2. ЭЛЕМЕНТЫ "ФИЛОСОФИИ ПРЕДИКАТ А" В УЧЕНИИ АНТИЧНЫХ СТОИКОВ

Традиция стоиков развивалась на протяжении веков. Часто ее делят на периоды: Стоя-1 — Зенон (334—262 гг. до н.э.), он считается основателем Стой, и Клеант (331—232 гг. до н.э.); С т о я-2 — Хрисипп (II в.

Чтобы вписать концепцию стоиков в контекст философии языка, необходимо, на наш взгляд, подчеркнуть следующие ее линии: лингво-логическая доктрина стоиков отличается от концепции Аристотеля, ведущей к средневековому концептуализму, и от платонизма, ведущего к средневековому крайнему реализму; от концепции стоиков пролегает путь к номинализму типа номинализма Оккама и, через его посредство, к англосаксонской "лингвистической философии" нового времени; опорной линией стоической концепции являются категории, совершенно отличные от Категорий Аристотеля; учение стоиков о категориях теснейшим образом связано с учением о высказываниях и, точнее, с синтактикой высказываний; в этом контексте у стоиков особое значение имеет ими же введенное понятие "лектбн", прообраз современного понятия интенсионала. На этих вопросах мы последовательно остановимся.

Категории. Против 10 Категорий Аристотеля стоики выставляют четыре категории совершенно иного характера (на первом месте — термин стоиков, на втором — буквальный перевод, на третьем — приблизительно соответствующий современный термин):

6flOKe(pevov — "субстрат (качественно — субстрат; под-

не определенный)" лежащее

noiov — "какое" (подразумева- — качество

ется "какой субстрат")

лсЬд exov —"в каком состоянии нахо- —состояние

дящееся" (также подразумевается субстрат)

4. лро<; ті TICLK; exov

-"в каком состоянии на- —отношение ходящееся по отношению к чему" (все так же подразумевается суб-страт, тем самым все далее определяемый)

Над четырьмя категориями господствует еще одна, высшая — "неопределенное нечто" (то ті), качественно не определенная материя (алою<; (5Хг|).

Иногда считают, что "высшим родовым понятием для всех четырех стоических категорий является субстрат" [Каракулаков 1964, 86]. С этим можно согласиться только с очень большими оговорками: родо-видовое соотнесение здесь надо понимать не в аристотелевском смысле — категории стоиков — это не "роды бытия", — а чисто понятийно, как соотнесение понятий. Но тогда это мало что дает, и требуется какое-то дальнейшее уточнение. В качестве такого уточнения можно, казалось бы, принять мнение Б. Мэйтса: каждая предшествующая категория содержится в следующей и более полно определяется ею [Mates 1961, 18]. Тогда получается такая картина: от первой категории к четвертой увеличивается содержание признаков (с чем можно согласиться) и уменьшается объем (с чем согласиться вряд ли можно). Иными словами, получается так, что четвертая категория — это какая-то категория меньшего объема, чем первая, т.е. "субстрат, находящийся в каком-то состоянии по отношению к чему-то" (4-я категория), — это нечто иное, чем "субстрат" просто. Но это явный парадокс, так как стоики во всех четырех категориях имеют в виду одно и то же — все тот же "субстрат" и говорят лишь о его последовательном определении, точнее, о нарастании его определенности каким-то образом. Но каким именно образом, при упомянутых толкованиях остается неясным.

На наш взгляд, дело здесь в том, что отношения между категориями стоиков нельзя толковать как соотношения объема и содержания, их вообще нельзя толковать семантически, но только синтактически.

Высшая категория "неопределенное нечто", подлежащее- субстрат, качественно неопределенная материя, — это нечто, существующее до и вне всякого высказывания, до соотнесения с высказыванием. Из четырех остальных категорий первая —это подлежащее-субстрат, но уже взятое в отношении к высказыванию, однако еще до того, как оно совершилось; это "подле-

143

жащее возможного высказывания".

Именно при этом толковании будет наиболее естественно и просто понять постоянно упоминаемую комментаторами (зачастую с недоумением) связь между категориями и "частями предложения", называемыми "частями речи", и притом понять ее системно и однозначно. (Указывались лишь фрагменты такого понимания. Так, В.В. Каракулаков, высказывая сходное с данным здесь толкование второй и третьей категорий, выражает недоумение по поводу четвертой: "союзы" (в античном понимании, т.е. ouvSeo^ioi — предлоги и логические союзы) "вряд ли могут быть соотнесены с той или иной категорией" [Каракулаков 1964, 86]. А.Ф. Лосев, напротив, считает, что четвертая категория определенно соответствует "союзам, предлогам, артиклям, а также, очевидно, всем морфологическим показателям склонения и спряжения, лежащим в основе всякой связной речи" [Лосев 1982, 181]. Морфологические показатели, на наш взгляд, к делу не относятся, потому что они есть везде: в выражении подлежащего самом по себе, в выражении подлежащего с простым сказуемым и т.д., тогда как у стоиков перечень категорий развертывается именно по нарастанию определенного синтаксического качества.)

Понятие отношения. Понятие "отношение" увенчивает всю систему стоиков; "всякое знание и мышление, по стоикам, получают свою последнюю конкретность в системе отношений" [там же]. В свете изложенного ясно, что эту "систему отношений" стоиков надо понимать синтактически, как систему отношений, в которую отдельное слово-понятие включается посредством вхождения в простое предложение, простое предложение — посредством вхождения в развернутое, или в сложное, предложение^ последнее — в связный текст.

Параллельно этому развертывается у стоиков понятие "смысла речи", своеобразное понятие "лектон".

Понятие "лектон".

А.Ф. Лосев комментирует это понятие следующим образом: «Абстрактное и всегда однозначное "лектон" отличается еще и от всякого рода психических или моральных состояний того субъекта, который что-нибудь высказывает. Предмет его высказываний хотя и порожден теми или другими психофизиологическими усилиями человека, тем не менее взятый сам по себе не имеет никакого отношения к ним. Не нужно думать, что здесь мы находим какое-то логическое чудачество. Наоборот, мы же сами пользуемся таблицей умножения, которая хотя и дана всегда только в результате наших психофизиологических усилий, тем не менее по смыслу своему вовсе не имеет к ним никакого отношения и может применяться когда угодно, кем угодно, где угодно и в отношении к любым предметам — как существующим, так и несуществующим. У стоиков это не было чудачеством, а было только уверенностью в очевидности и явленности обозначенного предмета» [Лосев 1982,175]; «Стоическое "лектон" формулируется так, чтобы именно отразить все мельчайшие оттенки языка и речи в виде определенной смысловой структуры. В этом огромная и небывалая заслуга стоического языкознания» [там же, с. 180].

Стоическое понятие лектона — прообраз современного понятия интенсионала, о котором много раз идет речь в настоящей работе (см.

Тезис: "На горе огонь". /

Основание: "Ввиду дыма". /

Пример: "Где дым, там и огонь, как в очаге".

Применение: "Также и здесь".

Заключение: "Следовательно, так и есть".

"Поскольку в этих санскритских конструкциях, —замечаете

этой связи Инголлс, — отсутствуют личные глаголы, то без пояснений древних авторов вряд ли можно было бы догадаться, что два первых члена такого силлогизма являются приписываниями, а три других — утверждениями" [Инголлс 1975, 36].

Так называемая Новая логика, навья-ньяя, занималась более всего не таким пятичленным "выводом для других", а так называемым выводом для себя, сокращенным до трех членов. «Этот трехэтапный процесс, — продолжает Инголлс, — можно считать чем-то вроде неассерторического силлогизма. Об истинности или модальности его стадий трудно высказаться однозначно. Они не являются простыми фактами приписывания, поскольку логический вывод, даже если он делается для себя, все же является истинностной формой знания, а истинное знание (ргата) определяется как знание, соответствующее тому, каков мир на самом деле. Но они не являются и утверждениями, поскольку иначе, по мнению наяйиков, не было бы нужды прибегать к помощи пятичленного силлогизма.

Части речи. "Средняя часть речи" — наречие. Вопрос о частях речи носит вспомогательный характер и мало интересует философию языка. К тому же в настоящее время на этапе античности он достаточно хорошо освещен в целом [см.: Robins 1951; 1966; Перельмутер 1980; см. также серию статей В.В. Кара- кулакова]. Ниже мы лишь кратко резюмируем его, но выделим одну деталь, которая кажется нам существенной, — вопрос о "средней части речи". (После двоеточия указываются части речи, принятые в данном учении; чтобы было ясно, из какой части речи предшествующего учения отпочковалась данная, сохраняется исходная нумерация и к ней лишь добавляются буквенные индексы; это, разумеется, не означает, что понятие о частях речи заимствовались одним ученым у другого, но иногда это могло иметь место. Читатель может для удобства изобразить сказанное в виде схемы, в которой одноименные части речи рас-полагаются по вертикали и соединены линией [ср.: Robins 1966].)

Развитие частей речи можно представить суммарно следующим образом:

Платон: (1) "онома", (2) "рема"; очень приблизительно первое значит "имя", второе — "глагол, сказуемое", но более адекватные соответствия становятся ясными лишь в исторической перспективе, когда прочитано все резюме до конца.

Аристотель: (1) "онома", (2) "рема", (3) "сюндесмос" и "артрон" ("союз", "член" — отношения между этими терминами у Аристотеля крайне неясны).

Стоя-1: (1) "онома", (2) "рема", (За) "сюндесмос" ("союз" и "предлог"), (36) "артрон" ("сочленение", "член").

Стоя-2: (1) "онома", (1а) "просегория" ("общее имя", "имя нарицательное"), (2) "рема", (За) "сюндесмос", (36) "артрон".

Стоя-3: (1) "онома", (1а) "просегория", (1аа) "месотес" или (2а) "пандектес" ("месотес-пандектес" — "срединная часть речи", нечто вроде ^наречия"), (2) "рема", (За) "сюндесмос", (36) "артрон".

После Стои-3 происходит перерыв традиции или, во всяком случае, ее сильное изменение, и у Дионисия Фракийского (170—90 гг. до н.э.), а также у Аристарха система существенно иная.

Дионисий и Аристарх: (1) "онома", (1аа) "эпиррема" ("наречие"; сам термин указывает на производность от "ремы", так что одновременно следовало бы обозначить эту часть речи здесь 2аа), (2) "рема", (2а) "метохе" ("причастие"), (За) "сюндесмос", (Заа) "протесис" ("предлог"), (36) "артрон" ("артикль"), (Збб) "антонюмия" ("местоимение"). Эта система в основном сохраняется у Аполлония Дискола (II в. н.э.) и в латинских грамматиках Рима — у Доната (IV в.) и в последней из них — грамматике Присциана (VI в.).

Присциан: (1) nomen, (laa) adverbium ("наречие"), (laaa) interiectio ("междометие"), (2) verbum ("глагол"), (2a) participium ("причастие"), (За) coniunctio ("союз"), (Заа) praepositio ("предлог"), (36) — отсутствует, артикля в латинском языке нет, (Збб) pronomen ("местоимение").

Современные общеевропейские списки частей речи ближе всего к списку Присциана, с тем лишь существенным отличием, что из "nomen", имени, выделено еще "adiectivum", прилагательное. Но еще схоласты употребляют в этом значении термин "appellativum". Положение причастия, даже в традиционном списке, остается не вполне ясным: одни современные нам авторы относят его к глаголу, не выделяя специально, а другие выделяют. Исследования по современному русскому языку (например, И.К. Сазоновой) показывают, что значения причастий очень часто отличаются от значений соответствующих глаголов, настолько часто, что следует, быть может, рассматривать причастие в русском языке наших дней как отдельную часть речи (интересно было бы детально выяснить, по каким основаниям выделял его Присциан).

Что касается римских грамматик, то самый большой успех в будущем был сужден грамматике Доната. В России она получила хождение с 1522 г. в переводе Дмитрия Толмача. В Западной Европе она была в употреблении до начала XV в., последний раз, если мы не ошибаемся, она была издана в Испании, и там ее сменили уже новые, вполне современные для той поры грамматики — испанскоґо языка Небрихи (1492) и латинского языка Франсиско Санчеса (1587). Последняя в особенности настолько пронизана глубокими лингво-философскими идеями, что мы рассматриваем ее особо (см. гл. И, 3).

В России, кроме того, и притом раньше, распространились также грамматические компиляции по древнегреческим источникам, например "О восьми частях слова" (XIV в.), и вследствие этого у нас создалась двойная грамматическая, а отчасти и логико-философская терминологическая традиция, что поддерживалось и особой ролью греческих текстов и терминов в православном богословии.

Вернемся к вопросу о частях речи в логико-философском плане. Достижением стоиков, утраченным после прекращения их традиции, следует считать различение в имени "имени" в собственном смысле, имени индивида, и общего, или нарицательного, имени, вполне соответствующее современным логическим представлениям. Интересным в связи с частями речи является вопрос об имени сущности. Выше мы уже отмечали, что отказ от аристотелевского понимания категорий как "родов бытия" приводил к отказу прежде всего от категории Сущность и к ее растворению в категории Качество, которая в свою очередь поглотила все остальные категории. Завершение этого процесса мы находим в логике Карнапа, где — и это Карнап считал своей особой заслугой — снимается "удвоение имен", т.е. различение "имен классов" и "имен свойств". В системе Карнапа "класс" последовательно сводится к "свойству" применением так называемого принципа объемности [Карнап 1959; подробнее в лингвистическом плане см.: Степанов 1981, 19, 107, 213 и др.]. Иначе говоря, "именем сущности" в систематике Карнапа было бы не столько "имя класса", сколько "имя свойства, качества" (но, конечно, Карнап не признавал никаких "сущностей": для него это понятие "метафизическое"). Началом же этого процесса "переименования сущности" следует считать логику стоиков — ведь в ней лектон предполагается выраженным тем более полно, чем длиннее и полнее его синтактика, контекст. В этом смысле можно сказать, что сущность лишается собственного имени и получает лишь косвенное, контекстное выражение, притом выражение, стремящееся к бесконечности: чем длиннее контекст, тем полнее выражается лектон.

Довольно наглядно эта редукция сущности к качеству выразилась и в вопросе о "средней части речи" — |ІЄО6ТГ|<;. ПОД ЭТИМ названием новая категория появилась впервые в Стое-3, у Антипатра, и к ней были отнесены лишь наречия, образованные от качественных прилагательных, но в дальнейшем в нее были включены и другие наречия, и она стала называться яау8ёктг|<; — "содержащая все", нечто вроде "корзины, куда складываются различные вещи". Дионисий Галикарнасский свидетельствует, что наречие "месотес-пандектес" как часть речи было выделено из глагола и что это было сделано именно стоиками [Каракулаков 1964, 85]. Но наречие, как и прилагательное, с которым оно тесно связано, в системе языка есть нечто производное от имени. Это отразилось, между прочим, и в окончательных представлениях о частях речи, и Аристотель, по- видимому, склонен был рассматривать наречия среди имен. Поэтому передвижение наречия "месотес-пандектес" из сферы имени в сферу глагола, предиката, что и запечатлелось в его наименовании "средняя", как раз и было одним из моментов процесса переключения сущности в качество.

Дионисий Фракийский, полемизируя со стоиками, отказывается от резкого разделения имен на собственные и общие (нарицательные) и рассматривает и те и другие как сущности, пользуясь аристотелевским термином "усия"; собственное имя у него есть обозначение "особой сущности" ("йдия усия"), а общее имя — обозначение "общей сущности" ("койнэ усия"), при этом первое прямо соответствует аристотелевской "первой сущности", а второе — "второй сущности" [Каракулаков 1964а, 329]. Во всем этом и заключается разрыв с традициями стоиков и оформление философии имени как "философии сущности".

Проблема базисных предикатов. Она была упомянута выше (в разделе 1 этой главы). Поскольку для стоиков лектон выражается тем полнее, чем длиннее его синтактический контекст, постольку, естественно, они не могли отдавать никакого особенного предпочтения поискам базисных синтактических понятий в коротких контекстах, установлению "первичных предикатов" в смысле Категорий Аристотеля. Напротив, следовало ожидать, что стоики, скорее, займутся поисками таких понятий в длинных фрагментах синтаксиса. Это и было на самом деле.

Историк логики А.О. Маковельский пишет по этому поводу: «...Стоики в своей логике на первое место ставили гипотетическую пропозицию (условное предложение). Знак они определяли как правильное условие, которое является предшествующей частью условного предложения, порождающей заключение в условном силлогизме. В этом определении отношение между знаком и тем, что он обозначает, выражено в форме гипотетической пропозиции "Если Р, то Q". Если имеется такое отношение, то Р есть знак для Q. По учению стоиков, это отношение знаков к обозначаемым ими предметам является сущностью всякого рассуждения. В основе рассуждения лежит положение "если это, то и то", которое вытекает из более общего положения стоической системы, согласно которому в природе все находится во взаимной связи, все детерминировано, всюду господствует строгая закономерность» [Маковельский 1967, 186].

Это положение стоиков опять-таки очень напоминает древнеиндийский силлогизм, в особенности два первых' члена, "приписывания": "На горе огонь" — "Ввиду дыма".

Это определение знака является необычным, потому что это — последовательно синтактическое определение. Обычное же определение знака — семантическое "Aliquid quid stat pro aliquo" — "Что-то, что стоит вместо чего-то". По-видимому, не случайно к синтактическому способу определения значения, посредством условного предложения, вернулся К.И. Льюис в 1943 г. в работе, в которой впервые было дано строгое определение понятия "интенсионал" [Льюис 1983] (см. также гл. VI, 2 настоящей книги).