0. ВВОДНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Мы изложили три наиболее общих подхода к языку в виде трех парадигм — "философии имени", "философии предиката", "философии эгоцентрических слов". Каждая из них представляет собой более или менее законченную логическую систему.

Можно ли из трех разных картин языка сложить одну целую? Представляется, что это можно сделать, использовав модель, которая будет моделировать прежде всего те объективные параметры языка, которые легли в основу каждой парадигмы. Но затем модель должна быть построена таким образом, чтобы показать (смоделировать), как отвлечение, гипостазирование этих параметров языка, одного за другим, заставляет наблюдателя извне определенным образом смотреть на язык, принуждая его к определенной точке зрения, и как вовлечение другого параметра заставляет наблюдателя переходить к другой точке зрения. Мы полагаем, что это лучше всего сделать в виде трех разных моделей, первая из которых влечет вторую, а вторая — третью.

Остановимся теперь на некоторых технических вопросах. Мысль о том, что в одном естественном языке каким-то 278 образом сочетаются языки разных логических типов, неоднократно приходила в голову логикам. Одним из первых, если мы не ошибаемся, ее высказал Б. Рассел, и сама его логическая теория типов восходит к этому наблюдению, а впоследствии и другие его идеи [см., например: Russel 1980]. Я. Хинтикка использует похожую мысль как одно из оснований своей концепции "возможных миров", в частности когда он выделяет для первоначального анализа семантики "перво- порядковые" языки, а затем особым образом расширяет их [Хинтикка 1980, 69 и след.]. Обособление же с этой целью первопорядковых языков можно рассматривать как параллель к выделению в качестве особой области математической логики "узкого исчисления предикатов", или "чистого функционального исчисления первого порядка" [см., например: Черч 1960].

У Рассела и у Хинтикки обнаружение внутри естественного языка разных "языков" и построение для них различных логических аналогов связываются с понятием пропозициональных установок, т.е. выражений мнения, веры и т.п. (типа "Джон полагает, что...").

Со своей стороны, исходя сначала из чисто лингвистических наблюдений, мы давно уже считаем, что грамматика естественного языка, в особенности такого развитого, как древнегреческий, русский или английский, может быть наиболее естественно описана как сочетание разных "слоев", "пластов" или "языков" в одной системе. Эта мысль, но взятая уже в более логическом аспекте, лежит в основе и трех моделей языка, предлагаемых ниже. Они, как нам кажется, позволяют наиболее естественным образом, по крайней мере естественным с лингвистической точки зрения, показать не только различия "языков" в системе одного языка, но и способ их соединения (именно последнее в представлениях Рассела и Хинтикки остается не вполне ясным). Так, в частности, мы думаем, что возможность выражать на каком-либо языке пропозициональные установки как критерий отличия такого, более развитого, языка от другого, более примитивного (причем и тот и другой сочетаются в одну систему), критерий достаточно сложный, покоится на некотором более простом основании. Последнее как раз и можно обнаружить в естественном языке при его предлагаемом моделировании. Возможность пропозициональной установки оказывается определенным образом связанной с тем, сколько имен (индивидных переменных) может охватить предложение данного языка, т.е. связанной со степенью пропозициональных функций этого языка. Если, например, это такой язык, что в нем возможны только предложения степени 1, типа "Клубника — красная", то и пропозициональные установки в нем невозможны.

Представленные ниже три модели, Язык-1, Язык-2 и Язык-3, позволяют моделировать на материале естественного языка и некоторые другие важные логические понятия, которые традиционно рассматриваются также и в философии.

Как уже было сказано, тремя измерениями языка являются семантика, синтактика, прагматика (дектика), предварительное определение которых дано в Предисловии. Ниже эти понятия будут объяснены более полным и естественным образом, через три модели языка. Мы увидим, что семантика заключается не прямо в отношениях знаков к объектам, а в отношениях знаков к объектам, как они, эти отношения, предстают через синтактику и прагматику; синтактика заключается не прямо в отношениях между знаками, а в отношениях между знаками, как эти отношения предстают через семантику и прагматику; прагматика же заключается не прямо в отношениях знаков к носителю языка, а в отношениях знаков к носителю языка, как эти отношения предстают через семантику и синтактику. (Чтобы эти определения можно было кратко и вразумительно изложить, мы употребили в них слово "знак", но в действительности всюду имеются в виду, конечно, и знаки языка, и другие его элементы, например предложения, и язык в целом.) Эти определения уже были даны нами в других работах [Степанов 1981], но здесь мы введем их более пространным и наглядным способом, используя прием, который можно назвать "принципом Лобачевского". Н.И. Лобачевский считал, что основные понятия геометрии должны быть непосредственно заимствованы из опыта, а не "составлены", т.е. не быть результатом комбинации абстрактных понятий. Для заимствования из опыта Лобачевский наметил точный путь. Он предложил считать основный объектом геометрии тело, а основным отношением между телами их прикосновение. Все Остальные основные понятия, такие, как "поверхность", "линия", "точка", "прямая", "плоскость" и т.д., должны быть определены через понятие основного объекта, "тело", и понятие основного отношения, "прикосновение". Сущность этого отношения — в движении, "прикосновение" совершается в движении, и соответствующее определение понятия вводится указанием способа производства "прикосновения". По существу Лобачевский вводит таким образом общий принцип порождения геометрических понятий.

Таким же путем пойдем мы здесь. В качестве основания выбираем явление языка, непосредственно данное в опыте, — высказывание; выделяем его абстрактную основу — пропозициональную функцию; затем конструируем три модели естественного языка, начиная с самой простой, — Язык-1, Язык-2 и Язык-3, различающиеся прежде всего своими высказываниями, а следовательно, и пропозициональными функциями; и, наконец, переходя от Языка-1 к Языку-2 и далее к Языку-3, вводим некоторые основные проблемы семантики, синтактики и прагматики (дектики). Модели, а затем переход от модели к модели, сама динамика этого перехода позволяют ввести основные понятия короче и яснее, чем их можно было бы представить, рассуждая на материале сразу всего языка во всей его сложности или на материале тех или иных абстракций.

Лингвист может спросить, являются ли эти модели, диа-хроническими, т.е. моделируют ли они историю языка. Нет. Моделируется последовательное возникновение определенных черт языка, сосуществующих в настоящее время, т.е. с ин- хр оничес ких.

конечно, не столь явным и более опосредованным путем. По мере изложения будет видно также, какая связь существует между этими свойствами Языка-1 и тем его свойством, что он обладает семантикой, но почти не имеет синтактики и вовсе лишен прагматики (дектики).

Степень 1 означает, что в высказывании только один терм, или актант; разумеется, что в таком случае этот терм — субъект.

Уровень (илипорядок) 1 означает, что ни имя, ни предикат высказывания не могут быть сведены трансформацией к какому-либо другому более простому выражению: они сами предельно простые выражения 1-го уровня; выражения Сытость кошки или В доме с кошкой — уют на этом языке невозможны: первое потому, что сытость есть трансформация от сыт, второе потому, что слово уют есть замещение слова уютно, т.е. предикат второго уровня (порядка).

Имена этого языка группируются только в один класс; это означает: если мы примем вполне естественное условие, что классы имен соответствуют классам естественных объектов — что в этом языке можно говорить ob объектах только одного класса, например о видах некоторых животных — о кошках, собаках, барсуках, лисах, медведях, курах, гусях, воронах и т.п. "Кошка", "собака", "барсук" и т.д. — имена этого языка. Говорить о животных на этом языке вообще нельзя: слово "животное" является именем класса, а не именем члена класса и отсутствует в этом языке. Отношение имени класса к именам членов класса составляет первую фундаментальную проблему семантики (1), с которой мы сталкиваемся в этой модели (в настоящей книге она специально не затрагивается [см.: Степанов 1981, 59 и след., 85 и след.]).

Предикаты этого языка также группируются только в один класс, именно тот, который содержит обозначения свойств объектов, названных именами этого языка (глаголы здесь выступают также как обозначения свойств): "мяукает", "лает", "кудахчет", "хрюкает", "умывается", "сидит", "бежит", "спит", "ест", "сыт", "болен", "красив", "зол", "лохмат" и т.п. Итак, предикаты здесь — это обозначения свойств. Отличие предикатов

от имен связано с отличием свойств от вещей — вторая фундаментальная проблема семантики и философии языка вообще (2).

Естественно также принять условие, что свойства здесь понимаются как объективные свойства, не зависящие от мнения или психического переживания говорящего (о говорящем пока еще вообще не было речи). Поэтому "красив" и "зол" здесь такие же объективные свойства, как "лохмат" или "ест"; говорящий здесь всегда знает так же уверенно, является ли данное животное "красивым", как он знает, "лохмато" ли оно. Но по существу, поскольку все же предвидится вопрос об отличии объективных свойств (типа "лохмат") от субъективных ("красив", "приятен"), здесь коренится новая семантическая проблема (3). В этой книге она затрагивается лишь попутно, в связи с понятием пропозициональных установок, например установки мнения, или веры (гл. IV, 3; гл. VI, 3 и др.). Вообще же это одна из самых существенных проблем семантики естественного языка, с ней связаны различные гипотезы о "языковой картине мира", вопрос о грамматических категориях и мн. др. В самом деле, можно, например, представить себе язык, — а это представление недалеко от действительных языков, — в котором объективные качества выражаются в одной грамматической категории, а субъективные — в другой. Тут мы оказываемся в самом центре этой проблемы. Модальность вообще, и в частности различие "модальностей вещей" (de re) и "модальностей высказываний" (de dicto), также, очевидно, относится к этому комплексу вопросов.

Теперь мы подошли к самой сути высказывания — к сочетанию имени (терма, актанта) с предикатом. В Языке-1 очевидно, что сочетание имени с предикатом основано на объективной связи объекта и его свойства. И это объективное основание единственно только и принимается в расчет в этом языке при образовании высказываний. Иными словами, Язык-1 — экстенсиональный язык, имена и предикаты в составе его выражений, и в частности высказываний, заменимы при соблюдении только одного условия — сохранения того же отношения имен к объектам и предикатов к свойствам. В этом языке действует, следовательно, принцип обычной, т.е. экстенсиональной, синонимии. (Когда язык усложнится и этот принцип — принцип замены равного равным — перестанет действовать, т.е. язык не будет экстенсиональным языком, то в области синонимических замен возникает новая проблема семантики, но пока здесь проблем нет.)

Сочетание имени с предикатом и его результат суть предикация, или пропозиция . Таким образом, сущность предикации, как мы ее понимаем, состоит в предицировании, т.е. в приписывании предиката имени в составе высказывания, на том основании, что объект имени в действительности обладает свойством, выражаемым предикатом. Отсюда проистекают два важных следствия.

Во-первых, предикация должна обладать непосредственной убедительной силой для рассудка. Ч.С. Пирс, который впервые открыл это свойство, назвал его "непосредственной убедительной рациональной силой" [Пирс 1983, 167]. Модель Языка-1 позволяет видеть, откуда проистекает это свойство: если класс имен соответствует классу известных носителю языка объектов, а класс предикатов соответствует классу столь же известных носителю языка свойств этих объектов, то данное сочетание предиката с именем содержит нечто уже известное слушателю из знания языка и действительности; новым для него будет только факт выбора говорящим именно данного сочетания из возможных. Поскольку носитель языка всегда знает значения имен и предикатов этого языка и всегда обладает некоторыми знаниями о мире, постольку предикация всегда будет обладать для него убедительной рациональной силой. Но степень непосредственности этой убедительности будет убывать по мере усложнения языка: чем большее количество классов объектов и свойств охватывает язык, тем труднее знать их, знание о мире все больше отстает от знания языка; мир предстает в ограниченном круге непосредственного или опосредованного опыта, а язык выходит далеко за этот круг; понимая сочетание имени с предикатом, слушатель все с ббльшим трудом убеждается в их соответствии действительности. Это также семантическая проблема (4). Но, подчеркнем еще раз, названное соответствие в той или иной степени имеется всегда, в силу самого устройства языка: ни один язык не устроен так, чтобы его имена называли какие-то одни объекты, а его предикаты — свойства каких-то вовсе иных объектов. Второе следствие касается различия аналитических и синте-тических предложений. (Существует, как известно, два основных понимания "аналитичности"—"синтетичности" (истин, или пред-ложений) — по Лейбницу и по Канту. Ниже эти термины понимаются по Канту: "Аналитические суждения высказывают в предикате только то, что уже действительно мыслилось в понятии субъекта, хотя не столь ясно и не с таким же сознанием" [Кант 1965, 80]; синтетические суждения содержат в в предикате нечто такое, что в понятии субъекта еще не мыслится. Кроме того, с современной точки зрения деление на аналитическое и синтетическое может быть проведено лишь в пределах той или иной фиксированной семантической системы. О высказывании, взятом вне таковой, бессмысленно спрашивать, является ли оно аналитическим или синтетическим [Смирнова 1962, 358]. Существенные оттенки, возможно даже "третье понимание" названных терминов, внесены Пирсом [1960, 155, 188], который называет синтетические суждения "амплиативными", т.е. "расширяющими". Лейбницевское и пирсовское понимания, по-видимому, также могли бы быть здесь моделированы.)

В Языке-1 все предложения являются равно и аналитическими и синтетическими. Это ясно уже из предыдущего. Предложения заключаются в предицировании свойства объекту, причем и свойства и объекты существуют как независимые сущности (в силу первого признака Языка-1 его имена и предикаты описывают объективные сущности, не сводимые друг к другу), и в этом смысле предложения Языка-1 синтетические. Но в то же время они и аналитические, так как обладают непосредственной убедительной рациональной силой в максимально возможной степени: носитель этого языка знает, что данный предикат необходимо должен сочетаться с данным именем, поскольку в этом языке нет иных предложений, кроме необходимых. Различие между аналитическими и синтетическими предложениями появляется за пределами Языка-1 и возрастает в меру усложнения языка. Таким образом в Языке-1 наглядно моделируется то понимание проблемы аналитичности и синтетичности (5), которое гласит: "определенное суждение будет аналитическим или синтетическим лишь относительно данной языковой системы" [Смирнова 1962, 362].

По мере усложнения языка-модели в том направлении, о котором мы только что сказали, он начинает также моделировать различие между глубинными и поверхностными структурами, и в частности между глубинными и поверхностными аналитическими предложениями (тавтологиями). В самом деле, пока носитель Языка-1 может непосредственно контролировать соответствие обозначений объектов и обозначений их свойств (имен и предикатов) действительным объектам и действительным свойствам объектов, т.е. усматривать это прямо из высказанного предложения, до тех пор носитель имеет в этом предложении и глубинную и поверхностную структуру одновременно (та и другая не различаются). И если данное предложение — тавтология, то это одновременно и поверхностная и глубинная тавтология. Поскольку, как мы уже видели, в Языке-1 в сущности каждое предложение есть одновременно и аналитическое4 и синтетическое, то аналитическими в узком смысле, тавтологиями, можно было бы назвать некоторый более узкий круг предложений Языка-1, такой, что даже самый факт сочетания имени и предиката, который произвел говорящий, слушателю уже заранее известен по тем или иным причинам, например оба находятся близко друг к другу, прак-тически в одной точке пространства. Но по мере того как язык начинает охватывать все большее количество объектов и их свойств (причем оба этих процесса не обязательно должны идти параллельно — пример непараллельности см. в иерархии языков Р. Карнапа, гл. IV, 4), свойства аналитичности и синтетичности перестают совпадать, расходятся все дальше и одновременно аналитические предложения в узком смысле, тавтологии, бывшие прежде и поверхностными и глубинными сразу, становятся поверхностно нетавтологиями, оставаясь глубинно таковыми.

Аналогом одной из стадий этого процесса может служить первопорядковая логика, по поводу которой Я. Хинтикка замечает, что в ней все правильные логические выводы должны быть глубинными тавтологиями, но не все они поверхностные тавтологии. Из подобных фактов Хинтикка делает вывод: "Таким образом, в результате мы, по-видимому, впервые получаем четко определенное и интуитивно ясное понятие информации (в хинтикковском смысле. — Ю.С.), которое показывает, что правильное логическое или математическое рассуждение не является тавтологическим, а может увеличивать имеющуюся в нашем распоряжении информацию" [Хинтикка 1980, 59].

Итак, в Языке-1 все предложения равно и аналитические и синтетические; структура предложений — одновременно и поверхностная и глубинная структура; можно представить себе более узкий класс аналитических предложений в узком смысле, тавтологий, одновременно и поверхностных и глубинных; по мере расширения Языка-1 (т.е. превращения его в какой-то иной язык, в нашем случае в Язык-2) эти свойства, попарно тождественные и притом образующие параллельные пары, начинают расходиться.

В Языке-1 нет логических слов типа "или", "некоторые", "все" — введение их составляет особую проблему. Но, таким образом, в Языке-1 не может быть и отрицания. Это можно представить себе так, что говорящие на этом языке не могут говорить об отсутствующем, они всегда говорят только о том, что есть. Это еще одна проблема (6), она рассматривается 286 выше в связи с иерархией языков Рассела (гл. IV, 3). Конечно, тут же возникает вопрос: в таком случае, т.е. при невозможности говорить об отсутствующем, могут ли говорящие на Языке-1 лгать? Эти и другие свойства предикации и предложения станут ясны после введения координат говорящего.

В Языке-1 говорящий присутствует только как "говорящий о чем-то", он не может говорить о себе самом: его имени — "я" нет среди имен объектов. И, следовательно, в некотором смысле он не присутствует в этом языке вовсе. Все, что произносится на этом языке, соотносится с говорящим самим фактом его говорения: когда говорящий говорит, он тем самым задает себя как существующего (хотя не может сказать об этом), задает свое время и место. При этом, естественно, время — это всегда время говорения, а место — всегда место нахождения говорящего. Координата "я — здесь — сейчас" задана в этом языке фактом говорения на нем, но не выражена, и нет никаких средств выразить ее на этом языке, т.е. сказать о ней. В полном смысле слова координата говорящего появится с противопоставлением координат: "я — здесь — сейчас" — "я — там — тогда" — "ты — там — тогда" — "он — там — тогда" и т.д. Но это будет уже другой язык (в нашей модели — Язык-3), а введение координат говорящего и эгоцентрических слов будет явлением прагматики (дектики) — новой проблемой (7) (она рассматривается в гл. VI).

Тем не менее предикация на этом языке существует, и возможность ее существования при отсутствии координат говорящего проливает свет на ее важнейшее свойство. Если рассматривать предикацию вне координат говорящего, то сама предикация, как и ее результат, пропозиция, — это не "истина" и не "ложь", она станет тем или другим только в координатах говорящего. Но как возможность, предопределенная объективным основанием имен и предикатов, предикация выражает истину (невозможное было бы неистинно). Все сказанное составляет еще одну фундаментальную проблему семантики (8) (которая затрагивается в гл. IV, 2, 3; в гл. VI, 2, 3).

Следовательно, координаты говорящего — его "я", место и время, а также модальность и связанные категории не имеют отношения к сущности предикации и пропозиции, они накладываются на пропозицию, образуя, сочетанием этих двух слоев, высказывание.

Однако на Языке-1 возможны высказывания о прошлом, но только говорящий не будет знать, что это "прошлое", — оно будет таковым лишь для некоторого наблюдателя извне (если бы таковой нашелся). Для говорящего на Языке-1 прошлое должно представать не как то же самое, что в "настоящем", сочетание предиката с субъектом, но только отнесенное к иному времени, а как сочетание субъекта с иным предикатом. Если в языке, имеющем координаты времени, один и тот же признак (предикат) может мыслиться в разных временах, то в Языке-1 одним и тем же мыслится само время — это всегда время говорения, а меняется признак (предикат). Например, чтобы выразить различие между Собака лохмата и Собака была лохмата, на Языке-1 вместо одного признака "лохматый" должно быть два признака: "лохматьійі" — "то, что является лохматым в момент речи", и "лохматыйг" — "то, что было лохматым раньше".

В действительности, конечно, описание этого различия признаков должно было бы быть более сложным, поскольку понятия времени, а следовательно, и изменения, "теперь" и "раньше", не могут быть выражены на этом языке. Признак "лохматый2" мог бы быть несколько точнее описан так: "то, что является лохматым, но не тогда, когда об этом говорится". Но поскольку носители Языка-1 не могут говорить об отсутствующем, то при этом следовало бы мыслить какие-то следы лохматости в момент говорения.Представление об этом воображаемом модальном различии могут дать некоторые факты естественных языков. Так, в языке тюбатулабал (один из языков американских индейцев) различаются hani'l 'дом* и hani'pi'l 'дом в прошлом', т.е. "то, что было домом и больше им не является", но, несомненно, "то, что было домом в прошлом", должно в момент речи не отсутствовать, а присутствовать в виде чего-то другого (вполне аналогично "следам лохматости" в нашей модели); в некоторых индоевропейских языках противопоставляется наклонение очевидца и наклонение неочевидца события и т.п.

Имя является именем объекта, предикат — обозначением свойства этого объекта, и то и другое — понятия семантические; поэтому сочетание имени с предикатом — тоже понятие семантическое. Назовем его термином "семантический длинный компонент", который выражает объективный элемент действительности, соответствующий принадлежности данного объективного свойства данному объекту. Наличие семантических длинных компонентов в высказываниях несомненно, но их классификация, а значит, и называние, квалификация того компонента, который присутствует в данном конкретном высказывании, — трудная задача. Она соответствует выявлению наиболее общих семантических категорий — более общих, чем по отдельности категории имен и категории предикатов. В более сложном языке, чем Язык-1, сравнительно нетрудно обнаружить по крайней мере различия некоторых длинных компонентов. Например, сравнивая два высказывания 288 русского языка: Человек стоит и Дерево стоит, нетрудно видеть, что в первом проходит длинный семантический компонент "живое, активное", во втором — "неживое, неактивное". Частично эти компоненты (категории) могут совмещаться, что обнаруживается как совпадение высказываний по форме и содержанию, например в приведенной паре; частично же они резко противопоставлены, что обнаруживается в несовпадении по форме неодержанню высказываний Человек встал — * Дерево встало (невозможно). Факт несовпадения как раз и говорит о том, что перед нами две различные категории.

Применительно к слабо развитому Языку-1 провести различие длинных компонентов — семантических категорий очень трудно, ведь все они принадлежат к одному и тому же классу имен и предикатов, и трудно обнаружить контрасты. Тем не менее эта очень существенная проблема одновременно синтактики и семантики остается (9). В этой книге она не затрагивается, но подробно рассматривается в другой [Степанов 1981, гл. IX].

Таким образом, Язык-1 — это язык, развитый очень не гармонично — главным образом в отношении семантики; синтактика в нем почти целиком подчинена семантике, а прагматика (дектика) вовсе отсутствует.

Можно ли представить себе искусство на таком языке? Поскольку на этом языке нельзя говорить о "я" — главном элементе прагматики (дектики), то, очевидно, лирика на таком языке невозможна, так же как и драма, предполагающая прямую речь и диалоги между "я" и "ты". При некоторых дополнительных условиях можно было бы представить себе "эпос" как повествование о предметах действительности, охватываемых именами этого языка. Но такой "эпос" должен был бы быть очень скучен: он повествовал бы только о том, что и без того известно на практике и о чем говорится в обыденной практической речи носителя этого языка. К тому же без координат говорящего (которые появятся только в Языке-3) "эпос" нельзя было бы отличить от практической речи.

Все же, думается, искусство слова на этом языке было бы возможно и, как ни странно, должно было бы с самого начала принять весьма утонченный (с современной точки зрения) характер: оно должно было бы быть или символическим, или формальным. (Поскольку в искусстве при этом мыслимо более чем одно направление, то возможна была бы и борьба направлений, а следовательно, одно могло бы быть сочтено прогрессивным, а другое реакционным и т.д. — всё как в действительности! Словом, модель действует.) Не имея возможности ни говорить о "я", ни придавать метафорические

19. За к. 137 289 значения именам (что было бы равносильно созданию новых Классов объектов), носитель языка должен был бы ограничиться тем, чтобы извлекать наслаждение из сочетаний одних и тех же знаков, комбинируя их каким-нибудь новым способом. Но так как и при этом синтактические перемещения запрещены или, во всяком случае, очень ограничены, то сочетания должны были бы касаться только формы, прежде всего звуковой, самих знаков. Если в практической речи этот язык разрешает своему носителю все сочетания имен с предикатами, то в поэтической речи носитель должен был бы ограничиться тем, чтобы выбирать имена и предикаты, скажем, созвучные друг другу (или, напротив, контрастные по звучанию). Если, например, в практической речи язык разрешает сочетания Кот ежится; Барсук катится;Еж барахтается, то "поэтическими" могли бы стать сочетания Кот катится; Еж ежится; Барсук барахтается. Подобно всякой рифме, эта внутренняя рифма подчеркивала бы более сильные связи признака и субъекта, не предусмотренные первоначальной семантикой языка. Теоретики поэзии на этом языке (если бы они были) могли бы видеть в этом свидетельство "познавательной роли искусства" и с полным правом утверждать, что "поэтическое", "художественное" выска-зывание, такое, как Еж ежится, обнаруживает новые качества ежа, незаметные в практической речи. Это символическое искусство (10). (Мы видели выше, в гл. 1,6.4, что аналогия едва ли не в большей степени, чем символ, выражает суть настоящего, исторического символизма.)

Поэзия на этом языке могла бы принять и иное, формальное, направление в виде, например, "синтаксического параллелизма" и "семантического параллелизма". "Простейший пример, — пишет Р. Якобсон об этих приемах в реальной поэзии, — в бесконечных путевых и рыболовных песнях кольских лопарей два смежных лица совершают одинаковые действия и служат как бы стержнем для автоматического, бессюжетного нанизывания таких самодовлеющих парных формул:

Я Катерина Васильевна, ты Катерина Семеновна;

У меня кошелек с деньгами, у тебя кошелек с деньгами;

У меня сорока узорчатая, у тебя сорока узорчатая;

У меня сарафан с хазами, у тебя сарафан с хазами

и т.д. В русской повести и песне о Фоме и Ереме ...

Ерему в шею, а Фому в толчки!

Ерема ушел, а Фома убежал,

Ерема в овин, а Фома под овин,

Ерему сыскали, а Фому нашли,

Ерему били, а Фоме не спустили,

Ерема ушел в березник, а Фома в дубник.

Различия между сопоставляемыми выступлениями обоих братьев лишены значимости, эллиптическая фраза Фома в дубник вторит полной фразе Ерема ушел в березник, оба героя одинаково бежали в лес, и если один из них предпочел березовую рощу, а другой дубовую, то только потому, что Ерема и березник — равно амфибрахии, а Фома и дубнйк — оба ямбы (ср. сказанное выше о созвучии имен и предикатов. — Ю.С.) [Якобсон 1983, 466]. Более детальные наблюдения над особенностями такой народной поэзии показывают, что последние вполне можно было бы и дальше моделировать в духе модели Языка-1. Удвоение языковой характеристики Фомы — Еремы достигается путем употребления:

синонимов: Ерема кричит, Фома верещит;

Ерему сыскали, Фому нашли;

имен одновидовых (для данной ситуации) предметов:

У Еремы были гусли, у Фомы орган;

У Еремы деревня, у Фомы сельцо;

На Ереме зипун, на Фоме кафтан и т.д.;

части и целого или целого и части:

У Еремы клеть, у Фомы изба;

Ерема вошел в церковь, Фома в алтарь и т.д.;

называнием симметричных предметов:

Ерема встал на крылос, Фома на другой.

В.В. Лепахин резюмирует это так: "Фома является языковой тенью ЕремьГ [Лепахин 1981, 68; ср.: Лихачев, Панченко 1976, 51]. Продолжая подобные наблюдения над "Повестью о Горе- Злочастии", тот же исследователь отмечает, что языковой повтор, параллелизм, сравнение, например действий человека с действиями животного, перерастают в персонификацию последнего, в создание двойника главного персонажа. "Процесс шел не от образа к языковым средствам, к языковому воплощению, а, наоборот, от языковой практики, от устойчивых языковых форм к их персонификации и образованию двойничества" [Лепахин 1981, 72]. При этом в терминах синонимического параллелизма описаны не только главные персонажи, например братья Фома и Ерема, но и все, что их окружает: Одна уточка белёшенька, а другая-то что снег [Якобсон 1983, 465—466].

Если все подобные примеры могут быть обобдценно названы семантическим параллелизмом, то примеры, приведенные вначале (У меня кошелек с деньгами, У тебя кошелек с деньгами), — скорее параллелизмом синтаксическим. Но как назвать такое формальное искусство в целом — семантическим (принимая во внимание, что оно играет семантикой, не обращаясь к внешнему миру)? Или синтактическим (поскольку основой игры оказывается параллелизм синтаксического построения)? Пожалуй, все-таки семантическим, поскольку внима-ние художника направлено на параллелизм семантики, обраба-тывается и варьируется именно семантика, а синтаксис выступает как неизменная и не поддающаяся варьированию основа (ведь никакие изменения построения в Языке-1 не разрешены); эта основа-синтаксис выражается здесь сама собой, без намеренного участия художника. Справедливо было замечено, что то в языке, что выражается самой его формой, в известном смысле — для носителя языка, не выражается вовсе [Витгенштейн 1958].

Не только семантический, но и звуковой параллелизм, возникший в модели, находит реальные соответствия в языке древнейшей индоевропейской поэзии; она свидетельствует тем самым, что символическое и формальное направления могут не только бороться, но и совмещаться.

Ф. де Соссюр, который много (хотя большей частью для себя, не для публикации) занимался вопросом о звуковой форме знаков языка, пришел к выводу, что от стихотворных созвучий (аллитераций, рифм всякого рода) нужно отделить созвучия совсем иного типа, назначением которых было выделение сакральных связей слов, особенно имени божества, воспеваемого лица, умершего и т.п. Он назвал их анаграммами, и они виделись ему повсюду в древнейшем индоевропейском поэтическом и культовом слове. В одном стихе в эпитафии на гробнице Сципиона Бородатого Соссюр находил зашифрованным имя Сципион — Scipio:

Taurasia Clsauna Samnio c6pit,

т.е. в переводе на классическую латинскую прозу — Taurasiam, Cisaunam, Samnium cepit Юн взял (местности) Тауразию, Цизауну, Самний\ Соссюр писал: «Если... признается, что все слоги могут участвовать в звуковой симметрии, то тогда из этого следует, что такие звуковые сочетания никак не зависят от стиха и от его ритма и что данная поэтическая форма образуется сочетанием ритмической схемы стиха со вторым принципом, от него не зависящим. Чтобы удовлетворить этому второму условию формы carmen (латин., первоначально „ритмическая магическая формула, заклинание", позднее „песня, стихотворение". — Ю.С.), условию, которое совершенно не зависит от образования стоп и размещения ударений, я действительно утверждаю (и в дальнейшем это будет моим исходным допущением), что поэт полностью отдавался звуковому анализу слов, который становится его обычным занятием: эта наука о произносимой форме слов с самых древних индоевропейских времен была причиной превосходства, особых качеств индийских kavis, латинских vates и т.д.»[Соссюр 1977,639]. (Др.-инд. kavi 'мудрец, поэт' (здесь во мн. числе); латин. vates 'пророк, оракул, поэт'; пророчества обычно изрекались в ритмической форме.) Проб-лема "формальных поэтик" (11) рассматривается подробнее выше (гл. IV, 5).

Впрочем, не только "поэтика" Языка-1, но и весь он в целом довольно хорошо отвечает одному фрагменту протоиндоевропейского языка, восстанавливаемому сравнительно-историческим методом. Вот этот фрагмент.

Реальный аналог Языка-1. Выше мы неоднократно убеждались в том, что какая-либо модель языка моделирует не весь естественный язык, а лишь один его фрагмент, но при этом сама модель имеет вид полного языка. Так обстоит дело, в частности, с каждым из "языков" (моделей) в иерархии языков Б. Рассела и Р. Карнапа. Именно в этом смысле мы говорим о реальном аналоге модели в данном случае: им является один фрагмент естественного протоиндоевропейского языка.

Еще в 1901 г. в статье "Агенс и пациенс в падежной системе индоевропейских языков" Х.К. Уленбек выдвинул положение о том, что исторически засвидетельствованной системе из восьми падежей (номинатив, вокатив, аккузатив, генитив, аблатив, датив, локатив, инструменталис) предшествовала в протоиндоевропейском другая систёма, лишь с двумя основными падежами. Уленбек назвал их активом и пассивом. Актив был падежом действующего лица, агенса, т.е. падежом субъекта при переходном глаголе: он характеризовался показателем Пассив был падежом пациенса, т.е. безразлично лица или вещи, о которых нечто говорится, но которым не приписывается активного, переходного действия. Это был, таким образом, падеж объекта при переходном глаголе и падеж субъекта при непереходном глаголе, причем последнее и было его опреде-ляющей ролью. Падеж пассив характеризовался отсутствием специальных показателей, в его роли функционировала чистая основа, и только в основах на -о он приобретал показатель -т [Уленбек 1950].

Из изложенной теории прямо вытекало утверждение (самим Уленбеком не сформулированное): в протоиндоевропейском существовали три различных типа предложения, т.е. три типа сочетания имени-субъекта с глаголом-предикатом: 1) активный субъект (лицо или подобное лицу) + переходный глагол

293

(показатель субъекта -s); 2) неактивный субъект (вещь или подобное вещи) + непереходный глагол (показатель субъекта "нуль" или, в основах на -о, -т); 3) активный субъект + переходный глагол + неактивный объект (показатель субъекта -s, показатель объекта "нуль" или -т). Третий тип — явно комплексный и производный от двух первых. Любой из двух первых, взятый по отдельности, может рассматриваться как аналог Языка-1. Субъекты предложений первого типа составляли класс активных предметов, под который в языке протоиндо- европейцев подпадали активно действующие взрослые люди, божества, активные силы природы, небесные светила, плодовые деревья и т.п. Этот класс в дальнейшем разделился на два грамматических рода — мужской и женский. Субъекты предложений второго типа образовывали другой класс — не-активных предметов, впоследствии преобразованный в грам-матический средний род: неактивные люди, прежде всего дети, плоды ("дети плодовых деревьев"), вещи. Каждому классу субъектов соответствовал свой тип предикатов-глаголов, хотя установить их в деталях гораздо труднее, чем классы субъектов- имен. Однако несомненные следы двух типов предложений сохранились в современных индоевропейских языках: в английском — 1) The man raises something 'Человек поднимает нечто', но 2) The wind rises 'Ветер поднимается', так же в литовском — 1) Vyras kelia ka^k^, но 2) Vejas kyla — корни глаголов варьируются.

Более последовательно аналогичное разделение на два типа предложений с соответствующими делениями имен и глаголов проведено в языках так называемого активного строя, в частности во многих индейских языках. Интересно, что как раз в этих языках реально засвидетельствовано отсутствие категории времени, предсказываемое нашей моделью. По данным Б. Л. Уор- фа, в языке хопи, например, можно различить только: а) действие, происходящее в поле зрения говорящего (соответственно в русском, например, Он бежит); б) действие, уже исчезнувшее из поля зрения говорящего/но являющееся для него фактом (рус. Он бежал), в хопи та же самая форма, что и в случае "а"; в) действие, восстанавливаемое говорящим по памяти (рус. Он бежал, та же форма), в хопи особая форма; г) действие, являющееся ожидаемым (рус. Он будет бежать), в хопи особая форма; д) действие, являющееся законом, правилом (рус. Он бегает), в хопи особая форма.

Индоевропейский реальный аналог показывает, как мог бы развиваться такой язык дальше: достаточно, путем простого соположения в речевой цепочке, после предиката поставить второе имя (кроме имени субъекта), чтобы это имя превратилось в обозначение либо инструмента, посредством которого совершается действие, вышедшее за пределы субъекта, либо объекта, на который действие переходит. В действительности индоевропейский язык, по-видимому, так и развивался. В абстрактном представлении этому будет соответствовать то, что появятся высказывания степени 2, и это свойство будет моделировано ниже, в Языке-2.