Хосе Эирике Родо

305

U Заказ № 182

В наше время все возрастающая сложность цивилизации препятствовала отнестись со всей серьезностью к

мысли о восстановлении этой гармонии, ибо она возможна лишь между элементами грациозной простоты. Однако внутри самой сложности нашей культуры, внутри дальнейшей дифференциации характеров, способностей, достоинств, что является неизбежным следствием общественного прогресса, следует сохранить разумное участие всех в разработке некоторых основных идей и представлений, которые поддерживали бы единство и согласие в жизни, в развитии некоторых духовных интересов, к которым достоинство разумного существа пе допускает равнодушия.

Когда в человеческих обществах сильно доминирует чувство материальной выгоды и благополучия, что имеет место в настоящее время, то результаты ограниченности человека и односторонность его культуры являются особенно пагубными для распространения чисто умственных занятий, которые, будучи предметом любви ДЛЯ тех, кто посвящает пм все благородные силы и упорство своей жизни, превращаются для огромного большинства людей в далекую и, возможно, не внушающую доверия область занятий. Всякий вид бескорыстного размышления, идеального созерцания, внутреннего покоя, при котором повседневные заботы о материальной выгоде временно уступают свое господство спокойному п благородному созерцанию вещей с высот разума, остается при теперешнем положении вещей в человеческих обществах чуждым миллионам культурных п образованных людей, у которых влияние воспитания или сила привычки сводят к автоматизму их деятельность, в конечном счете материальную. Итак, этот вид рабства должен рассматриваться самым горьким и оскорбительным из всех моральных проклятий. Я прошу вас защищаться па жизненном поприще против того, чтобы у вас ие преобладала одна какая-нибудь корыстная цель, калечащая вам душу. Никогда ие предавайтесь целиком одной какой-то страсти или выгоде. Даже внутри материального рабства имеется возможность спасти внутреннюю свободу — свободу разума и чувства.

И*

307

Я нахожу символ того, какой должна быть наша душа, в одной сказке, которую я воскрешаю в одном забытом уголке моей памяти. Жил-был патриархальный король на Востоке, безграничном и простодушном, где нравится вить себе гнездо веселой стайке сказок. Королевство его переживало пору чистого детства торговых лавок Измаила и дворцов Пилоса. Впоследствии по традиции он остался в памяти людей гостеприимным королем. Безгранична была любовь короля к людям. Погрузившись в нее, все несчастья и невзгоды исчезали как бы под собственной своей тяжестью. К гостеприимству короля прибегал, как за белым хлебом, несчастный, одинокую душу которого ласкал бальзам его слов. Сердце короля, как чувствительная к звукам пластинка, отражало ритм и биение всех остальных людских сердец. Двери его дворца были открыты для парода. Все дышало свободой и радостью внутри этого великого храма, вход в который никогда не охранялся стражей. На открытых его портиках собирались в круг пастухи, посвящая свой досуг деревенским развлечениям; с наступлением вечера заводили разговоры старики, а группа жизнерадостных женщин раскладывала на тростниковых циновках цветы и виноградные лозы, которые п составляли королевский налог. Купцы Офира п бродячие торговцы Дамаска в любое время входили в широченные ворота королевского дворца н перед королевским взором выставляли со знанием дела ткани, драгоценности, благовонные вещества. Рядом с королевским тропом отдыхали утомленные странники. Днем слетались к его столу птицы, чтобы собрать с него крошки, а утром дети прибегали шумными стайками к подножию ложа, где спал сребробородый король, и возвещали ему о восходе солнца. Его безграничная щедрость и великодушие распространялись и на несчастных людей, и на вещи Природа также чувствовала его щедрое к себе расположение: ветер, птицы, растения, казалось, искали, как в мифе об Орфее или в легенде о святом Франциске Ассизском, его человеческой дружбы в этом оазисе гостеприимства.

Я переношу эту сказку на ваш внутренний мир. Щедро открытый всем направлениям внешнего мира, как дом доверчивого монарха, он вместе с тем должен иметь скрытую и таинственную келью, неизвестную непосвященным гостям и но принадлежащую никому, кроме спокойного разума. Только когда вы пропнкпите в это не нарушаемое никем убежище, вы действительно сможете назвать себя свободными людьми. Но не будут свободными те, кто, неразумно отчуждая свой внутренний мир в пользу необузданной страсти или утилитарного интереса, забывает, что, согласно мудрому предписанию Монтеня, наша душа может быть объектом договора ссуды, а пе цессии. Мысли, мечты, восхищенно — вот имена благородных посетителей моей кельи. Мыслители древности классифицировали их в глубине своего благородного ума па досуге, который они считали самым возвышенным применением истинно рационального бытия, отождествляя его со свободой мышления, эмансипированного от всякого низменного ума. Благородный досуг они противопоставляли в качестве выражения высшего смысла жизни экономической деятельности. Связывая свою концепцию достоинства и жизни человека с этой высокой и аристократической идеей благородного досуга, классический дух получает свою поправку и дополнение в нашей современной вере в достоинство полезного труда: и оба эти устремления души могут придать индивидуальной жизни тот ритм, поддержание которого вряд ли нужно оспаривать.

Школа стоиков, которая восприняла закат античности как преддверие расцвета христианства, оставила нам в наследство, правда еще среди всех жестокостей рабства, простое и волнующее изображение спасения внутрен- ней свободы в прекрасной фигуре Клеанфа 6, того самого Клеанфа, который, будучи вынужденным примепять атлетическую силу своих рук, для того чтобы погружать бадью в воду и вращать жернова мельницы, размышлял в минуты жалкого досуга и записывал огрубелой рукой на дорожных камнях краткие изречения Зеиона.

Всякое разумное воспитание, всякое совершенствование нашей человеческой природы должно взять за исходную точку стимулирование в каждом из пас этой двусторонней деятельности, которую символизирует Клеапф. Более того, основным принципом нашего развития, нашим жизненным девизом должно стать сохранение цельности своего характера. Ни одна отдельная наша функция не должна преобладать над этой высшей ц^лыо. Нп одна сила, взятая отдельно, не может удовлетворять всем разумным целям индивидуального существования, так же как н не может привести в согласие жизнь коллектива. Поскольку искажение и ограниченность индивида представляют собой результат того, что оті посвящает себя исключительно одному виду деятельности и только одной области культуры, то ложь всего неестественного делает недолговечной славу общества, которое пожертвовало свободным развитием своих мыслей и чувств или в угоду торговой деятельности, как это было в Фшшкпп, или в угоду войне, как в Спарте, или в угоду мистицизму в мрачную эпоху средневековья, или в угоду светской и салонной жизни, как это было во Франции XVII столетия. И предохраняя себя от всякого искажения своей моральной природы, стремясь к гармоническому развитию своего существа в самом благородном смысле, пе забывайте в то же время о том, что самым простым и частым из всех искажений человеческого духа является при современном характере человеческих обществ то, которое лишает душу внутренней жизни, где имеет свою собственную сферу все тонкое и благородное, которое, если оно не защищено от действительности, сжигается дыханием нечистой страсти или изгоняется утилитарным интересом: это как раз та жизнь, которую составляют бескорыстное раздумье, идеальное созерцание, досуг в античном понимании, неприступное убежище из моет! сказки.