увидели бы истинное лицо древней учености, хотя нужно признать* что сам Плиний часто не понимал того, что цитировал, о чем подчас весьма остроумно сообщают анекдоты Салмазия 3. Сочинение Фо- тия 4 действительно превосходно, но оно не затрагивает глубинных пластов наук и нередко больше занимается толкованием слов, чем трактовкой предметов. В более близкие нам времена не лишенную интереса книгу об изоб-ретателях написал Полидор Вергилий б; однако и наиболее выдающиеся открытия ему не были достаточно известны* и, кроме того, с его времени совершенно изменился облик наук. Книга Людовика Вивеса о причинах упадка наук — несомненно замечательное произведение; хорошо известно, что он предвосхитил Рамуса и других новаторов и уже тогда обратил внимание на многое из того, что в последующие годы некоторые ученые люди подтвердили самим опытом •.

Но этому мужу не был известен тот свет истины, который могут возжечь только математические науки. А Петр Рамус, поскольку он преуспел также и в этих исследованиях, смог дальше продвинуться в очищении наук. Однако этот достойный муж, избегая амето- дизма схоластиков, впал в крайность чрезмерной скрупулезности и, копаясь в мякине разделений и подразделений, нередко упускал зерно истины. Его же последователи 7, не владея таким же, как он, познанием вещей, можно сказать, в поте лица предавались пустяковинам метода, наполняя все дихотомиями, от чрезмерной тонкости которых так же исчезает ясное познание вещей, как иссушается поток, когда он разделяется на множество мелких ручейков. Однако были Ісреди них} и авторы, заслуживающие внимания, которые связывали метод с реальными проблемами, — такие, как Теодор Цвингер, Йог. Томас Фрейгий, Бартоломей Кеккерман и старательнейший Йог. Генрих Альштед, «Энциклопедия» 8 которого мне кажется, если учесть то время, поистиие достойной похвалы. Правда* еще раньше представить науки и искусства в систематиче-ской форме попытался в своем «Панэпистемоне» Анджело Полициано 9; немало полезного предложил и Христофор Милей в книге, трактующей о необходимости написания истории вещей вселенной. А Конрад Геснер, Сикст Сиенский и Ант. Поссевино собрали множество добротных книг по всем областям знаний, сопроводив их достойными внимания наблюдениями. И все же всех вышеназванных как новизной, так и великолепием легко побивает канцлер Англии Фрэнсис Бэкон, издавший прекрасный труд о приумножении наук 10. Однако очевидно, что великому мужу недоставало досуга и более глубокой эрудиции и* конечно, безупречной математической строгости суждения, что, правда, вполне компенсировалось величием его гения. Поэтому он мог сказать, что должно быть сделано* но часто не знал того, что уже было сделано. В связи с этим он придавал слишком большое значение эмпирической философии, через которую путь к истине слишком долог, в то время как многое из того, что он предлагал исследовать с помощью таких экспериментов, постановка которых едва ли по карману и царю, могло быть открыто и доказано посредством верных рассуждений.

Однако, увлеченный силой самого предмета, я слишком поспешно продвинулся вперед, и мнеиследует вернуться назад к предшествующей эпохе, где было бы грешно не упомянуть

Кардана. Ведь в трудах этого мужа столько плодотворного, такое множество прекрасных мыслей, всюду, правда, перемешанных с магической чепухой, что, я думаю, тот, кто представил бы нам в будущем Кардана, очищенного от всего лишнего, совершил бы дело, которое стоит труда. Не следует упускать из виду и остальных новаторов в деле философии, таких, как Франческо Патрици, Бернард. Телезио, Томмазо Кампанелла, и других того же рода. Но выше всех стоят Галилей, Гассенди и Декарт. О них следовало бы рассказать с особой тщательностью, особенно о Галилее и Декарте* которые совершили поистине великие деяния и которым человечество действительно обязано многим. Каждый из них оставил после себя школу: пер-вый в Италии, второй в Голландии и Франции, но ученики ничего знаменательного яосле учителей не создали* подражая скорее их слабостям, чем достоинствам.

От философии следует перейти к математическим и механическим дисциплинам, где состязаются уже не столько посредством слов, сколько посредством самих дел. То же, в чем европейцы превосходят китайцев* должно быть приписано одной геометрии, ибо нет ничего другого в европейской учености, чему бы те больше изумлялись* чем неопровержимой твердости «Начал» Евклида и. По- этому-то выдающиеся и глубокие математики в знак высочайшего почтения именуются геометрами. Далее, если идти от «Начал», то встречаешься с двумя родами геомет-ров, которых я обычно разделяю на аполлониевцев и архимедовцев 12. А именно, в развитии аполлониевской геометрии больше внимания привлекало число, и теперь требуется особенно свободное владение им. В результате Кардан, Виет, Декарт и другие ввели в геометрию исчисление, о котором древние отнюдь не были вовсе неосведомленными, о чем достаточно свидетельствуют труды Диофанта, Пайна и других. Тогда как Архимедова геометрия имела не много почитателей, хотя и содержала больше* чем та, достойного изумления и полезного, так как Архимед лукаво утаил способ открытия, оставив только доказательства.

Поэтому за столько веков после Архимеда едва ли были открыты одна-две сколько-нибудь важные теоремы в геометрии четырехугольника, т. е. в геометрии преобразований, покуда в наше время такие блестящие геометры* как Лука Валерио, Гульдин* Григорий из Сен- Винцента, Кавальєри, Валлис и другие, напав на след некоторых методов Архимеда, не обогатили науку прекрас-нейшими результатами. Но и приложение геометрии к механике благодаря Галилею и к физике благодаря Декарту начинает становиться более успешным* так что тенерь в человеческой власти* по-видимому, оказывается гораздо больше, чем то, о чем кто-либо веком раньше не дерзнул бы даже мечтать. И вправду, в механике мы творим чудеса, но мне непонятно, в силу какого рока природа вещей все еще не дает нам двигаться дальше и мы пока еще недостаточно преуспеваем в медицине. Как мне кажется, причина этого в нерадении тех, кому вверены эти вещи. Так что, мне думается, если бы великие дарования, которыми теперь также изобилует мир, объединились, как подобает, для целенаправленной постановки экспериментов, а также получили в свои руки клиники* лаборатории, службы, копи (minerae) и другие золотоносные прииски исследований, тогда и 8а десяток лет, пользуясь правильным методом и ориентируясь на практику, можно сделать больше, чем прежде делалось за несколько веков. Правда, королевские общества во Франции и Англии 13 имеют славных мужей, которые уже сделали или еще сделают много замечательного, но по известным причинам они не отваживаются даже касаться того, что было бы особенно необходимо и полезно. Поэтому н происходит, что они вынуждены больше гоняться за тем, что может вызвать любопытство и восхищение, чем за полезным, нанося значительный ущерб человеческому роду, хотя им охотно верят те, кто недостаточно понимает эти вещи. А что, если бы у нас были зарегистрированы и переданы в общественное хранилище хотя бы те эксперименты и наблюдения, которые людям уже были известны? Тогда, наверное, мы сами удивились бы нашим богатствам, в то время как сейчас мы плачемся о бедности, а сами и не ведаем о наших действительных возможностях, уподобляясь в этом торговцу, товар которого нуждается в тщательной описи и инвентаризации.

Ведь что может быть плачевнее такого положения, когда зачастую люди гибнут, не ведая о средствах лечения, а эти средства, оказывается, были уже давным-давно указаны где-то на страницах чьей-нибудь книги и впоследствии проверены многими 1 Сколь многое, неизвестное эрудитам, знает племя механиков и эмпириков! Это знание сочли бы за чудо,' если бы когда-нибудь оно было введено в науки, но дело обстоит так, что, в то время как механики не видят способа применения своих наблюдений, эрудиты, наоборот, не ведают, что то, чего они желали бы, уже может быть исполнено на базе накопленного механиками. Ведь в том-то и состоит особенность комбинаторного искусства, чтобы исходя из сопоставления совершенно разнородного материала производить некоторые новые полезные вещи,, такие, которые тем, кто обозревает немногое, не могли бы прийти на ум. Поэтому описание самой подробной истории творчества каждого из творцов науки, разумеется, было бы в интересах общества. Если бы Галилей не поговорил с мастерами-водопроводчиками и не узнал от других, что в воздушном насосе вода не может быть поднята намного выше тридцати футов, то и по сей день мы еще не узнали бы тайны тяжести воздуха, секрета машины, дающей ощутимый вакуум, и секрета индикатора непогоды. А Гарвей пришел к мысли об открытии кровообращения после того, как он изучил перевязки, применяемые хи-рургами при сечении вены. Сколько сейчас уже сделано* чтобы вырвать из рук проходимцев и обманщиков химию* и ныне она разрабатывается уже не только корыстолюб-цами, но и, если можно так выразиться, святолюбцами. Теперь-то как раз и стоило бы раскрыть тайны этой прекраснейшей науки, которой стольким обязана человеческая жизнь, ибо чем же еще являются стеклодувное, про-бирное и литейное искусство, как не ветвями химии? Есть ли что-нибудь удивительнее, чем тот недавно открытый материальный свет, или холодный огонь, который поддерживается без питания и в котором, как я думаю* скрыто еще много великих возможностей? 14 Есть ли что- нибудь полезнее, чем знание о брожениях, разложениях, возбуждениях и столкновениях жидкостей и умение относить эти свойства к определенным классам, учитывая, насколько единообразно, как теперь установлено, проис-ходит все в человеческом теле?

Однако тот, кто хотел бы описать состояние наук, должен сказать не только о философии и природе, о математических и механических дисциплинах, но и об истории м древности, о красноречии и поэзии. Правда* по моим наблюдениям, большинство из тех, кто выделяется в каком-либо роде учености или затратил на что-либо много сил, оттого что усмотрел в этом нечто превосходное, не вполне справедливы по отношению к другим видам исследований.

Математики выставляют перед грамматиками изящную словесность как детскую забаву, механики высмеивают тонкости математиков, а политики на все это взирают свысока в называют мудреными безделушками. Обидно (ибо я говорю только о лучшего рода литературе), что все, кто не изучил наук о красноречии, будут даже и хорошие мысли излагать плохо и наверняка будут лишены славы у потомства. Ведь иные книжки, написанные по-французски, по-итальянски или по-английски, вряд ли могут рассчитывать на бессмертие, сколь бы они ни были искусны и талантливы. Человечеству было бы выгодно иметь некий язык ученых, который не зависел бы ни от людской неосмотрительности и произвола, ни от легкомыслия и прихотливости придворных — от всего того, что подвергает живые языки непрерывным изменениям и из-за чего-то, что сегодня еще вызывает восхищение, уже завтра оказывается устаревшим. Напротив, то, что пишется на латыни, и через много столетий будет обладать таким же уважением и славой. Ибо точно так же как тела умерших животных, обработанные известным дорогостоящим способом, нимало не портятся от времени, так и языки, которые называют мертвыми, обладают во всяком случае тем преимуществом, что больше не портятся. Поэтому всем тем, кто хочет стяжать себе славу солидной и прочной учености, следовало бы почитать достойных авторов и поизучать древних. Насколько же важно знать этапы человеческих свершений и ход сменяющихся времен! Насколько важно быть в какой-то степени допущенными на тайный совет провидения, для которого история является чем-то вроде архива! Как важно 8нать о переселениях народов, основаниях государств, о происхождении языков, теорий и искусств; на-блюдать возникновение и падение империй, набираться мудрости, усваивать уроки других, помнить для назидания примеры божественной кары и божественного милосердия! И вот мне представляется, как я вижу Лукианова Харона, беседующего с Меркурием о делах смертных и взирающего с вершины высокой горы; я вижу, как Крез рассуждает с Солоном об истинном блаженстве, а там вижу Кира, напоенного кровью Томирис, царицей массагетов 15. Но наибольшая польза от образованности состоит в том* что она служит истинной религии. А думаю я так потому* что с иудеем, магометанином и язычником дискутировать особенно трудно, ибо эти люди обретаются во мраке предрассудков, оставаясь всегда детьми (как говорил Солону о греках египетский жрец)18 и не ведая о том, что совершено до них* или же — если им известны какие-нибудь истории или предания — принимая эти предания в виде чудесных сказок, в то время как у нас благодаря данной божественной милостью критике без труда отличается подлинное от поддельного, золото от орихалка. Поэтому-то люди несведущие, пусть даже одаренные, но недостаточно затронутые науками более возвышенными, когда они или читают священные сказания в книгах, менее всего проверенных и серьезных, или слушают измышления какого- нибудь незадачливого проповедника, где провозглашаются всякие бессмыслицы, сразу же приходят к убеждению,, что и остальное является не менее вздорным и что всякая религия, даже христианская, вводится благодаря обману и легковерию. А если бы они набрались терпения прочитать или сумели бы усвоить плоды ночных бдений Авгу-стина Стойха, Филиппа Морвея, Гуго Троция, Пьера Даниэля Гюэ* они конечно же образумились бы и изумились промыслу божественной премудрости в деле утверждения и ознаменования чудесами христианской религии. Так что среди других значительных причин атеизма сегодня все большее место занимает пренебрежение образованием. Ведь на нашу долю выпали такие времена, на которые заслуженно сетовал сиятельнейший муж Ме- рик Казобон, говоря, что в угоду исследованиям в об-ласти натуральной философии оказывается заброшенной всякая история, и особенно история священная, и это как раз тогда, когда многие безрассудно убеждают себя, что все в природе может быть объяснено посредством не-коей механической необходимости, безо всякого промысла какого бы то ни было духа-распорядителя, ва что на них вполне оправданно нападал достойнейший Генри Мор 1?. Этот род философов, сохраняя Бога номинально, лишает его интеллекта и воли, требует упразднить изыскание в природе конечных причин и высмеивает Галена 18, который призывал петь хвалу Господу — настолько удивительны его механизмы в природе, особенно те, которые от-крываются при знакомстве с частями тела. Я же противопоставлю этим философам поистнне золотые слова Сократа в «Федоне», ибо нельзя им ответить лучше* чем ответил Сократ Анаксагору 18.

Но вернемся к изящной словесности. Наедине с собой я часто сокрушаюсь о судьбе образованности. Ведь кого теперь можно поставить рядом с Эразмом, Скалигером, Салмазием, Гроцием? 20 Может быть, и нет недостатке, в людях* сравнимых с ними по таланту* но эти люди видят, что те, которые еще полвека назад были в почете, теперь не пользуются успехом. Поэтому необходимо, чтобы они поощрялись публичной похвалой и прежде всего побуждались к тому, чтобы не совершать уже содеянного, но извлекать на свет утаенные памятники, как это делали Кверцетан, Болланд, Хеншен, Папеброх, Дашери, Ма- бийон, Рейнезий, Гудий, Шпангейм и другие выдающиеся люди, к перечню которых следует добавить сиятельней-шего мужа Эд. Бернарда Английского, а среди наших — Конринга, Бёклера, Бозе, Томазия; да и усердие Сагиттария и Шурцфлейша нельзя оставлять в стороне. Особенной же похвалы достойны те, кто открывает и поясняет памятники отечества: Броуэр, дополненный Мазением,, Бальбин, Гамане, Гофман, но прежде всего великодушнейший князь, епископ Падеборнский и Мюнстер- ский, «Падеборнезия» которого уже вызывает наше восхищение и от которого мы давно уже с нетерпением ждем «Всеобщую Вестфалику» а1. Остаются еще многочисленные сборники Гольдаста и Кверцетанов, хотя в числе более редкостного стоило бы отметить и несколько томов неиз-данных трудов Авентина. А если бы не погибли Пейре- скианские сокровища и если бы они оказались в руках человека, подобного ученейшему Спонию, кто не извлек бы пользы из этих немногих томов? Правда, я нередко выра-жал мнение, что государство должно заботиться о том, чтобы творения выдающихся людей не исчезали после их смерти, но, когда этим пренебрегают даже и в хорошо организованных обществах, на что тогда можем мы надеяться в других местах? Кто не опечалится, узнав о ги-бели бумаг того знаменитого Марескотта, о проекте которого нам рассказывает Сорберий? Что говорить о Мер- сенне, о Кирхере и многих других, когда есть опасения, что когда-нибудь вместе с самим Йог. Павлом Олива, генералом Общества Иисуса, мужем несомненно вели-чайшим по учености и здравомыслию, погибнут и сокровища эрудиции, собранные с великим рвением в 150 томах? С точки зрения общественной пользы, конечно, важно и то, чтобы такие вещи аннотировались, чтобы учреждались публичные библиотеки, чтобы к наиболее значительным древним рукописям, доныне сохранившимся, составлялись указатели, чтобы была доведена до конца недавно начатая Жюстелем и Мабийоном работа по критике грамот и других подобного рода документов.

Стоило бы еще сказать о церковном образовании, о критическом богословии, истории ересей, схоластической теологии и о том, что Кристоф Шеффонтен, а затем и другие советовали для ее усовершенствования; о лаби-ринтах «среднего знания» и благодати 22, о спорах и по средниках, об идее симонианской критики; о прекраснейших трудах Корнелия из Лапида, Гая, Уолтона, Ка- стелли, Гроция, Кокцея, Пола; о заслугах Пор-Рояля; о превосходных начинаниях епископов Кондомского, или Мелдского, и епископа Тиненского Ж. Боссюэ 23, о достойных самой высокой похвалы каждодневных занятиях Римской конгрегации, касающихся «Индекса», ритуала и распространения веры среди отдаленных народов; о серьезнейшем внимании самого папы Иннокентия XI к поддержанию мира и нравственной чистоты церкви. Но мне нужно было бы коснуться и вопросов политики: сказать о том, откуда пошло публичное право в государстве, кто сделал известными внутренние дела других государств, кто надлежащим образом писал о войне, о мире, о договорах, о безопасности, об арбитраже, о посольствах, о примирителях, или посредниках, о праве естественном и праве народов, о гармонии многоразличных законов и установлений, о новом Кодексе, о необходимости исправления свода законов, определения публичных предписаний, устранения двусмысленности судебных решений; об изобретении новых приемов ведения войны, о материальном достатке и развитии торговли и мореплавания, о необходимости введения у нас новых ремесел и усовершенствования старых; наконец, о тех путях, на которых Германия могла бы достигнуть благоденствия.

Но все эти вещи слишком значительны, чтобы говорить о них наспех; и, выпалив все это одним залпом в угоду другу 24, я, кажется, могу теперь немного передохнуть. А когда-нибудь я выскажу нечто не только более обдуманное, но и весьма замечательное, что от меня во многих областях знания уже не без некоторого одобрения полу-чили или еще ожидают получить величайшие мужи. Ибо я имею и кое-какие открытия и новые идеи* которые, возможно, могли бы и значительно увеличить удобства человеческой жизни и просветить умы. Я говорю здесь не только об арифметической машине 25, подобной которой не было известно и которая превзошла все ожидания, и не только о теории четырехугольников и основанной на ней новой тригонометрии* которая лишь теперь освободила геометрию от рабской зависимости от таблиц; я не говорю и о многих других механических и математических открытиях, касающихся шахт, грузов, весов, часов, па- вигации, тактической и осадной техники, баллистики и расчета траекторий; не только о том, чего я уже когда-то достиг в усовершенствовании юриспруденции или что к вящему удовлетворению читателей анонимно издал по вопросам государства м, — но о вещах гораздо более возвышенных и еще более полезных роду человеческому, вещах, которым вряд ли можно было бы предпочесть что- нибудь другое* кроме благочестия духа и здоровья тела.

<< | >>

↑

Источник: Лейбниц Готфрид Вильгельм. Труды по философии науки: Пер. с лат. / Вступ, ст. и примеч. Г. Г. Майорова. — М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2010. —178 с.. 2010

Еще по теме О ЛИТЕРАТУРНОЙ РЕСПУБЛИКЕ:

- Античная философия - Восточная философия - История философии Возрождения - История философских учений - Логика - Немецкая классическая философия - Основы философии - Политическая философия - Русская философия - Современные философские исследования - Философия культуры - Философия образования - Философия религии - Философская антропология - Философы - Экзистенциализм - Этика -

- Антропология - Астрономия - Безопасность жизнедеятельности - Библиотечное дело - Биология - Военное дело - География - Зоология - История - Культурология - Литература - Математика - Медицина - Педагогика - Политология - Право России - Право України - Психология - Религоведение - СМИ и журналистика - Социология - Технические науки - Транспорт - Физика - Философия - Финансы - Экология - Экономика - Этнография и демография - Юриспруденция - Языкознание -