3. ЯЗЫК-З (С СЕМАНТИКОЙ, СИНТАКТИКОЙ И ПРАГМАТИКОЙ— ДЕКТИКОЙ)

Продолжаем усложнять модели, следуя "принципу Лобачевского", т.е. подмечая динамику исходного состояния и вводя в следующую модель тот элемент, который отсутствует в предыдущей, но должен был бы появиться при свободном продолжении ее движения.

Язык-3 — это такой естественный язык, все основные показатели которого характеризуются числом 3 или более.

20. За к. 137

Степень 3 показывает, что предикаты в этом языке трехместные (или вообще n-местные, где п больше или равно 3). Петр купил машину у Ивана (1); Иван продал машину Петру (2); Машина продана Иваном Петру (3); Машина куплена Петром у Ивана (4); Машина куплена Петром у Ивана по государственной цене (5) — типичные высказывания этого языка.

Уровень (порядок) 3 (или более) говорит о наличии в этом языке трехэтапных или более сложных преобразований выражений — от простого к сложному или в обратном порядке. Например, возможны следующие преобра-зования в сторону упрощения: (5) — (4) — (1), при этом на каждом этапе здесь высказывание остается трехместным, не переходит границу 3.

Следовательно, естественно принять, что Язык-3 включает в себя Язык-2. Можно также допустить, что Язык-3 включает в себя и Язык-1. (Так, например, когда в действительности в индоевропейских языках развиваются преобразования с переходными глаголами типа Старик пишет письмо, то не утрачиваются предложения с непереходными типа Карандаш пишет; нечто похожее имеет место, по-видимому, в развитии "активных" языков североамериканских индейцев.) Но это допущение не обязательно; точно так же можно было бы раньше допустить, что Язык-2 включает в себя Язык-1, что тоже не обязательно, и мы этого не делали

Все же теперь — с целью избежать построения длинного ряда промежуточных моделей — можно принять именно это необязательное условие: Язык-3 включает в себя Язык-2 и Язык-1. Это значит, что высказывания и классы имен и предикатов, имеющиеся в Языках-2 и 1, имеются также в Языке-3. Однако суть Языка-3 связана именно с его собст-венной чертой — наличием высказываний степени 3 и уровня 3. Но тогда понятие уровня (порядка) и связанное с ним понятие преобразования делаются — каждое — разнородными; они становятся, скорее, общими заголовками для некоторых подводимых под них явлений разной природы. Поскольку все это — следствие естественного процесса моделирования, то с этим приходится согласиться и, оставив термины "уро-вень (порядок)", "преобразование" как заглавные слова (как гипонимы), попытаться точнее определить не их, а подчи-ненные им более частные явления языка.

Трансформацией будем называть преобразование, ос-тавляющее нетронутым термовую (актантную) структуру предиката и сохраняющее количество предметных мест в нем; при более жестком определении трансформации (которого мы в большинстве случаев и будем здесь придерживаться) можно требовать также сохранения и тех конкретных имен, которыми заполнены соответствующие места.

Язык со столь развитой системой различных преобразова-ний, несомненно, отвечает какой-то целесообразности. Естест-венно видеть ее в потребности говорящих — каждого из них — представлять объективную ситуацию некоторым субъективным образом в зависимости от коммуникатив-ных целей. Поэтому необходимо предположить, что такой язык выделяет и самого говорящего каким-то особым спо-собом, которым не располагали Язык-2 и Язык-1. В естест-венных языках известны в основном два таких способа — во- первых, особое имя говорящего, "я", которое выделяет его из всех остальных носителей языка и которое может быть присвоено на время говорения каждым из них; во-вторых, особые координаты говорящего, с которыми он соотносит свою речь. Эти две черты существенно отличают Язык-3 от предыдущих.

Имя говорящего, "я", одновременно является пер-вой координатой говорящего в ряду из трех координат "я — здесь — сейчас". Но что является собственной семантикой слова "я" — какая сущность внешнего мира? Этим вопросом знаменуется особая проблема семантики (17), которая рассмат-ривается подробно в гл. V, 1 и гл. VI.

Все остальные координаты речи определяются по отношению к трем координатам говорящего в момент речи и в месте речи: "я - здесь — сейчас" является основой для коорди-нат "я — там — тогда", "ты — там — тогда", "он — там — тогда".

Введением координат значительно облегчается в языке проблема именования. Вместо "раздутых" классов имен и

307

предикатов, в которых объективно один и тот же предмет или его свойство были представлены по нескольку раз (как, например, "лохматьійі" и "лохматый2" в Языке-1), как разные по отношению к говорящему, теперь устанавливаются "компактные" классы, а различие выражается наложением на одно и то же имя или один и тот же предикат (и на предикат в первую очередь) различных координат.

Естественно, что в таком языке, как этот, где говорящий получил переменное имя "я", он будет иметь и постоянное имя — Ваня, Катя, Джон и т.п. Таким образом, в Языке-3 появляется еще один, особый класс имен — имена носителей этого языка. (В Языке-1 и Языке-2 следует мыслить такую ситуацию, когда носители языка различают друг друга как наглядно данные, чувственно воспринимаемые объекты, но объекты безы-мянные, подобно тому как акт говорения—слушания непосредст-венно дан в опыте, но не может быть обозначен средствами языка. Там можно предположить и более сложную ситуацию — носители языка каким-то образом уподобляют себя тем объектам, которые в их языке имеют наименования, т.е. называют друг друга Большой Бобр, Белая Кукушка и т.п. Но это особый вопрос.)

Итак, в Языке-3 имеются все необходимые условия для того, чтобы в нем появились пропозициональные установки. В самом деле, чтобы можно было сказать "Джон считает, что..." (скажем, "Джон считает, что идет дождь"), нужно, чтобы тот носитель языка, который это говорит, имел возможность вы-делить Джона как объект наравне с объектом "дождь". Естест-венно, что этот носитель языка должен быть готов услышать нечто подобное и о себе, т.е. знать, что его можно име-новать как отдельный объект, подобный Джону, дождю, кош-ке и т.п. Но именно этот процесс задан в форме пере-менного именования "Я".

Со времен специальных исследований феноменологов, осо-бенно основоположника этого направления — Гуссерля, многие философы языка считают этот процесс, процесс "интерсубъек-тивности", основным во всем названном комплексе вопросов. Эта проблема (18) рассматривается в гл. V, 1.

Но кроме "интерсубъективности" для "пропозициональных установок" следует предположить еще одно необходимое основание — возможность каждого носителя языка наблюдать говорение и общение других носителей со стороны — это 308 в зародыше явление метаязыка, связанное с "пропозициональными установками" и с прагматикой" в целом.

Но мыслится ли в этом Языке-3 (а значит, теперь и в полностью естественном языке) сам говорящий с его "Я" как вечно неизменное, одно и то же "Я"? Или на него рас-пространяется принцип изменения координат, т.е. вводятся некоторые "абсолютные координаты" и говорящий может (или должен) рассматривать себя как "Я сейчас", "Я тогда" и т.д.? Если предположить первое, неизменность "Я", то возникают некоторые парадоксы. Например, высказывание Я ошибочно считал, что... (в прошлом) представляется осмысленным (правильным), а высказывание *Я ошибочно считаю, что... (в настоящем) лишенным смысла (неправильным), тогда как Иван ошибочно считал, что... и Иван ошибочно считает, что..., т.е. применительно к "не-Я", равно правильны. Эти проблемы семантики (20) стали пред-метом анализа лишь в самое последнее время, уже после того, как они стали — впрочем, тоже недавно — предметом ис-кусства (см. гл. VI, 0.1 и далее).

Какое искусство можно вообразить себе на Языке-3? Какие новые черты искусства слова будут соответствовать двум новым свойствам языка — неограниченной возможности перифраз и введению координат говорящего? По-видимому, здесь следует представить себе много разных поэтик.

Как бы прямо парируя определение поэзии, данное Лор-кой, которое так хорошо согласуется с Языком-2 (см. вы-ше), русский имажинист В. Шершеневич в 1920 г. формулировал принцип "эгоцентрической поэзии" в духе возможностей Языка-3. Ориентируясь на координату "Я", на индивидуализм и произвол поэта, Шершеневич писал: «В „нет никаких законов" — главный и великолепный закон поэзии.-В самом деле: „Поэзия есть возвышенное сочетание благородных слов, причем эти слова сочетаются таким образом, что ударяемые и неударяемые слова гармонично и последовательно чередуются", — писал благородный дедушка поэтики, Ломоносов (а это близко к сказанному Лоркой.

Он ясно понял, что главный удар — с позиций эгоцент-

309 ризма — должен быть направлен против предиката: "Слово всегда беременно образом, всегда готово к родам. Почему мы — имажинисты (от франц. image 'образ*. — Ю.С.) — так странно на первый взгляд закричали в желудке современной поэтики: долой глагол! Да здравствует существительное! Глагол есть главный дирижер грамматического оркестра. Это палочка этимологии. Подобно тому, как сказуемое — палочка синтаксиса" [там же, с. 106]. Эти и другие особенности "эгоцентрических поэтик" (21) подробнее рассматриваются в гл. VI.

Но можно представить себе совсем другую поэтику. Если в Языке-2 говорящий получил возможность строить элементы воображаемого мира — интенсионалы, то в Языке-3 говорящий может построить этот мир в целом, соединив его элементы в цельную картину, и рассуждать о нем. Художник имеет средства отличить свой мир от мира другого человека. Если у двух интенсиональных миров имеется некое общее основание, то они будут восприниматься как перифразы один другого. Следовательно, формальным признаком искусства на этом языке будет наличие или по крайней мере возможность перифраз. Наиболее показательным приме-ром будет, пожалуй, перифраза-пародия:

Спи, младенец мой прекрасный, ^

Баюшки-баю.

Тихо смотрит месяц ясный В колыбель твою.

Лермонтов, Казачья колыбельная песня

и парафраз :

Спи, пострел, пока безвредный! Баюшки-баю.

Тускло смотрит месяц медный В колыбель твою.

Некрасов, Колыбельная песня (Подражание Лермонтову)

В чем отличие параллелизма, заключенного в перифразах, от параллелизма в Языка-1 типа

Ерему в шею, а Фому в толчки!

Ерема ушел, а Фома убежал

и т.д.? В Языке-1 можно было говорить одинаково о разных предметах (о Фоме и о Ереме), а в Языке-3 можно говорить по-разному об одном и том же предмете. Месяц Лермонтова и месяц Некрасова — один и тот же объект, но он "тихий и ясный" в мире Лермонтова и "тусклый", медный" в мире Некрасова. Интенсиональный мир создается средствами языка.

Искусство, творимое на Языке-3, отличается и от ис-кусства, создаваемого средствами Языка-2. В последнем существует "поэтический мотив" как постоянный предикат к переменным свойствам (вообще—актантам), существует и "поэтический сюжет" — как линейная последовательность мотивов (см. гл. VI, 4). Если места переменных, актантов, заполнены какими-либо постоянными, то "сюжет" превращается в конкретную басню (в таком виде басня описана А.А. Потеб- ней [1905, 314 и след.]. Но, вообще говоря, носитель 'Языка-2, рассказывающий басню или слушающий ее, не имеет формальной возможности отличить ее от "практической" речи — от сообщения о том, что происходит в действительности. Практическое сообщение "Этой вороне бог послал вот этот кусочек сыру..." и "поэтическое" сообщение, повествующее о воображаемом мире, "Некоей вороне бог некогда послал некий кусочек сыру...", не различаются формально до тех пор, пока не появляются внешние приметы этого, такие,как слово "некий" в отличие от "этот". Если "этот" соотносит проис-ходящее с координатой "здесь — сейчас", то "некий" — с координатой "там — тогда", причем в воображаемом мире. Эта возможность появляется лишь в Языке-3, и текст басни на этом языке должен отличаться от текста на Языке-2. Текст басни на Языке-3 может быть таким, как известная басня Крылова:

Вороне где-то бог послал кусочек сыру; На ель Ворона взгромоздясь,

Позавтракать было совсем уж собралась, Да призадумалась, а сыр во рту держала. На ту беду Лиса близехонько бежала... Слово где-то соотносит происходящее с миром, возможно и реальным, но лежащим за пределами актуальной ситуации речи. Что касается слов было и на ту беду, то они не указывают ни на какие объекты реального мира — они выражают отношение говорящего к описываемому им интен-сиональному миру: Позавтракать было совсем уж собралась в отличие от позавтракать собралась означает не реальный факт, а знание рассказчика: рассказчик, но не ворона знает, что завтраку не суждено успешно завершиться; рассказчик, но не ворона знает, что случится беда и что ее возвещает появление лисицы. Говорящий, подобно творцу, видит свой интенсиональный мир как завершенное целое, знает начала и окончания его событий и имеет возможность — с помощью специальных слов — высказываться о них.

Говорящий может говорить от лица любого объекта — живого или неодушевленного, не опасаясь, что он будет смешан слушателем с этим объектом. Открыта возможность ли-рической поэзии. Более того, сам поэт в полном соответствии с древнейшим значением этого слова — латин. vites, др.-инд. kavi — оказывается человеком, голосом которого говорят лишенные дара слова другие — вещи, растения, животные и, если они того пожелают, боги. Мир молчаливой природы и скромных от природы людей, которые не могут сами рассказать о себе, был бы обречен на вечное молчание, если бы время от времени не находился поэт, голосом которого они говорят и который готов обречь себя на смерть, чтобы выполнить свое предназначение. Все это было сказано великими поэтами:

Многое еще, наверно, хочет Быть воспетым голосом моим: То, что, бессловесное, грохочет,

Иль во тьме подземный камень точит, t

Или пробивается сквозь дым.

У меня не выяснены счеты

С пламенем, и ветрам, и водой...

Оттого-то мне мои дремоты

Вдруг такие распахнут ворота

И ведут за утренней звездой.

Ахматова. Из цикла Тайны ремесла"

О, знал бы я, что так бывает, Когда пускался на дебют, Что строчки с кровью — убивают, Нахлынут горлом и убьют!

Пастернак. О, знал бы я, что так бывает

М. Пруст.: «...Вдруг меня охватило ощущение глубокого счастья, какого я почти не испытывал с детства... В стороне от дороги, в низине, по которой проносилась наша коляска, я увидел три дерева, они служили, должно быть, входом в аллею; их рисунок показался мне знакомым, виденным, я не мог только вспомнить места, из которого они были перенесены сюда, но чувствовал, что раньше знал это место очень хорошо. Мое сознание как бы споткнулось, переходя от какого-то момента в прошлом, удаленного на много лет назад, к настоящему, пейзаж закачался, и мне показалось, что вся эта прогулка в коляске — вымысел; что местность, где мы проезжаем, — плод моего вообра- жения; моя спутница — персонаж романа, а эти три старых дерева — настоящая реальность, к которой я возвращаюсь, как мы возвращаемся к реальному миру, подйяв глаза от страницы книги и оторвавшись от ее вымышленного мира, куда совсем было перенеслись — во время чтения.

Я всматривался в эти деревья, я прекрасно видел их, но мое сознание чувствовало, что в них скрыто что-то, чего оно не может схватить... Как тени прошлого, они, казалось, просили меня взять их с собой, вернуть их к жизни. В их бесхитростных и взволнованных движениях ветвями я узнавал мучение любимого человека, который потерял дар речи, чувствует, что не может объяснить нам, чего он хочет, а мы не в силах этого угадать.

Коляска дрогнула и оставила их за поворотом дороги. Она отрывала меня от того, что, я знал, одно было истинным, одно могло сделать меня счастливым, она была — как моя жизнь.

Я видел, как деревья отстают, как, теряя надежду, тянут ко мне ветви, кажется, говорят: „То, чего ты не узнаешь о нас сейчас, ты не узнаешь уже никогда. Если ты бросишь нас здесь, посреди дороги, откуда мы хотели вырваться и соединиться с тобой, то часть твоего собственного существа, которую мы несли тебе, навсегда канет в небытие..."» (М. Proust. А ГотЬге des jeunes filles en fleurs. M.: Прогресс, 1982, с. 315—317).

Признак, которым отличается Язык-3, введенное в него измерение, обычно называется "прагматикой"; очевидно, что поэзия и искусство слова, подобные только что обрисованным, никак не могут быть названы "прагматическими". А между тем они основаны именно на этом свойстве языка. Термин "прагматика", неудачный с самого начала, делается все более непригодным по мере расширения круга связанных с соот-ветствующим понятием вопросов. Вместо него был "предложен термин "дектика" (гл. VI).

Вернемся теперь к числу, характеризующему язык. Какие изменения произойдут в модели, если вместо числа 3 она будет характеризоваться числом 4? или 5? или любым сколь угодно большим числом п?

Прежде всего, при неограниченно возрастающем п преди-кат степени п становится просто набором из п-элементов любой природы, взятых в определенной (упорядоченной) последовательности; он перестает отображать отношения специфической природы, фиксирующиеся в предикатах естественного языка, степень которых редко превышает 5. (Почему естественный язык выбирает и фиксирует лишь такие свойства действительности, которым соответствуют, в общем, не более

313

как 5-местные предикаты, лингвистам еще предстоит выяснить.) Предикат степени п становится просто "энкой", как предикат степени 2 является "парой", степени 3 — "тройкой", степени 4 — "четверкой" и т.д., но в отличие от них "энкой", лишенной предикатной семантики; он становится функцией особого вида.

Но функцией особого вида становятся при этом и те элементы (термы, актанты, индивиды), которые упорядочиваются предикатом. Функция, определяющая предикат, и функция, определяющая индивиды, или имена, при этом процессе становятся в известном смысле функциями одного и того же типа. Различие между именем и предикатом в некотором смысле исчезает. Эта чрезвычайно интересная проблема (22) в настоящей книге затрагивается лишь бегло (в гл. VI).

Развитый в этом отношении язык-модель, так сказать Язык-п, становится чрезмерно (по нашему мнению) большой абстракцией от предметного естественного языка, но зато (по общему мнению) делается удобным инструментом для моделирования возможных миров, интенсиональных миров, модальных логик и т.п. (эта проблема (23) также затрагивается в гл. VI).

Таковы те приблизительно два десятка проблем (пронумерованные в предыдущем изложении, не очень строго, цифрами от 1 до 23), возникновение которых можно непосредственно наблюдать на модели "трех языков". Они являются проблемами семантики, синтактики, прагматики (дектики), в совокупности свидетельствуют о трехмерности языка и служат резюме ко всем проблемам философии языка и поэтики, рассматриваемым в этой книге.

Надо также отметить, что большинство отсылок приходится на гл. I, IV и VI, в которых рассматриваются три основные парадигмы философии языка, и, напротив, у нас почти не было необходимости упомянуть проблематику "межпарадигматических глав". Этим лишний раз подтверждается более важная роль парадигм по сравнению со взглядами межпарадигматических периодов.