2. ЯЗЫК-2 (С СЕМАНТИКОЙ И СИНТАКТИКОЙ)

Язык-2 — это такой естественный язык, все основные показатели которого характеризуются числом 2. Как мы увидим ниже, это изменение по сравнению с Языком-1 связано с тем, что у Языка-2 появляется более развитая, чем у Языка-1, синтактика.

Степень 2 в высказываниях означает, что кроме терма- субъекта должен быть еще один терм, объект.

Присутствие терма-объекта, отличного от терма-субъекта, естественно согласуется с другой характерной чертой этого языка: его имена группируются в два класса, указывающие на два множества объектов действительности; один класс поставляет термы субъектов, второй — термы объектов. Естественно связать различающий их, контрастный признак с различием предметов в действительности, например с активностью предметов и особей первого класса, противопоставленной неактивности предметов и особей второго. Таким образом, различие субъекта и объекта в этом языке является семантическим признаком (и одновременно, конечно, признаком синтактическим). Кошка имеет свойства (признаки) ловить мышей, есть мышей, но мышь не имеет свойства ловить кошек, есть кошек; мышь в данном языке относится к предметам второго класса.

Теперь можно поставить вопрос о предикатах. Сколько их классов должно быть в этом языке? Наличие одного класса предопределено: это обозначения признаков тех объектов, которые обозначаются первым ("активным") классом имен. Все эти предикаты — обозначения активных свойств, соответствующие переходным глаголам таких языков, как русский или английский, — "ловить", "есть" и т.п.

295

го ("неактивного") класса? Приходится признать, что в Языке-2 объекты этого класса либо лишены признаков, но это было бы слишком далеко от естественного языка, либо характеризуются вторичными признаками, т.е. в зависимости от объектов первого класса, как трансформации предикатов первого класса: если, например, "ловить" — предикат первого класса предикатов, характеризующий объект первого класса объектов (Кошка ловит; способна ловить), то "ловиться" — предикат второго класса (Мышь ловится; способна быть ловимой). Это представление несколько ближе к естественному языку, примем его и ниже рассмотрим подробнее. (На самом деле в естественном языке при процессе развития типа "от Языка-1 к Языку-2" трудность разрешалась бы просто тем, что сохранялись бы все классы Языка-1; в языках североамериканских индейцев, так называемых активных, имена активного класса имеют свои предикаты, имена неактивного класса — свои, т.е. как в Языке-1, но при развитии в сторону номинативного строя, к переходным предикатам, изначальные классы не исчезают.)

Вернемся к классам имен Языка-2. Очевидно, однако, что взятый для иллюстрации признак слишком дробный, мелкий. Он соответствовал бы тому объективному положению дел, при котором Язык-1, рассмотренный выше, развивался бы таким образом, что единственный класс предметов, о котором можно говорить на этом языке (животные), дробился бы на все более мелкие классы (кошки, мыши, барсуки и т.п.); в то же время никаких других классов предметов помимо и вне класса животных в языке не появлялось бы. Такая линия развития имеет место в реальной истории, но если допустить, что только она одна и существует, то это, конечно, неестественный путь развития языка. Гораздо естественнее в первую очередь предположить, как это и имеет место в действительности, что рядом с одним классом (например, животных) появляются другие, столь же крупные классы объектов, которые начинает охватывать этот язык, например класс растений.

Отношение имени класса к именам членов класса.Эта проблема обнаруживает тенденцию к своеобразному градуальному (рекурсивному) усложнению, но эта же тенденция содержит и зародыш решения. В Языке-1 имя "животные", обозначающее класс имен в целом, само отсутствовало. Его можно было бы представить себе только в метаязыке — в языке некоего наблюдателя извне, который поставил бы своей целью описать класс имен Языка-1 как целое. Что касается Языка-2, то появление второго, противопоставленного класса имен — "растения" создает контраст классов в пределах уже самого этого языка. Хотя имена "животное" и "растение" в Языке-2 по-прежнему отсутствуют, но место для этих терминов уже предопределено самим этим языком; будет поэтому вполне в духе модели представить себе дело таким образом, что носитель Языка-2 ощущает этот контраст и может дать ему название, например "животные" и "растения". Таким образом, Язык-2 чреват появлением общих терминов и, следовательно, превращением в Язык-3. Процесс носит рекурсивный характер в определенных пределах.

Исторически первой формулировкой отмеченного процесса было "дерево Порфирия" (ниже ветви одного уровня разделяются тире, а уровень от уровня — точкой с запятой; читатель легко может перевести описание в графическую схему):

0.

"Дерево Порфирия" было создано как описание первой из категорий Аристотеля — категории Сущность. Пределы процесса ограничены естественным языком, что хорошо отражено схемой Порфирия. Верхним пределом выступает понятие "субстанция", уже не имеющее естественного выражения в естественном языке. Нижним пределом выступает понятие "индивид" в сфере "человек", имеющее бесчисленное множество выражений в естественном языке. Оба понятия являются предметом философии языка, начиная с античности и особенно в средневековье; в общей форме значение "имени класса" и "общего имени" рассматривалось многими в новое время (см. гл. I, 1; гл. IV, 3).

Имена класса "животные" выступают субъектами, а имена класса "растения" — объектами предложений в Языке-2. Поэтому, как уже сказано, типичными высказываниями являются здесь предложения типа Гусь ест траву; Свинья подрывает дерево. Высказывания с обратным употреблением терминов при том же предикате, т.е. такие, чтобы термин класса "растения" стал субъектом, а термин класса "животные" — объектом, невозможны. Невозможны, следовательно, высказывания * Трава ест гуся; * Трава не ест кошку; * Дерево подрывает свинью; * Рябина обклевывает синицу и т.п.

Этот запрет вытекает из ранее принятого (уже для Языка-1) соглашения: свойства, выражаемые предикатами, соответствуют объективным свойствам классов предметов. Таким образом, основная характеристика предикации, уже данная для Языка-1, в Языке-2 сохраняется.

Однако в Языке-2 ничто не мешает сделать терм-объект термом-субъектом при условии трансформации предиката; это как раз и будет соответствовать той особенности Языка-2, что в нем разрешены высказывания уровня 2 (или порядка 2). Проблема трансформаций и перифраз (12) в этой книге не затрагивается [о ней см.: Степанов 1981].

Уровень (порядок) 2 означает, что в этом языке некоторые высказывания могут быть получены из более простых, первичных высказываний уровня 1 (или, в обратноц последовательности, высказывания уровня 2 могут быть сведены к высказываниям уровня 1).

Координаты говорящего в Языке-2 по-прежнему отсутствуют; они появляются в том языке (Языке^З), где среди классов имен возникнет особый класс "я" и это имя сможет попеременно присваивать себе каждый носитель языка.

Существенной новой чертой Языка-2 становится сочетаемость. Конечно, всякое предложение есть сочетание субъекта с предикатом, но в Языке-1 — это именно лишь сопутствующая черта предложения. В Языке-2, где имеется по два класса имен и предикатов, ничто не запрещает его носителю нарушить первоначальную сочетаемость и сочетать с субъектами одного класса предикаты, определяющие второй класс субъектов. Поскольку предикат выбирается при этом из класса, который не является первона- чальным определением субъекта, то полученное таким образом предложение в системе Языка-2 уже не является аналитическим, но только синтетическим.

Таким образом, в Языке-2 существуют, казалось бы, предложения, являющиеся одновременно аналитическими и синтетическими, как в Языке-1, — это те именно предложения, которые основаны на "старой" сочетаемости субъектов с предикатами "своего" класса, и предложения синтетические, основанные на "новой" сочетаемости субъектов с предикатами "не своего" класса. Однако согласиться с этим можно лишь в том случае, если Язык-2 имеет какое-либо формальное средство различать "старую" и "новую" сочетаемость. Например, субъекты и предикаты "старой" сочетаемости имеют один морфологический показатель, а "новой" — другой; иллюстра-цией может служить согласование по роду в русском предложении, т.е.

По определению языка каждый из первоначальных классов субъектов означает некоторые предметы реального мира, имеющие в действительности те признаки, которые составляют класс их предикатов; между классом субъектов и классом предикатов существует связь, обусловленная реальным миром. Теперь, когда сочетаемость расширяется и субъекты одного класса получают возможность сочетаться с предикатами не своего класса, естественное, обусловленное реальным миром основание их связи нарушается. Тогда что же выражают "новые" предложения?

Каждое из них выражает сочетание смыслов, не запрещенное правилами этого языка (и, следовательно, логически правиль-ное), но, возможно, не определяющее никакой реальный объект в мире, описываемом Языком-2 в его "старых" предложениях. Это осмысленные языковые выражения, не "увенчанные" объектами. Их естественно назвать интенсионалами. В

299 отличие от интенсионалов реальные объекты, описываемые выражениями Языка-2, будем называть экстенсионалами.

Если в Языке-2 становится разрешенной "новая" сочетаемость, описанная выше, то он перестает быть экстенсиональным языком и становится языком интенсиональным. Различие этих двух типов языков (14) в этой книге затрагивается в связи с пропозициональными установками (гл. IV, 3, 4).

По-новому предстает в Языке-2 проблема различения имен и предикатов. По определению имена в языке соответствуют вещам (предметам) в действительности, а предикаты — свойствам вещей в действительности. Но где критерий разграничения "вещей" и "свойств" в самой действительности? Почему одно считается "вещью", а другое "свойством" вещи, а не наоборот?

Язык-1 заставлял смотреть на это различение именно как на условность, вызванную свойствами самого данного языка. Действительно, в Языке-1, где имеется только один класс объектов и соответствующий ему один класс свойств, вообще говоря, безразлично, представить ли объекты через их свойства или свойства через их объекты. Можно определить "кошку" как "тот, кто мяукает" или, напротив, определить "мяукать" как "свойство кошки". Иными словами, в Языке-1 полностью действует "принцип объемности": свойство определяет класс, а класс может быть представлен его свойством, в некотором смысле — сведен к свойству.

Поскольку в Языке-1 существует только оДин класс имен, а противопоставленный ему класс слов — это класс предикатов, то, вообще говоря, даже с чисто лингвистической точки зрения второй класс тоже может быть назван классом имен, но только в синтактическом (или синтаксическом) смысле. В самом деле, предикаты в этом языке как бы именуют свойства вещей, но только в отличие от имен вещей делают это в составе предложения. Рассел сформулировал подобный тезис почти афористически: «Такие слова, как "красный", "синий", "твердый", "мягкий" и т.п., являются, по моей мысли, именами в синтаксическом смысле» [Russel 1980, 95] (этот семантический вопрос (15) см. также в гл. IV, 3 и в гл. I, 1). Некоторые логики, занимавшиеся проблемами языка, положили эту черту в основание моделирования языка вообще [Карнап 1959]. Но язык открывает несравненно более сложную картину и возможности совсем иных путей. Применить отождествление объекта со свойством, т.е. "принцип объемности", даже к Языку-2 простым и естественным образом кажется невозможным.

В Языке-2 все имена по-прежнему определяют классы объектов. Что касается предикатов, то те из них, которые 300 соответствуют "старой" сочетаемости, также по-прежнему определяют классы объектов (в обоих случаях имеются в виду классы объектов, реально существующих в данном мире); но предикаты, соответствующие "новой" сочетаемости, перестают определять классы объектов в этом смысле, они определяют как реальные, существующие объекты, так и некие сущности, которые лишь могли бы существовать в мире. Иными словами, предикаты теперь определяют как экстенсионалы, так и интенсионалы, а последние не обязательно "завершены"

объектами. Если в Языке-1 " мяукает" всегда определяло

класс "кошки", то в Языке-2 этот предикат определяет класс "мяукающие сущности" — как кошек, так и каких-то иных предметов, которые могут обладать признаком "мяукать", не являясь кошками (их можно назвать объектами в новом, широком смысле термина). Определение "Л'мяукает" адресует к "мяукающим объектам", в который включаются прежде всего "кошки" (а для обычного говорящего в практической речи и единственно только "кошки"). Определение "Кошка издает звук у" адресует к "объектам, являющимися кошками", этот класс пересекается с классом "мяукающие объекты", но может характеризоваться и иными признаками (например, Кошка имеет хвост). Если "кошки" объективно существуют в виде множества индивидов (в данном случае — вид кошек), то "мяукающие объекты" или тем более "объекты, имеющие хвост", существуют не как единый класс индивидов, а лишь как совокупности, собранные абстрагирующей деятельностью человеческого разума.

Благодаря этой черте в рамках Языка-2 возникает понятие интенсионального, или возможного, мира, отличного от реального мира экстенсионалов. Оно связано с тем, что интенсионалы занимают срединное положение между выражениями языка и предметами внеязыкового, объективного мира. Тем не менее все три вида сущностей: 1) языковые выражения, 2) интенсионалы, 3) реальные предметы — существуют. Но, естественно, "существование" тогда следует понимать в трех различных смыслах. Это было темой философии языка на протяжении столетий (см. гл. I, 2, 3, 4). Рассел (в "Проблемах философии" [Рассел 1914], т.е. в то время, когда он еще не отвергал понятие "сущности" за его "метафизичность") удачно резюмировал древнюю традицию в трех различных выражениях: существование вообще (все его виды) обозначается термином "существование" (англ. being); реальные предметы и языковые выражения (как чувственно воспринимаемые знаки, т.е. виды бытия 3 и 1) "экзистируют" (англ. exist, от лат. existentia); интенсионалы же (вид бытия 2) "субзистируют" (англ. subsist, от лат. subsistentia). Логические и математические истины, числа (в платоновском понимании) также "субзистируют". В аспекте "существования" эта проблема (16) рассматривается в гл. I, а в аспекте "возможных миров" — особенно в гл. IV, 3.

Используем вместо примера с кошкой три выражения, заимствованных для наглядности не из Языка-2, а из вполне естественного языка: 1) Победитель при Ваграме, 2) Тот, кто победил при Ваграме, 3) Побежденный при Ватерлоо. Все три определяют один и тот же индивид в реальном мире — Наполеон (экстенсионал); они экстенсионально тождественны. При этом (1) и (2) имеют один и тот же интенсионал (смысл), они интенсионально тождественны, в (3) — отличный интенсионал.

В практической речи (мы все еще, для иллюстрации, находимся за рамками Языка-2, в естественном языке), где обычно отсутствуют длинные тексты и контексты, значение по экстенсионалу играет определяющую роль, а иногда только оно вообще и играет роль. В какой-нибудь отдельной фразе, которой мы в беседе желаем намекнуть на Наполеона, мы можем безразлично сказать: победитель при Ваграме или побежденный при Ватерлоо. Но если речь идет о научном труде по истории, который мы, скажем, переводим с английского языка на русский, то мы никак не можем перевести выражение победитель при Ваграме выражением побежденный при Ватерлоо. Контекст играет здесь важную роль. Параллельно этому возрастает и роль интенсионалов.

Наконец, там, где длинный контекст, дискурс является сам по себе целью сообщения, — например, в художественной речи, в романе, — понятие интенсионала выходит на первый план, в то время как понятие экстенсионала может играть роль очень незначительную. Например, какой- нибудь роман, повествующий об определенном периоде жизни Наполеона, может иметь весьма отдаленное отношение к реальному индивиду Наполеону, но зато интенсионал "победитель при Ваграме" будет исключительным значением этого имени, а замена этого выражения на "побежденный при Ватерлоо" будет вообще бессмыслицей. (Но в "Озарениях" Рембо (см. гл. I, 2.6) так "склеены" персонажи двух разных миров на том основании, что они были одним и тем же лицом в действительном мире.)

Таким образом, каждый интенсионал индивидного имени определяет некоторый индивид в некотором возможном, но не обязательно актуально существующем мире. Каждый интенсионал вообще определяет некоторую сущность, "вещь" возможного, хотя не обязательно актуального мира. 302

Сам же возможный мир — это мир, состоящий из предметов, индивидов, сущностей, соответствующих интенсио- налам какого-либо языка. Возможный мир создается средствами языка. Если, например, в естественном языке (который описывает актуальный мир) трем разным приведенным выше выражениям соответствует один экстен- сионал — Наполеон, то в одном из возможных миров, который будет создан с помощью естественного языка таким образом, что каждому интенсионалу будет приписан отдельный, соответствующий ему индивид, не будет "одного Наполеона", а будет некий индивид, соответствующий "победителю под Ваграмом", и некий другой индивид, соответствующий "побежденному при Ватерлоо". При другом соглашении относительно языка этот воображаемый мир может быть разведен на два новых, также воображаемых мира, в одном из которых будет существовать только индивид, соответствующий первому интенсионалу, а в другом — второму. Возможный мир строится по законам логики, он внутренне целесообразен и логичен, но его интенсионалы не завершены экстенсионалами, для них не находится существующих "вещей" в действительном мире. Все сказанное действительно и для Языка-2.

На Языке-2 возможна прекрасная содержательная поэзия. Ее основное выразительное средство будет состоять в новой сочетаемости субъектов с предикатами и, шире, в снятии ограничений на сочетаемость. Ее содержанием будет "интенсиональный" мир смыслов, построенный по законам логики, но не обязательно "завершенный" реальными объектами.

Поэзия в этом смысле отвечает двум замечательным определениям ее — Лорки и Пушкина.

Лорка: «Однажды меня спросили, что такое поэзия. Я вспомнил одного своего друга и ответил: "Поэзия? Это союз двух слов, о которых никто не подозревал, что они могут сочетаться и которые открывают нам Новую тайну всякий раз, как мы их произносим совместно". Например, если вспомнить этого моего друга, то поэзия вот что: „Он — раненый олень"» (F. Garcia Lorca. Prosa. Poesia. Teatro. M.: Progreso, 1979). Частным результатом сочетания будет метафора — новое качество языка. (Г.В. Степанов считает это основным свойством поэзии самого Лорки [Степанов Г.В., 1979, 16], и в известной мере это — свойство искусства слова вообще [Храпченко 1983].)

Пушкин: "Между тем, как эсфетика со времен Канта и Лессинга развита с такой ясностью и обширностию, мы все еще остаемся при понятиях тяжелого педанта Готшеда; мы все еще повторяем, что прекрасное есть подражание изящной природе, и что главное достоинство искусства есть польза... Истина страстей, правдоподобие чувствований в предполагаемых обстоятельствах — вот чего требует наш ум от драматического писателя" [Пушкин 1949, XI, 177]. "Предполагаемые обстоятельства" Пушкина, в которых, однако, господствует "истина", пусть "истина страстей", и есть "возможный мир" поэзии — интенсиональный мир.

Пушкин указал и на традицию, к которой он присоединяется, — Кант и Лессинг. Кант в главе "Критика эстетической способности суждения" определяет "красоту" (как предмет искусства) как "форму целесообразности предмета, но без представления цели" [Кант 1966, 240]. "Целесообразность предмета" соответствует объективной закономерности реального мира, "форма целесообразности предмета" — его место в логической картине мира, а "форма целесообразности без представления цели" — это и есть, в терминологии нашего рассуждения, не что иное, как интенсионал. Положение Канта в неявном виде содержит две глубокие истины: оно говорит о существовании объективной закономерности в мире и о необходимости внутренней, логической закономерности в произведении искусства. Внутренне нелогичное произведение искусства не может отразить "объективную логику" мира.

Определения Канта и Пушкина говорят об общих свойстах интенсионального мира. Вернемся теперь к его "мелкой мере" — к сочетанию слов, и прежде всего к сочетанию предиката с субъектом. Если сама суть поэзии в мире Языка-2 — это "новая" сочетаемость имен и предикатов, то ее результатом, продуктом будут новые предложения, относящиеся к интенсиональному миру поэзии. Поскольку они уже осуществились (кем-то высказаны на Языке-2), их можно описать как класс и классифицировать на подклассы, — получится — в воображаемом мире Языка-2, — учение о существующих поэтических сочетаниях имен с предикатами, т.е. учение о постоянных сюжетах. Таким образом, Язык-2 моделирует некоторые черты синтактических поэтик, которые подробнее рассматриваются выше (гл. IV, 5, ср. также в гл. V, 3).

Как и Язык-1, Язык-2 находит реальный аналог в протоиндоевропейском. Один класс имен можно отождествить с именами предметов, характеризующихся как класс "агенс, актив", другой класс — как "пациенс, неактив" (см. выше). Но в отличие от поисков аналога Языка-1 здесь нужно не выбрать один из классов, а принять их одновременное наличие. Тем самым, в соответствии с теорией 304 Х.К. Уленбека, принимается сосуществование двух типов пред-ложений: 1) с активным субъектом и переходным глаголом, 2) с неактивным субъектом и непереходным глаголом. Но тогда нужно принять как необходимое следствие и сосуществование с ними третьего типа, где за переходным глаголом следовал объект (пассивный, пациенс).

Возникновение предложений уровня (порядка) 2, т.е. трансформаций, предусмотренное моделью Язык-2, также находит реальные аналоги, .например пассив. Его прототипом служили двучленные предложения типа 2, т.е. типа рус. Ветер поднимается, а также Человек рождается, Дом строится, Лес рубится и т.п. Но так как рядом с пассивными предложениями такого типа уже существовали предложения степени 2 с двумя термами, где второй терм обозначал "сопутствующий объект", то вскоре должен был естественным путем появиться трехчленный пассив типа рус. Человек рождается женщиной; Дом строится рабочими; Лес рубится лесорубами.