1. ПОНЯТИЕ ПРЕДИКАТА

Мы опишем здесь некоторые существенные черты предиката с современной, и притом семиотической, точки зрения.

Другая точка зрения (ее можно назвать "словарной"), согласно которой типичные предикаты — это глаголы, а глаголы в сущности ничем не отличаются от имен, кроме того что именуют не предметы, а действия, должна была представ-ляться устаревшей уже в период "логического атомизма".

Предикат в общем случае — это пропозициональная функция (иногда, но редко употребляют также термин "высказыватель- ная функция"). Например, выражение "— есть учитель" является предикатом, т.е. пропозициональной функцией — в данном случае от одной переменной. Переменная (аргумент, терм, или имя) обозначена здесь прочерком. Приведенное определение действительно как в логике, так и в лингвистике. Из него, между прочим, сразу видно, почему неточно выражение "данный предикат — имя существительное".

Предикаты классифицируются в соответствии с количеством переменных (иначе — термов, актантов), входящих в каждый из них:

одноместные: "х — желтый", "х бежит" (Лимон — желтый; Ваня бежит);

двухместные: "х читает уп (Ваня читает книгу); трехместные: "х дает у z-у" (Ваня дает книгу Маше); четырехместные: "х дает у z - у за w" (Ваня дает деньги Маше за книгу) — и т.д.

В общем случае в формализованном языке предикат есть п- местное отношение.

Напротив, одноместный предикат иногда выделяется как нечто совсем особенное, и поскольку в него входит лишь терм-субъект, то такой предикат иногда называют "нуль-ме- стным". В естественном языке ему соответствуют качества и состояния (так, например, у Рассела, см. гл. IV, 3).

В лингвистике более обычным способом обозначения переменной является не латинская буква и не черта, а краткое описание переменной: например, "{Имя, обозначающее лицо} есть учитель". Получающееся при этом лингвистическое описание пропозициональной функции (или предиката) есть не что иное, как "тип предложения", "модель предложения", "структурная схема предложения" (предпочтительнее всего последний термин ввиду его однозначности). Замена переменной на постоянную (на имя) превращает пропозициональную функцию в предложение (например, Мой брат — учитель) (3).

Таким образом, предикат и пропозициональная функция (опять-таки как в логике, так и в лингвистике) — одно и то же, но как бы определенное с разной степенью детализации. Предикат определяется обычно в самом общем виде, без характеристики его переменных, а пропозициональная функция определяется как предикат и некоторая характеристика переменных — их "область определения".

Основания этого совпадения заключены в самом языке — в явлении "семантического согласования" между предикатом и субъектом предложения: так, в приведенных примерах (1), (2), (3) очевидно, что термом-субъектом может быть лишь объект, относящийся к классу "человек, лицо". Если это условие сформулировать явным образом, например сказав, что «термом данной пропозициональной функции может быть только объект, относящийся к классу „человек, люди"», то мы получим область определения этой функции.

Более трудной задачей оказалось отделение предикатов от глаголов в смысле умения не смешивать предикаты с глаголами. Ее выполнили в 1950-х годах лингвисты JI. Ельмслев и Э. Бенвенист. Существо их решения состояло в следующем. Положим, даны два русских глагола, образующих пару: защититься — защищаться в смысле 'обороняться' и в новом смысле— 'защищать свою диссертацию'; пока мы имеем возможность спрягать оба глагола параллельно, мы имеем дело действительно с глагольными единицами, но вот перед нами иной случай — Защищается диссертация, к которому не может служить параллелью выражение +3ащи- тилась диссертация (но только: Была защищена диссертация); здесь, следовательно, соединение глагола защитить и частицы -ся не образует единого глагольного слова; частица -ся в этом случае принадлежит предложению; что касается слова защититься, то оно соединяет в виде глагола две языковые сущности — глагол защитить и нечто, принадлежащее предложению, — морфему -ся,

JI. Ельмслев осознал такие частные случаи как общий случай: факт спряжения всегда (не только в примере, подобном русскому -ся) принадлежит предложению, или, сказали бы мы теперь, предикату; глагольное же слово указывает только на семантический признак предиката, на то, что этот признак, будучи отвлеченным от предиката и от предло-жения, представляется в виде отдельного слова — глагола [Hjelmslev 1948].

Проблема именования. Предикаты не именуют. Или, во всяком случае, говорить, что "предикаты именуют", — значит употреблять глагол "именовать" в необычном смысле. В позиции предиката имя, даже то же самое имя, что и в позиции субъекта (это мы видели выше на примере со словом учителя), означает не предмет, а некоторое понятие. Поэтому если оно и "именует" нечто, то "именует понятие". Это действительно необычное употребление глагола "именовать". Правда, кажется, Оккам употребляет его (т.е. соответствующий латинский эквивалент) в таком смысле, но лишь там, где требуется подчеркнуть именование словом как мате-риальным знаком его собственного содержания. Но в таком случае достаточно термина "сигнифицирует", уже введенного выше (см. гл. I, 1).

Базисные, или базовые, предикаты. Они могут пониматься чисто семантически. В таком случае базисный предикат — это всегда "одноактантный", "нуль-местный" предикат, обозначающий свойство или состояние. В поверхностной форме индоевропейского предложения ему обычно соответствует непереходный глагол (Иван спит), прилагательное (Иван высок), причастие (Окно разбито) или "предикатив" типа болен (Иван болен). Все остальные предикаты при таком взгляде должны сводиться к базисным, и эта редукция, как, например, в семантическом языке А. Вежбицкой, приобретает зачастую причудливые формы (Иван разбил окно молотком = "Окно разбито + потому что + молоток пришел в соприкосновение с окном + ..." и т.д.

Базисный предикат может пониматься и синтактико-се- мантически, т.е. формально: как предикат, не содержащий среди своих термов, или актантов, целого предложения [см.: Демьянков 1980]. Так, определяемый базисный предикат будет частным случаем по отношению к определению Вежбицкой (по Вежбицкой, базисный предикат вообще не должен содержать никаких термов, кроме субъекта).

Мы, как уже было сказано, вводим в качестве базисных предикатов 10 категорий Аристотеля, отмечая особый статус категории Сущность, т.е., собственно, 9 следующих за ней категорий (см. гл. I, 2).

Категории Сущность, Качество, Отношение, поставленные во главе списка, являются с логической точки зрения основными. В известном смысле можно сказать, что каждая из них выступает основой одного из разделов формальной логики. "Сущность" (как "класс") — основой "логики классов" с рассматриваемым ею основным видом суждения "5 есть F\ где S и Р — классы (экстенсионалы). "Качество" — основа "логики свойств" (так мы условно называем логические системы, принимающие отождествление свойства и класса, как, например, у Р. Карнапа), которая рассматривает в качестве основного вида суждение Дх), "х обладает 134 свойством (качеством) F\ "Отношение" является основой "логики отношений", которая в качестве основного рассмат-ривает суждение вида aRb "а стоит в отношении R к b".

Базисные предикаты вступают между собой — в тексте — в линейные семантико-синтаксические отношения. Их в свою очередь можно типизировать, введя, например, понятие "суперпредикат". Если базисные предикаты действуют в пределах простого предложения (и поэтому в известном смысле верно определение Х.Б. Карри — "предикаты превращают имена в предложения"), то "суперпредикаты" действуют в пределах сложного предложения. "Сложное" понимается при этом как "составленное из простых". Поэтому можно сказать, что суперпредикаты превращают простые предложения в сложные.

К суперпредикатам естественно отнести прежде всего союзы типа если, потому что, вследствие того что и т.п.

В американской лингвистике последнего десятилетия детально исследуются текстовые связи предикатов: как ориентировано предложение с данным предикатом, как оно связано с предшествующим дискурсом, с фоном всего дискурса, какова референция субъекта при данном предикате и т.п. [см.: Демьян- ков 1982, 2047—2048]. В советских работах детально обследуется семантика [см.: Семантические типы предикатов 1982].

Нелинейные, внетекстовые отношения между предикатами базисного списка. Вообще говоря, между предикатами базисного списка не должно быть никаких отношений. Это утверждение оказывается просто следствием того, что предикаты этого списка являются или категориями (как в нашем списке, по Аристотелю), или "примитивами" (как, скажем, в списке А. Вежбицкой), следовательно, элементами и, следовательно, неопределимыми. Быть неопределимым — и значит быть неразложимым. Будучи неразложимыми, предикаты этого списка не сводимы ни к каким другим элементам и, значит, не сводимы друг к другу. Предикаты базового списка нельзя удовлетворительно описать чем-либо, подобным "компонентному анализу". Нельзя, например, утверждать, что как "мужчина" может быть семантически сведен к компонентам "человек" + "мужского пола" + "взрослый", так же и базовый предикат может быть каким-нибудь подобным образом сведен к компонентам, состоящим из других базовых предикатов: "место" не может быть сведено к "времени" и т.п. Однако в практике даже строгого логического анализа нечто, на первый взгляд похожее на эту операцию, постоянно проделывается, по крайней мере с тремя первыми предикатами аристотелевского списка. "Класс" (т.е. "Сущность"), "Свойство" и "Отношение" нередко выражаются одно через другое. В некоторых формализованных системах, "языках", действует так называемый принцип объемности, т.е. отождествления свойства с классом. Р. Карнап, как известно, видел даже в устранении "удвоения имен" (в устранении различия "имен свойств" и "имен классов") основную заслугу своего метода.

Однако операция, которая имеет при этом место (не всегда в явно выраженном виде), довольно своеобразна. На наш взгляд, наиболее удачно ее формулирует Р.Столл: "Любая форма /*(*) определяет некоторое множество А посредством условия, согласно которому элементами множества А являются в точности такие предметы а, что Р(а) есть истинное высказывание... Можно сказать, что решение вопроса, является ли данный предмет а элементом множества есть решение вопроса,

обладает ли а некоторым определенным свойством (качеством)... В таком случае... каждое свойство определяет некоторое множество" [Столл 1968, 16]. Иными словами; при переходе от предиката "Качества" к предикату "Сущности (Класса)" или наоборот исследователь выходит за пределы языка и устанавливает эквивалентность предикатов на основании эквивалентности объективных, внеязыковых ситуаций. В сущности то же самое обычно производят говорящие, когда заменяют выражение времени выражением места, например: Мы позавтракаем в поезде вместо Мы позавтракаем в 12 часов (если известно, что "Мы будем в поезде в 12 часов").

Из всего сказанного выше напрашивается вывод, что предикаты, будучи категориями и будучи связанными со строением предложения в целом (а не с какой-либо его частью), не должны поддаваться контрастному компонентному анализу. Семантический анализ предикатов влечет радикальные изменения в семантической теории — он требует неконтрастной теории значения. Как известно, идеи иной, "контрастной теории значения" были обобщены в рамках лингвистического позитивизма, в частности А. Айером. Согласно этой теории, элемент языка, например слово, обладает значением лишь в силу контрастирования с другими словами (ср. идею "чистых оппози- тивных сущностей языка" де Соссюра). Что касается категорий, то они, согласно этим воззрениям, принадлежат к "запрещенным уровням абстракции", на которых принцип контраста утрачивает силу. Поэтому, в частности, категориальные термины, находящиеся на "неконтрастном уровне семантики", не 136 контрастирующие один с другим, такие, как "бытие вообще", "существование вообще", а также "прогресс", "материя" и др., рассматривались как лишенные смысла.

Построение универсальной классификации предикатов влечет за собой иные выводы. Заставляя признать "неконтрастный уровень семантики" (каковым и является семантика основных предикатов), оно вместе с тем заставляет признать осмысленность категорий предикатов и обобщение в них объективных явлений бытия.

Наконец, последняя проблема. Выше мы все время рассуждали о предикатах как о базисных предикатах, извлеченных из простого предложения. Однако не видно, кажется, никаких особенных логических оснований к тому, чтобы устанавливать категории (т.е. базисные предикаты) именно таким путем — извлекая их из простых предложений, как и посту-пал Аристотель. Можно попытаться извлекать их из сложных предложений, рассматривая как базисные предикаты "суперпредикаты", связывающие простые предложения в тексте. Такая возможность отвечала бы самому духу новейшей парадигмы — философии эгоцентрических слов, которая в то же время принимает за основную языковую данность текст. Но осознали эту возможность еще стоики (см. гл. IV, 2).

Итак, подобно имени, предикат достаточно хорошо обследовав логически и формализован. Но что он представляет собой по существу? В чем сущность акта предикации, столь неотъемлемого от мышления вообще? Этот вопрос всегда существовал рядом с логическим анализом языка как философский вопрос языка, иногда третируемый как "метафизический".

Даже Рассел (а именно он вместе с другими представителями логического позитивизма употреблял это нелестное имя "метафизика") не мог избежать этого вопроса. В поздних работах Рассел стал называть ту разновидность фактов, которая выражается пропозициональной функцией и предикатом, событием. «Мое мнение сводится к тому, что „событие" может быть определено как законченная совокупность сосуществующих качеств, имеющая два свойства: (1) все качества совокупности сосуществуют и (2) ничто вне совокупности не сосуществует с каждым членом совокупности. Я считаю эмпирическим фактом, что никакое событие не повторяется» [Рассел 1957, 117].

В настоящее время для адекватного описания семантики высказываний признается необходимой тройная категоризация (различение): "вещь" — "факт" — "событие". Факт определяется как нечто лишенное пространственно-временной актуализации и в этом смысле близкое к вещи; обычным языковым способом выражения факта является номинализация предложе- ния (рус. Тот факт, что мы с вами встретились; Наша с вами встреча). Событие понимается как неповторимое про-странственно-временное сочетание явлений; обычной языковой формой выражения события является полное предложение {Мы с вами встретились наконец сегодня). Однако с логической точки зрения вопрос до конца не решен. Понятие элементарного события, очень важное для многих пунктов теории языка (например, для описания русских глагольных видов), очень трудно определимо. Первые определения [Reichenbach 1948; Davidson 1967] вызвали большую дискуссию. Имеются как противники различения факта и события [Horgan 1978; Hornsby 1980], так и его сторонники [Арутюнова 1980; Hacker 1982].

В поздних работах Рассел склоняется к мысли, что структура синтаксиса в общем и целом отражает структуру мира [Russell 1980, 374]. Но это лишь общее утверждение. По-види- мому, Рассел чем дальше, тем больше отказывался от рассмотрения предиката по существу, и если мы хотим узнать об этом что-нибудь из его работ, то должны обра-титься к ранним произведениям.

В период, предшествующий оформлению его понятия "событие", о котором мы упомянули, в "Логическом атомизме" 1924 г., он писал: «Атрибуты и отношения, хотя они, может быть, и не поддаются анализу (курсив наш. — Ю.С.), отличаются от субстанций, и именно тем, что они подразумевают некую структуру, и тем, что не может быть сигни-фицирующего символа, который символизировал бы их отдельно от предложения. Так, символ для „желтый" (если для иллюстрации допустить, что „желтый" — это атрибут) — это не отдельное слово "желтый", а пропозициональная функция „х есть желтый", где структура символа показывает позицию, которую слово „желтый" должно занимать в предложении, если оно будет что-нибудь сигнифицировать. Аналогично этому отношение „предшествует" выражается как „х предшествует >>-ку". Символ для простейшего возможного типа факта также имеет форму пх есть желтый" или пх предшествует >>-ку", но только 99хп и "У уже не неопределенные переменные, как в первом случае, а имена» [Russell 1959, 44]. Это, может быть, и не вполне "сущностный", но все же анализ

В еще более ранних работах Рассел делал попытки идти дальше и довольно четко обозначил контуры понятия "предикат", не проникнув, однако, в его сущность. Он писал: «Все наше знание a priori касается чего-то такого, что, говоря точно, не может существовать ни в духовном, ни в физическом мире. Это нечто может быть обозначено лишь теми частями речи, которые не являются существительными, это — качества и отношения. Предположим, например, что я в своей комнате. Я существую, и моя комната существует, но существует ли „в"? С другой стороны, очевидно, что слово „в" имеет смысл; оно обозначает отношение, в котором нахожусь я и моя комната. Это отношение, про которое мы не можем сказать, что оно существует в том же смысле, в котором существуют я и моя комната... Эти отношения... должны быть помещены в мир, который не есть ни духовный мир, ни физический. Этот мир очень важен для философии, а особенно для проблемы априорного познания» [Рассел

1914, 66].

В этом смысле Рассел был не так далек от Маха (от которого, впрочем, он,Айер, и другие сторонники логического позитивизма достаточно решительно отмежевывались).Действительно, всегда, начиная с открытия заново этой категории в начале XX в., предикат сущностно всегда понимался как некое совпадение "внешних", объективных отношений, существующих в мире, и "внутренних" отношений, существующих в акте предикации в нашем сознании. Э. Мах еще в 1905 г. в книге "Познание и заблуждение" (гл. I) писал, соединяя "внешние" и "внутренние" элементы: «Все физическое, находимое мною, я могу разложить на элементы, в настоящее время дальнейшему разложению не поддающиеся: цвета, тоны, давления, теплоту, запахи, пространства, времена и т.д. Эти элементы оказываются в зависимости от условий, лежащих вне и внутри U (U — „пространственные границы нашего тела". — Ю.С.). Постольку, и только постольку, поскольку эти элементы зависят от условий, лежащих внутри U, мы называем их также ощущениями. Так как ощущения моих соседей столь же мало даны мне непосредственно, как и им мои, то я вправе те же элементы, на которые я разложил все физическое, рассматривать и как элементы психического. Таким образом, физическое и психическое содержат общие элементы, и, следовательно, между ними вовсе нет той резкой противоположности, которую обыкновенно принимают. Это становится еще яснее, когда оказывается, что воспоминания, представления, чувствования, воля, понятия строятся из оставшихся следов ощущений и с этими последними, следовательно, вовсе не несравнимы. Если я теперь называю всю совокупность моего психического, не исключая и ощущений, моим „Я" в самом широком смысле этого слова (в противоположность более тесному „Я", см. выше), то в этом смысле я могу сказать, что в моем „Я" заключен мир (как ощущение и как представление)» [Мах 1912, 104].

Если выделить в этом идеалистическом рассуждении Маха об "элементах" рациональное зерно, то оно заключено в том, что физическое и психическое, объективное и субъективное в определенные моменты должны содержать нечто общее. Предикат и предикация как раз и осознавались всегда как момент этой общности.

Так понимался акт предикации уже в системах объективного идеализма. Шеллинг в "Системе трансцендентального идеализма" (1800) утверждал: "Самое разделение на субъект и предикат вообще возможно лишь благодаря тому, что первое выступает в качестве созерцания, второе же — в качестве понятия. Таким образом, в суждении понятие и объект первоначально должны быть противопоставлены, затем вновь соотнесены и положены в качестве равноценных. Но такое соотнесение возможно лишь благодаря созерцанию... Это созерцание должно примыкать, с одной стороны, к понятию, с другой же — к объекту" [Шеллинг 1936, 230].

Гуссерль, в рамках феноменологии, включил понятие пре-дикации в систему понятий "жизненного мира" человека, мира "непредвзятых, непосредственных мнений" — Doxa [док- са] и выразил это так: бытие есть предмет доксы, а обладание бытием — предмет предикации (Das Sein ist Sache der Doxa und das Haben des Seins ist Sache der Pradikation); язык предстает как свидетельство бытия на основе восприятия, поэтому предикация не что иное, как переход к подлинному бытию (Die Pradikation ist somit nichts als der Ubergang zum wahren Selbst) [Hiilsmann 1964, 186, 189].

В этой не очень ясной, особенно без контекста, формулировке отчетливо ощущается одно — стремление схватить сущность предикации непосредственно, феноменологически, без логических абстракций.

И, пожалуй, наиболее ярко это стремление, уже оттолкнувшись от феноменологии, выразил Ж.-П. Сартр, правда на мрачном фоне экзистенциальной философии, какой она была в 1938 г. Герой сартровского романа "Тошнота" Антуан Рокантэн, молодой человек, подавленный одиночеством, отчуждением от всех, даже от случайных прохожих, внезапно ощущает "существование", "экзистенцию" — идет знаменитый эпизод с корнями дерева, изложение основной категории этой философии. «У меня перехватило дыхание. Никогда раньше, вплоть до последних дней, я не мог даже отдаленно предчувствовать, что значит "существовать" ["экзистировать"]. Я был как все, как те, кто прогуливается по берегу моря в весенних костюмах. Как 140 они, я говорил "Море есть зеленое. Белая точка, вон там — это есть чайка". Но я не ощущал, что' оно существует, что чайка — "существующая ["экзистирующая"] чайка". Обычно экзистенция прячется. Она здесь, вокруг нас, она — это мы, мы не можем сказать двух слов, не говоря о ней, и все-таки не в силах дотронуться до нее. Когда я считал, что думаю о ней, видимо, я не думал ничего, голова была пуста, или, самое большее, в ней витало слово "быть". Или, может быть, вот что... как бы это сказать... — я мыслил принадлежать. Я мыслил так: море принадлежит к классу зеленых объектов. Или так: зеленый цвет принадлежит к качествам моря. Даже разглядывая вещи, я был на сто километров от мысли о том, что они существуют. Стоят себе, как декорация. Я брал их в руки, они служили мне инструментом, я знал, как они будут сопротивляться моим рукам, но все это происходило на поверхности. Если бы меня спросили, что значит "существовать", что такое "эк-зистенция", я бы искренне ответил: ничего, так, пустая форма, которая прибавляется к вещам снаружи, ничего не меняя в их природе. И вдруг на тебе! Вдруг разом, как на ладони, — вот она, "экзистенция", вот оно — "существовать"! Экзистенция открылась, отбросила свои невинные манеры абстрактной категории: вот она, само тесто вещей... Вот этот корень, он вылеплен из экзистенции... Или, вернее, вот что: этот корень, эта решетка сада, скамейка, газон — все это исчезло... Различия вещей, их индивидуальность — все это была видимость, наружная покраска... Покраска спала, и остались жуткие тестообразные массы, хаос масс — голых, да голых! — в чудовищной, бесстыдной наготе...» (Sartre P. La nausee. P.: Gallimard, 1958, p. 179—180).

He нужно, впрочем, принимать и описание Сартра как нечто новое и свежее для тех дней. Возможность такого ощущения бытия была предвидена в философии имени. А.Ф. Лосев, как бы прямо отвечая Сартру, уже в 1927 г. в "Философии имени" писал: «Когда мы говорим, что предмет требует для своего определения как сущего предмета некое окружение "иного", дающего ему границу и очертание, то легко представить себе, что "иное" есть в этом случае некая бесформенная материя, вроде воды или глины, "из" которой, "в" которой и "на" которой отпечатываются те или иные формы. Основной предпосылкой такого толкования "иного" является представление его в виде самостоятельной вещи, хотя и бесформенной, но обладающей своими силами и своим собственным бытием. Это — натуралистическая метафизика (курсив наш. — Ю.С.), оперирующая в основе вещными аналогиями. Наперекор этому натурализму мы должны выдвинуть антиметафизическую диалектику, кото-

141

рая не отделяет меона от сущего по бытию, но включает меон как момент определения самого сущего» [Лосев 1927, 52] (о меоне и других понятиях философии имени Лосева см. гл. I, 5).

Вызывая тем не менее столь неприятное "ощущение предиката", эта категория покинула философию Ьредиката и вошла в последнюю парадигму — наших дней. Но это не значит, что в ней она не испытала изменений.