2. Литературный язык

Понятие литературного языка может определяться как на основе лингвис­тических свойств, присущих данной подсистеме национального языка, так и путем отграничения совокупности носителей этой подсистемы, выделения ее из общего состава людей, говорящих по-русски.

Примером лингвистического подхода к выяснению сущности литературно­го языка может служить определение, данное М. В. Пановым: «...Если в одной из синхронных разновидностей языка данного народа преодолевается нефунк­циональное многообразие единиц (оно меньше, чем в других разновидностях), то эта разновидность служит литературным языком по отношению к другим» [Панов 1966: 56].

В этом определении имплицированы такие важные свойства литературного языка, как его последовательная нормированность (не просто наличие единой нормы, но и ее сознательное культивирование), общеобязательность его норм для всех говорящих на данном литературном языке, коммуникативно целесо­образное использование средств (оно вытекает из тенденции к их функцио­нальному разграничению) и нек. др. Определение обладает большой диффе­

рейдирующей силой: оно четко отграничивает литературный язык от других социальных и функциональных подсистем национального языка.

С точки зрения целей социолингвистического исследования языка собствен­но лингвистический подход к определению языковых подсистем и, в частно­сти, литературного языка, недостаточен: он не дает ответа на вопрос, кого же, какие слои населения надо считать носителями данной подсистемы, и в этом смысле определения, основанные на чисто лингвистических соображениях, неоперациональны.

В соответствии с этим критерием современный русский литературный язык — это та подсистема русского национального языка, на которой говорят лица, обладающие следующими тремя признаками: 1) русский язык является для них родным; 2) они родились и/или длительное время (всю жизнь или боль­шую ее часть) живут в городе; 3) они имеют высшее или среднее образование, полученное в учебных заведениях с преподаванием всех предметов на русском языке.

Такое определение соответствует традиционному представлению о литера­турном языке как языке образованной, культурной части народа. Однако линг­висту, который привык иметь дело с достаточно абстрактными сущностями вроде нормы, кодификации и т. п., выделенные признаки могут показаться че­ресчур нелингвистичными и при этом огрубляющими, «заземляющими» поня­тие литературного языка, делающими это понятие излишне широким. Поэто­му имеет смысл обсудить данное выше определение более подробно, обосно­вав (1) необходимость каждого из выделенных признаков, (2) их достаточность и (3) указав на лингвистические следствия, вытекающие из этого определения и касающиеся природы того, что мы называем литературным языком.

(1). Во-первых, наблюдения показывают, что лица, для которых русский язык не родной, даже в том случае, когда говорящий владеет им свободно, обнару­живают в своей речи черты, в той или иной степени обусловленные влиянием родного языка (см. об этом, например, [Махароблидзе 1963; Тулина 1966; Ме­тоды 1976; Взаимодействие 1969] и др.). Это лишает исследователя возможно­сти считать таких людей однородными в языковом отношении с лицами, для которых русский язык родной.

Во-вторых, вполне очевидно, что город способствует столкновению и вза­имному влиянию разнодиалектных речевых стихий, смешению диалектов.

деревне литературному языку противостоит организованная система одного диалекта (хотя и — в современных условиях — значительно расшатанная воз­действием литературной речи), а в городе — своего рода интердиалект, состав­ляющие которого находятся между собой в неустойчивых, меняющихся отно­шениях. Это приводит к нивелировке диалектных речевых черт или к их лока­лизации (ср. «семейные языки»)3 либо к полному их вытеснению под давлени­ем литературной речи. Поэтому люди, хотя и родившиеся в деревне, но всю свою сознательную жизнь живущие в городе, также должны быть включены — наряду с коренными горожанами — в понятие «жители городов» и, при прочих равных условиях, в понятие «носители литературного языка».

В-третьих, критерий «высшее или среднее образование» представляется не­обходимым потому, что годы учения в школе и вузе способствуют более полно­му, более совершенному овладению нормами литературного языка, устране­нию из речи человека черт, противоречащих этим нормам, отражающих диа­лектный или просторечный узус.

(2). Если необходимость трех указанных выше признаков в качестве сово­купного критерия для выделения общности говорящих на литературном языке как будто не может вызвать сомнений, то их достаточность требует более де­тальных обоснований. И вот почему.

Интуитивно совершенно ясно, что внутри таким образом выделенной общ­ности достаточно велики различия в степени владения литературной нормой.

профессиональная связь со словом, тем ближе его речь к этому ядру, тем совер­шеннее владение литературной нормой и, с другой стороны, тем обоснованнее сознательные отступления от нее в практической речевой деятельности.

Понятно, что далеко не все, кого мы причислили к кругу носителей литера­турного языка, отличаются этими качествами. Что же объединяет столь разно­родные и в социальном, и в профессиональном, и в культурном отношении группы людей, помимо выдвинутых нами трех признаков? Все они в своей речевой практике следуют литературной языковой традиции (а не, ска­жем, диалектной или просторечной), ориентируются на литературную норму4. Разумеется, «следование» это различно и по характеру, и по тем результатам, которые можно наблюдать в речи тех или иных групп. Можно было бы, конеч­но, считать литературной речь лишь высокообразованных, высококультурных людей, как, например, это делают некоторые английские лингвисты (см. об этом [Земская 1968: 36]). Но в таком случае «за бортом» оказались бы много­численные слои нашего общества, язык представителей которых — не терри­ториальный диалект, не просторечие, не профессиональный или социальный жаргон, а... что? Образование, промежуточное между литературным языком и всеми названными подсистемами русского национального языка? Для ответа на такой вопрос, утвердительного или отрицательного, необходимо было бы провести специальные исследования.

В настоящее время мы располагаем некоторыми данными, свидетельствую­щими о том, что язык той совокупности, которая выделена по трем указанным выше признакам, — это русский литературный язык. Речь идет о пред­принятом в начале 60-х гг., по инициативе и под руководством М. В. Панова и завершенном в начале 70-х гг. массовом обследовании говорящих по-русски. Результаты обследования отражены в четырехтомной монографии «Русский язык и советское общество», в ряде сборников, а также в книге «Русский язык по данным массового обследования».

Поскольку в специальной литературе отсутствовало (и отсутствует до сих пор) такое определение понятия «литературный язык» и понятия «носитель литературного языка», которое было бы пригодно для целей социолингвисти­ческого анализа, исследователи, осуществлявшие массовое изучение говоря­щих, предположили, что носитель литературного языка должен обладать по крайней мере тремя (названными выше) признаками. Предположение это

полностью подтвердилось: речевые навыки обследованных людей оказались в целом нормативными, соответствующими современному литературному узусу.

При этом, однако, было выяснено одно важное свойство русского литера­турного языка наших дней: в отличие от таких языков, как, например, латинс­кий, использовавшийся в качестве литературного в ряде стран средневековой Европы, а также от искусственных языков типа эсперанто, которые изначально литературны и не имеют ветвления на функциональные или социальные под­системы, — русский литературный язык гетерогенен (по всей видимости, это свойство присуще многим современным литературным языкам, о чем сви­детельствуют многочисленные исследования последнего времени 5).

На первый взгляд кажется, что этот вывод противоречит главной аксиоме, связанной со статусом литературного языка, — аксиоме о единстве и общеобя­зательности нормы для всех говорящих на литературном языке, о его кодифи-цированности как об одном из основных свойств. Однако в действительности никакого противоречия здесь нет. Напротив, и названная аксиома, и свойство гетерогенности не только прекрасно уживаются вместе, но и дополняют, под­держивают друг друга.

В самом деле, рассмотренное с собственно языковой, коммуникативной и социальной точек зрения свойство гетерогенности литературного языка обора­чивается такими характернейшими для него явлениями, как вариативные спо­собы выражения одного и того же смысла (на этом покоится система перифра­зирования, без которой немыслимо подлинное владение любым естественным языком), множественность реализации системных потенций, стилистическая и ситуативная градация средств литературного языка, использование некото­рых разрядов языковых единиц как средств социального символизма (ср. соци­альные различия в способах прощания, предусматриваемых нормой современ­ного русского литературного языка: от социально не маркированного до сви­данья до разговорного пока и жаргонных хоп и чао) и т. п.

«Наличие вариантов и гетерогенных структур в уже изученных языковых коллективах есть, разумеется, твердо установленный факт, — пишет У. Лабов. — Можно сомневаться лишь в том, существуют ли языковые коллективы иного рода». И дальше: «...гетерогенность — это не только обычный, но и естествен­ный результат действия основных языковых факторов... отсутствие стилевых сдвигов и многослойных систем общения является нарушением естественной жизни языкового организма» [Лабов 1975: 114, 115].

Норма литературного языка, обладая свойством единства и общеобязатель­ности, не запрещает, а предполагает различные, вариативные способы речи. И

с этой точки зрения вариативность — как одно из проявлений более общего свойства гетерогенности — естественное, нормальное явление в литератур­ном языке. «Допустимость исторически обусловленных вариантов, — писал А. Едличка, — вообще не может быть подвергнута сомнению, она связана с признанием динамического характера норм, с признанием эволюционных про­цессов, совершающихся в литературном языке. Включение исторически обус­ловленных вариантов в норму должно рассматриваться как средство снять про­тиворечие между статичной по своей сущности кодификацией и динамичной нормой, как средство отразить внутреннюю динамику нормы. Развитие нормы совершается именно благодаря вариантам, они являются, как правило, пере­ходными формами от одного качества к другому...» [Едличка 1967: 553].

(3). Гетерогенность литературного языка проявляется не только в функцио­нальной его поливалентности, не только в хорошей приспособленности к це­лям перифразирования, к стилистическому варьированию и т. п., но и в ло­кально и социально обусловленной вариативности его: при общем и едином наборе средств литературного языка (фонетических, лексических, граммати­ческих) и правил их использования эти средства различаются частотностью употребления их разными группами говорящих.

Поскольку это достаточно наглядно показано в ряде предшествующих ра­бот (см. [РЯДМО; СЛИ; Крысин 1973, 1980]), на этой особенности современ­ного русского литературного языка мы останавливаться не будем. Подчеркнем лишь, что локальное и социальное варьирование литературного языка являет­ся результатом территориальной и социальной неоднородности коллектива го­ворящих на нем людей. Это одно из тех лингвистических следствий социолин­гвистического подхода к выяснению природы литературного языка, о которых мы упомянули выше.

Другое следствие — наличие в наборе средств, используемых выделенной нами совокупностью говорящих, наряду с традиционно литературными, та­ких, которые находятся на грани нормы и ненормативных форм речи (диалек­тов или просторечия). Доля этих средств невелика; однако важно в принципе оценить их совместимость с понятиями «норма», «литературный язык», их ста­тус в речи носителей литературного языка.

Приведем несколько примеров.

В речи академика В. В. Виноградова наблюдалась одна фонетико-морфоло-гическая особенность: в непринужденной обстановке, так сказать — при сня­том контроле, он мог произнести лал[к'и]лш, ве/и[к'и]лЧистота произносительной нормы тем самым останется в неприкосновенности. Но заметим, чистота нормы как

идеала, как теоретического конструкта. Реальная же речевая практика с этим идеалом не совпадает и нередко весьма далека от него (как говорил Ж. Ванд-риес, правильный язык — идеал, к которому стремятся, но которого не дости­гают). А задача социолингвистического исследования состоит как раз в изуче­нии языковой практики, действительной языковой жизни народа.

Поэтому наряду со строго нормативной точкой зрения на факты, подобные [у] фрикативному, возможен — а для социолингвистики и наиболее плодотво­рен — иной подход: изучать литературную речь (точнее, речь носителей лите­ратурного языка) во всем ее многообразии, в различных социальных и локаль­ных проявлениях, при этом, разумеется, не теряя из виду «точку отсчета» и соответствующим образом квалифицируя факты в их отношении к литератур­ной традиции и норме.

Так и поступают некоторые современные исследователи8. Они отмечают и другие (помимо [у]) элементы, которые свидетельствуют о локальном варьи­ровании общерусского литературного языка. Например, ленинградские русис­ты, в течение ряда лет изучающие проблему варьирования фонетической си­стемы русского языка, пришли к выводу, что «некоторые региональные осо­бенности произношения являются распространенными и устойчивыми. Так, речь жителей городов, относящихся к северному региону, характеризуется в первую очередь своеобразием ударного и безударного вокализма (рецидивы оканья9. — Л. К.), произношение жителей городов, расположенных на терри­тории южнорусского наречия, — наличием устойчивых консонантных черт»: [у] вместо г, [в] перед глухими и в конце слова, ослабленность аффрикат: при-вы[ш']но, дево[ш']ка и т. п. [Вербицкая и др. 1984: 79—80].

Правда, здесь говорится о речи городских жителей вообще без выделения носителей литературного языка. Однако, по нашим наблюдениям и данным других исследователей, и речь интеллигенции таких городов, как Ярославль, Кострома, Вологда, содержит достаточно яркие рецидивы оканья, а в произно­

шении интеллигентов-калужан, воронежцев, тамбовцев обнаруживаются сле­ды влияния южнорусской диалектной речи — в виде тех фонетических при­мет, о которых пишут ленинградские ученые 10.

Итак, предлагая социологическую по своей природе интерпретацию поня­тия «литературный язык» и очерчивая, с помощью трех социальных призна­ков, довольно широкий круг лиц, которых следует считать носителями литера­турного языка, мы тем самым постулируем принципиальную гетерогенность этой подсистемы русского национального языка.

Гетерогенность имеет как социальные, так и языковые проявления; она от­ражается по крайней мере в трех основных формах: ^неоднородности соста­ва носителей — субстратная гетерогенность;2)вварьируемостиязыковых средств в зависимости от социальных характеристик говорящих (возраста, со­циальной принадлежности, профессии, уровня образования, территориальной характеристики и др.) — социальная, или стратификационная [Лабов 1975], гетерогенность; 3) в варьируемости языковых средств в зависимости от ком­муникативных и стилистических факторов—функциональная гетероген­ность (по другой терминологии — ситуативная вариативность: см. [Швейцер 1976: 78—79]).

О первой и второй формах мы уже достаточно говорили выше; кроме того, этому посвящены некоторые предыдущие наши работы (см. [РЯДМО; Крысин 1970, 1973]). Третья форма гетерогенности — функциональная — широко об­суждается в ряде работ в связи с социолингвистическим подходом к вопросам функциональной стилистики (см. [Винокур 1974; Долинин 1978; Швейцер 1976; Функциональная стратификация 1985]) и с исследованием разговорной речи ([Земская 1968, 1979; РРР-1973] и др.). Мы коснемся ее здесь лишь в связи с нашей непосредственной задачей — характеристикой литературного языка как одной из социально обусловленных подсистем русского национального языка.

Не имея целью хотя бы в малой степени отразить все многообразие точек зрения на характер функциональной дифференциации литературного языка (за­

метим только, что число исследований по этой проблематике чрезвычайно ве­лико; обзор их см., например, в [Туманян 1985: 170—213]), да и не ставя себе такой задачи, укажем лишь на основные функциональные разновидности со­временного русского литературного языка.

Членение последнего в функционально-стилистическом отношении «сту­пенчато»: первое, наиболее очевидное, — это дихотомия книжно-письменного и разговорного языков. Называя это разделение литературного языка на две функциональные разновидности «самым общим и самым бесспорным», Д. Н. Шмелев пишет по этому поводу: «...на всех этапах развития литератур­ного языка, даже при преодолении так или иначе проявлявшейся отчужденно­сти языка письменности, при потускнении ореола просто грамотности и вла­дения особым книжным языком, у говорящих в общем никогда не исчезает ощущение различия между тем, "как можно сказать", и тем, "как следует напи­сать"» [Шмелев 1977: 20].

Книжный язык — достижение и достояние культуры. Он основной носи­тель и передатчик культурной информации. Все виды непрямого, дистантного общения осуществляются средствами книжного языка. Научные труды, худо­жественную литературу, деловую переписку, законодательство, газетно-жур-нальную продукцию и даже такие устные по форме, но в целом строго кодифи­цированные сферы использования литературного языка, как радио и телевиде­ние, невозможно себе представить без книжного языка.

Современный книжно-литературный язык — это мощное средство комму­никации. В отличие от другой разновидности — разговорного литературного языка (и тем более в отличие от таких подсистем национального языка, как диалекты и просторечие), он полифункционален: он пригоден для исполь­зования в самых разных сферах общения, для разных целей и для выражения самого разнообразного содержания. Письменная форма как основная форма реализации книжного языка обусловливает еще одно важное его свойство: пись­мо «удлиняет время жизни каждого текста (устная традиция постепенно меня­ет текст); тем самым оно усиливает способность литературного языка быть связью между поколениями» [Панов 1972: 14].

Разговорная разновидность литературного языка достаточно давно в науке о русском языке отграничивалась от книжной. Однако лишь во второй половине XX в. она получает интерпретацию как самостоятельная и самодос­таточная система — внутри общей системы литературного языка, — со своим набором единиц и правилами их сочетания друг с другом, используемая носи­телями литературного языка в условиях непосредственного, заранее не подго­товленного общения при неофициальных отношениях между говорящими (см. [РРР-1973: 9; РРР-тексты 1978: 4]).

Добавим к этому, что, в отличие от книжного, разговорный литературный язык не является предметом кодификации: в нем, безусловно, действуют опре­деленные нормы (благодаря чему, например, легко отличить устную речь но­сителя литературного языка от устной речи носителя диалекта или просторе­чия), но эти нормы сложились исторически и никем сознательно не регулиру­ются и не закрепляются в виде каких-либо правил и рекомендаций. Тем самым кодифицированность/некодифицированность — еще один, причем весьма су­щественный, признак, различающий книжный и разговорный литературные языки.

Хотя взгляд на сущность и статус разговорного языка как самостоятельной системы не является общепринятым (некоторые исследователи рассматрива­ют разговорную речь как функциональный стиль литературного языка или же просто не усматривают в этой разновидности самодостаточности — см., на­пример, работы О. А. Лаптевой, О. Б. Сиротининой и др.), многочисленные описания современного русского разговорно-литературного языка, насыщен­ные богатейшим материалом, убедительно свидетельствуют о его своеобразии сравнительно с книжным литературным языком (см., например, [РРР-1973; Лаптева 1976; РРР-тексты 1978; Земская и др. 1981; РРР-1983] и нек. др.).

С социолингвистической точки зрения важно подчеркнуть, что носителями и книжного, и разговорного литературного языков являются одни и те же лица (т. е. совокупность говорящих одна и та же), хотя между ними могут наблю­даться различия в степени владения той и другой разновидностями. Чем выше общая и речевая культура говорящего, тем естественнее сочетаются в его иди­олекте обе разновидности и тем налаженнее механизм переключения с одной на другую в повседневной речевой деятельности ". При этом характер владе­ния книжным языком, с одной стороны, и разговорным, с другой, различен: первый находится, так сказать, в поле социального внимания, его использова­ние осуществляется при сознательной ориентации на норму, в то время как использование разговорного языка—вне социального и нормативного контро­ля 12.

Следующая ступень членения литературного языка — деление каждой его разновидности — книжного и разговорного языков — на функциональ­ные стили. По определению В. В. Виноградова, функциональный стиль — это «общественно осознанная и функционально обусловленная, внутренне объе­диненная совокупность приемов употребления, отбора и сочетания средств речевого общения в сфере того или иного общенародного, общенационально­го языка, соотносительная с другими такими же способами выражения, кото­рые служат для иных целей, выполняют иные функции в речевой обществен­ной практике данного народа» [Виноградов 1955: 73]. Коротко говоря, вариан­ты литературного языка, обусловленные различными сферами общения, и есть функциональные стили.

Традиционно принято выделять в современном русском книжном литера­турном языке такие функциональные стили: научный, официально-деловой, публицистический; кроме того, иногда выделяют еще производственно-техни­ческий стиль.

Представляется, однако, что по крайней мере одна из единиц этого члене­ния — научный стиль — слабо отражает специфику языка науки в современ­ных условиях. Ведь стиль — это, скорее, манера, способ использования опре­деленных средств, нежели сами эти средства. Язык же современной науки весь­ма специфичен не только по характеру использования средств литературного языка, но и по самому их набору: достаточно указать на системы специальных терминов, обслуживающие различные отрасли знания и техники и насчитыва­ющие каждая от нескольких десятков тысяч до нескольких миллионов терми­нов (ср., например, терминологию современной химии). Кроме того, язык на­уки отличается от общелитературного языка и по активно используемым моде­лям образования слов и терминов, и по набору синтаксических конструкций, и, наконец, по способам организации всех этих средств в текст (что и составля­ет собственно научный стиль).

Учитывая столь разноаспектные отличия языка науки от общелитературно­го языка, в последнее время стали говорить о подъязыках различных от­раслей знания и техники: подъязыке электроники, подъязыке математики, подъя­зыке атомной физики, подъязыке медицины (или каких-либо ее отраслей) и т. п.

Так же как и книжный литературный язык в целом, специальные подъязыки представляют собой строго кодифицированные системы (степень кодифика­ции здесь даже выше, чем в собственно литературном языке, поскольку созда­ние терминологий в различных отраслях целиком находится под контролем специалистов, а не происходит спонтанно).

Помимо специальных подъязыков, в сфере науки и техники обращаются профессиональные жаргоны, которые находятся со специальными подъязыка­ми примерно в тех же отношениях, в каких разговорная литературная речь на-

22-нзо

ходится с книжной: профессиональные жаргоны используются исключитель­но в устном виде коммуникации, при непринужденном общении людей одной профессии на специальные темы; в официальных ситуациях, связанных как с письменным, так и с устным — ср. научные доклады, симпозиумы и т. п. — видами общения, используется специальный подъязык. Подобно разговорной речи, профессиональные жаргоны не являются объектом кодификации. Люди, владеющие профессиональным жаргоном, диглоссны: кроме жаргона они вла­деют и специальным подъязыком.

Разговорный язык не членится столь же определенно на функциональ­ные стили, что вполне понятно: книжный язык сознательно культивируется, общество в целом и различные его группы и институты заинтересованы в функ­циональной гибкости книжного языка (без этого невозможно эффективное раз­витие таких сфер общественной жизни, как наука, делопроизводство, массовая коммуникация и др.); разговорный же язык развивается спонтанно, без направ­ляющих усилий со стороны общества. Однако и здесь можно наблюдать неко­торые различия, определяемые (а) сферой применения разговорного языка, (б) коммуникативными целями речи, (в) социальными характеристиками гово­рящего и слушающего и психологическими отношениями между ними и неко­торыми другими переменными.

Так, различаются семейные разговоры и диалоги сослуживцев, разговор с ребенком и общение взрослых, речевые акты осуждения или упрека и речевые акты просьбы или увещевания и т. д.

Функциональные стили членятся на р е ч е в ы е жанры. Речевой жанр пред­ставляет собой совокупность речевых произведений (текстов или высказы­ваний), обладающую, с одной стороны, специфическими чертами, отличаю­щими данный жанр от остальных, а с другой — определенной общностью, которая обусловлена принадлежностью некоторой группы жанров одному функ­циональному стилю 13.

Так, в пределах научного стиля выделяются такие речевые жанры, как ста­тья, монография, учебник, рецензия, обзор, аннотация, реферат, научный ком­ментарий текста, лекция, доклад на специальную тему и нек. др. Официально-деловой стиль реализуется в текстах таких речевых жанров, как закон, поста­новление, указ, резолюция, дипломатическая нота, коммюнике, различные виды юридической документации: протокол допроса, обвинительное заключение, акт

экспертизы, кассационная жалоба и нек. др.; широкое распространение имеют такие жанры официально-делового стиля, как заявление, справка, объяснитель­ная записка, отчет, объявление и т. п. Публицистический стиль имеет такие речевые жанры, как передовая статья в газете, корреспонденция, очерк, репор­таж, обзор на международные темы, интервью, спортивный комментарий, вы­ступление на собрании и т. п.

В функционально-стилистических разновидностях разговорного языка ре­чевые жанры не столь четко противопоставляются друг другу, как речевые жанры языка книжного. «В отличие от кодифицированного языка, где границы между жанрами строго определены, в разговорной речи эти границы размыты, и один жанр естественно перетекает в другой. Это вполне объяснимо спонтан­ным характером устной речи» [РРР-тексты 1978: 12]. Кроме того, жанрово­сти л истическое многообразие разговорной речи еще недостаточно изучено. Имеющиеся же в этой области результаты позволяют выделять такие речевые жанры разговорного языка. По числу говорящих и характеру их участия в об­щении выделяют рассказ, диалог и полилог [там же: 13], по целевой направ­ленности, характеру ситуации и социальным ролям участников общения мож­но выделить такие разновидности, как семейный разговор за обеденным сто­лом, диалог сослуживцев (а) на бытовые и (б) на профессиональные темы, выговор взрослого ребенку, разговор человека с животным (например, с соба­кой; так называемое одностороннее общение, обнаруживающее, однако, все характерные черты разговорного языка), перебранка и нек. др.

Особо выделяются стереотипные коммуникативные ситуации: разго­вор покупателя с продавцом, пассажира с кондуктором, парикмахера с клиен­том и т. п., — которые содержат значительное число клишированных оборотов (см. раздел «Стереотипы» в [РРР-тексты 1978]).

В заключение подчеркнем, что, как ни многообразен литературный язык в функционально-стилистическом отношении, от других подсистем современ­ного русского национального языка он отличается рядом присущих ему в це­лом лингвистических свойств, которые необходимо перечислить:

1) последовательная функциональная дифференцированность средств и свя­занная с этим постоянно действующая тенденция к функциональному разграничению вариантов (которые есть на каждом этапе развития лите­ратурного языка);

2) коммуникативная целесообразность нормы (это свойство естественным образом вытекает из членения литературного языка на функциональные стили и речевые жанры);

3) литературная норма является результатом не только традиции, но и целе­направленной кодификации; в связи с этим:

4) стабильность и известный консерватизм нормы, ее медленная изменяе­мость: норма должна отставать от развития живой речи (ср. извест­ный афоризм А. М. Пешковского: «Нормой признается то, что было, и отчасти то, что есть, но отнюдь не то, что будет»).

В социальном и коммуникативном отношениях одним из важнейших свойств литературного языка является его высокая социальная престижность: будучи компонентом культуры, литературный язык представляет собой такую коммуникативную подсистему национального языка, на которую ориентиру­ются все говорящие независимо от того, владеют они этой подсистемой или какой-либо другой. («Ориентация» в данном случае означает не столько стрем­ление овладеть литературным языком, сколько понимание его более высокого социального статуса по сравнению со статусом территориальных диалектов, просторечия, социальных и профессиональных жаргонов.)