СТАРАЯ ПРОБЛЕМА 1904

Некоторое время тому назад я прочел смелую диссертацию о своеобразнейшем праве, содержавшемся в древних обычаях Бургундии,— праве на ограбление...

Вспоминаю, что, удивленный столь революционным, особенно для тон эпохи, противоречием между законами, я заметил, что это право отстаивает крупнейший из теологов, Фома Аквинский, и с таким блеском и обилием аргументов, что с помощью этой цельной структуры изложения опасный тезис представал в виде положительного принципа.

Речь шла как будто о законах о бедных; и вот важные ученые воспользовались ими, разрушив с благородным негодованием барьеры общей морали, чтобы выступить в защиту огромного большинства ограбляемых, и пришли к заключению, что роскошь богачей представляет собою delitum legale [узаконенное преступление]. На них производила впечатление страшная проблема нищеты в ее двойном аспекте — материальном и философском, ибо о ней, возможно, свидетельствовали не столько удручающие рубища масс, ставших ее жертвами, сколько печальная неспособность цивилизации справиться с нею.

И так как им недоставало еще больше, чем сегодня, средств для устранения этого зла, они находили оправда- ниє существованию несчастных в алчности, в жесточайшей причине захвата богачами всех благ.

Бедняк становился привилегированной личностью, безнаказанно выступающей против всей экономической ортодоксии. Ограбление превращалось вместе с тем в естественное право законной самозащиты против смерти и в настоятельный долг перед жпзныо.

Но сострадательные ученые мужи не пошли дальше этой уловки, этих декламаций. Препятствием было если не средневековое мировоззрение, неспособное дать точную оценку человеческому прогрессу в целом, то все та же духовная диктатура находившегося в расцвете сил католицизма, для которого нищета — краснорочивсйшес конкретное выражение догмы первородного греха всегда была ужасным и неизбежным отрицательным капиталом, увеличивающимся за счет лишений и жертв во имя страстной мечты о блаженстве па небесах...

С другой стороны, светские мыслители того времени и те, которые следовали за ними до XVTTF в., не исходили из этой сентиментальной тональности. Они были скорее мечтателями, чем философами, их привлекали эстетическая сторона несчастья, захватывающее зрелище челоие- ческого страдания, которому мы всегда сочувствуем из жалости. Их книги с огромными заглавиями, похожими на названия рассказов того времени, представляют блестящее и образное, но бесполезное выступление. Они как заглавия поэм. В самом деле, в «Утопии» Томаса Мора или в «Базилиаде» Морелли перспектива лучшей жизни, являющейся результатом беспристрастно распределенного богатства и упразднения привилегий, появляется среди обилия горячих дифирамбов, чтобы сильнее подчеркнуть в книгах страшные прологи с неописуемыми горестями и мучениями...

Предлагаемые меры отличаются крайней фантастичностью: от абсолютной уравниловки Джона Лилберпа до восхитительного платонизма Фонтеиеля и религиозного нигилизма Дидро; и чтобы не было недостатка в гротеске, суровом п нелогичном гротеске, присущем самым трагическим ситуациям, их венчает безумный коммунизм Кампаиеллы с его тремястами монахами — тремястами бородатыми и меланхоличными аскетами, пытающимися

Эуклилес да Куігья

создать равноправную республику, которая означала бы крах всех достижений прогресса.

Итак, все это хорошо характеризует полную неуравновешенность душ, подвергшихся грубому воздействию противоречивых доктрин и оставшихся поэтому совершенно незатронутыми философским синтезом, который одновременно освободил бы их от традиционной приверженности католицизму, чьей миссии пришел конец, и от разрушительных импульсов победоноспой метафизики.

Так, когда разразился решающий кризис 1789 г., было не удивительно, что осталась незамеченной п, возможно, была принесена в жертву великая проблема, возбуждавшая умы со времен Пифагора п Платона. Дело в том, что великая революция, вдохновленная социальной философией XVIII в., явила собою необычное зрелище, отвергнув с первых шагов собственных своих творцов.

Философы сразу были оттеснены в мятежном волнении памфлетов п бурной риторики этой всегда недолговечной политической литературы, сообразующейся с неожиданными безумствами толпы. Основательному складу ума Даламбера был противопоставлен наделенный богатым воображением легкомысленный ум Верньо, а неумеренным мечтаниям Мабли — избыток объективизма трагического фата, которого прогуливала по улицам Парижа богиня разума...

Таким образом, последний удар в живот старого режима, уже давно подорванного и готового упасть сам собою, был сделан с избытком энергии, которая бросила на обломки старого порядка руины намечавшегося нового режима. Весьма соблазненная программой уничтожения привилегированных классов, представлявшейся ей огромной и недорогостоящей, революция закрепила в «Правах человека» суровый индивидуализм, который в духовном отношении означал отказ от ее лучших принципов, а в практическом отношении был равнозначен уничтожению народных цеховых организаций, т. е. единственного демократического творения средних веков.

«Права человека... Однако высшая формула этой философии предусматривала, преимущественно через растущую человеческую солидарность, как раз противоположное — долг, обязанности человека». Но это означало требовать слишком многого от политического безумпя обстоятельств. Нужно было прежде всего, чтобы недавно обретенные льготы носили резко антиаристократический характер. Нужно было, чтобы ставший совершенно свободным крестьянин сделался полноправным хозяином земли, на которой он родился и где он столько времени жил, мечтая захватить феодальную землю, в то время как городской буржуа мог бы действовать свободно, распоряжаясь как угодно всем своим имуществом, не будучи зависим от глав ремесленных гильдий

И вокруг пустующего трона Каиетиигов разгорелось бурное соперничество невесть скольких миллионов королей-лилипутов...

Когда духовенство и аристократия лишились своих состояний (нередко ненадежных, как привилегии, подверженные капризам монархической власти), иа их месте осталась неприкосновенная абсолютная п священнейшая буржуазная собственность, для которой знаменитый Копдорсе не нашел ограничений в тексте, представленном им Конвенту.

Поэтому, коротко говоря, выявилась тщетность осуществленных реформ: вместо узкого круга привилегированных, у которых эгоизм смягчался рыцарскими традициями дворянства, возникло еще большее число привилегированных из победившей буржуазии, которая, однако, оказалась еще не в состоянии понять общественную миссию собственности. Буржуазия, жадно стремящаяся господствовать на открывшейся свободной арене, усилила контраст между се недавно приобретенным богатством и иензмеиивтпимся положением пролетариата, лишенного голоса в этой неразберихе и обреченного лишь безымянно сотрудничать в наполеоновской эпопее, когда вскоре, завершив революционную катастрофу, на сцене появился, воплощая скрытую реакцию старого режима, самый маленький из великих людей, восстановивший в сияпнп ненавистной славы апахронизм военной деятельности.

Таким образом, с разрушением памятного творения Конвента выявилось вместе с тем, что оно имело скрытые возможности п ожидало лишь подходящей обстановки для осуществления принципов более справедливого распределения богатства. Для сурового Камю собственность «не была естественным правом, она являлась социальным правом»; к этой концепции присоединялся и романтический Сен-Жюст; п крайне резко, па яснейшем языке, который прославил его как предтечу современного коллективизма, несравненный Мирабо бросил в анархическую аудиторию собраний эти особенно суровые слова:

«Le proprietaire n'est lui meme que le premier des salaries. Ce que nous appellons vulgairement la propriete n'est autre chose que le prix que lui paye la societe pour les distributions qu'il est charge de faire aux autres individus par leurs consommations et leurs depenses.

Однако никто не слушал этих замечательных фраз, которые еще и сегодня, через сто с лишним лет, представляют собою спитез всей экономической программы социализма. Таким образом, несчастнейшей массе народа, которую революция освободила для смерти, оторвав от земли, чтобы привязать к триумфальной колеснице одержимого, остались, как в старые времена, лишь энергичные, но безобидные формулы некоторых канонизирован- пых ученых мужей; и па рассвете XIX в., когда естественная философия уже подготовила человека к тому, чтобы преображать землю, возникло мрачное, отталкивающее, прискорбное и ужасное право — право на ограбление...

* * *

Однако эта самая естественная философия, так сильно укрепившаяся в прошлом столетии и столь благоирняг- ствовавшая промышленному подъему, но замкнувшаяся в области своих исследовании, сама по себе была не способна к подлинному разрешению проблемы. Об этом говорят неудачи всех тех, кто рассматривал проблему, опираясь на естественную философию,— от поразительных утопий Сен-Симона и его необыкновенных учеников до безумств Прудопа, смелых экспериментов Фурье и полного краха политики Луи Блана.

Следовало бы далее рассмотреть пх. Если бы мы это сделали, то увидели бы, что, несмотря на все научные ресурсы, они мало в чем превосходили идеи средневековых мечтателей: та же сумятица утопических мер, настолько радикальных, потрясающих все основы общества, начиная с организации семьи, что они скорее внесли бы в проблему новые волнующие элементы и открыли бы в пей новые стороны, придав ей в равной степени революционный и сложный характер, способный сделать ее навеки неразрешимой.

* * *

Так естественная философия дошла до середины прошлого столетия — до Карла Маркса, ибо действительно только с появлением этого несгибаемого противника Прудопа научный социализм заговорил твердым, попятным и положительным языком.

Никакой идеализации: факты и непоколебимые выводы, вытекающие из строгого анализа объективных предметов; и опыт и наблюдения, приобретенные в процессе здравого обучения — через элементарные науки; и несгибаемая логика событий; и эта потрясающая аргументация без обиняков, без хитроумных силлогизмов, без трансцендентального идиотизма старой диалектики; философия, базирующаяся целиком па аксиомах, на подлинных труизмах так, чтобы ие требовать от умов ни малейшего усилия для ее понимания, ибо она захватывает их независимо от их воли, и овладевает ими, и увлекает их силой своей простоты. Единственным источником производства и его прямого следствия — стоимости является труд. Ни земля, ни машины, ни капитал, даже вместе взятые, не производят ничего без рук рабочего.

Отсюда неизбежный вывод: все производимые богатства Должны принадлежать тем, кто трудится, и дедуктивное понятие: капитал —это ограбление.

Нельзя отказать данному рассуждению в логичности.

В самом деле, разбив закон Мальтуса, в свете которого необъяснима цивилизация, и показав, в чем его противоречие, а именно что «каждый человек всегда производит больше, чем потребляет, причем продукт его труда производится в течение более длительного времени, чем то, которое необходимо для его воспроизводства», научный социализм разоблачает несправедливый характер экономической организации нашего времени.

Капиталистическая эксплуатация поразительно откровенна, она оценивает трудящегося ниже, чем машину. В самом деле, последняя при продолжительном простое бережно сохраняется хозяином; капиталист вынужден постоянно прибегать к предохранительным мерам, чтобы содержать машину в целости н сохранности, ремонтируя и полируя ее; а когда она умирает, скажем так, разрушенная взрывом нлп ослабленная вибрациями, которые изнашивают ее железную мускулатуру, это вызывает подлинное горе утраты, печаль от уменьшения богатства, безутешный траур ио причиненному ущербу. Между тем рабочий, обреченный прозябать на заработную плату ниже прожиточного минимума, представляет собой машину, которая сохраняется сама по себе и к тому же плохо; свои страдания он вынужден переносить стоически; свои болезни, которые по злой нроннп возрастают по мере промышленного развития, — отравление фосфором, свинцом, ртутью, окисью углерода — он лечит как может и когда может; а когда наконец умирает, иногда внезапно, раздавленный в шестернях своей страшной, однако хорошо обеспеченной компаньонки по работе, или медленно, позеленев от медных и цинковых солей, разбитый параличом вследствие отравления свинцом, воспаленный ртутными соединениями, удушенный окисыо углерода, изъеденный мышьяковой пылью, страшно одурманенный нефтяными испарениями или пораженный «свинцовым ударом», когда он погибает, то никто не вамечает его отсутствия в безымянной и безмолвной массе, которая каждое утро вливается в ворота фабрик и заводов.

В этом сопоставлении проявляется преступная несправедливость, которую эгоизм капиталиста усиливает, не позволяя посредством низкой зарплаты, чтобы его орудия труда, состоящие из мускулов и нервов, сохранялись так же хорошо, как и металлические; и весьма существенно, что все социалисты пришли к тому, что отстаивают два основных принципа:

1. обобществление средств производства и обращения;
2. частная собственность только на предметы обихода.

Эти единодушно одобренные прпиципы господствуют у всех инакомыслящих социалистов, так что многочисленные разногласия, существующие между ними, касаются лишь того, как достичь этой цели. По мнению одних (можно упомянуть хотя бы Жана Лигга и Эд. Вайапа), экономические и политические привилегии должны пасть при столкновении с насильственной революцией. Это разрушающий социализм, который между тем меньше устрашает буржуазное общество. Другие, как, например, Эмиль Ваидервельде, занимают выжидательную позицию: все дело в том, будут ли реформы в зависимости от степени сопротивления буржуазии насильственными или же нет. Наконец, еще одни, самые спокойные и самые опасные, как, в частности, корректные эволюционисты Ферри и Колажапни, признавая отсутствие продуманного плана социальной организации, способной полностью изменить в один прекрасный день нынешний порядок вещей, отодвигают на второй план насильственные меры, всегда бесплодные, по их мнению, и пригодные лишь временно, попутно в том или другом месте, для того, чтобы открыть дорогу самой эволюции.

Проведя прекраснейшую параллель между развитием общества и развитием земли, Ферри показывает, как своими фантастическими катаклизмами Кювье напрасно взбудоражил геологию, стремясь объяснить преобразования, которые происходят на наших глазах, между тем как большие результаты, которые мы едва замечаем в ограниченных пределах жизни человека, представляют сумму отдельных действий, накопившихся на протяже- нии геологических эпох. Применяя эту концепцию к обществу, он показывает нам нормальный процесс медленных реформ, происходящих в коллективном сознании и мало-помалу получающих отражение в практике, обычаях и письменном законодательстве, которые постоянно улучшаются.

Яснее не скажешь. В самом деле, социальные катастрофы могут вызываться только правящими классами, трусливыми консервативными классами, сопротивляющимися ходу реформ, как плотина, противостоящая спокойному течению реки, может вызвать наводнение. Однако даже в этом случае потрясение является временным: это — столкновение, которое наносит ущерб правительственной плотине, и больше ничего, ибо революционный характер социализма едва ли заключается лишь в его радикальной программе. Революция есть преобразование. Чтобы совершить ее, достаточно повышать сознательность пролетариата и в соответствии с положением, намеченным социалистическим конгрессом в Париже в 1900 г., продолжить политическое и экономическое объединение трудящихся.

Ибо революция не средство, она — цель; хотя иногда в случае необходимости средством является восстание. Однако это восстание ие носит теперь прежнего драматического и шумного характера, как некогда. Первомайские праздники являются в этом последнем отношении весьма показательными. Чтобы поколебать всю землю, достаточно, чтобы великий легион на марше выполнил простейшее действие — скрестил бы руки...

Ибо его победа неизбежна.

Ее обеспечивают положительные законы общества, которые создадут спокойное царство наук и искусств, источников величайшего, нерушимого и растущего капитала, состоящего из высших достижений разума и сердца...

1 мая 1904 г.