0. ОБЩИЕ ЧЕРТЫ

К концу XIX в. картина языка, созданная в предыдущий период в философии имени, воспринималась уже, скорее, как холст, не столько изображающий, сколько скрывающий действительность.

В своей первой работе, "Опыт о непосредственных данных сознания" (1889), молодой А. Бергсон, философ, которому было суждено отметить своей мыслью новую эпоху, писал: "Каждый день я смотрю на одни и те же дома и, зная, что это те же самые объекты, постоянно называю их тем же именем. Но если через некоторое время я сравню свое первоначальное впечатление от них с теперешним, то поражаюсь, насколько неповторимое, необъяснимое и, самое главное, невыразимое изменение совершилось в них" [Bergson 1938,8].

Художник Клод Моне три года спустя, ничего не зная о размышлении Бергсона, отказывается употреблять имя "Руан- ский собор" в единственном числе. Он пишет свою знамени-тую серию картин "Руанские соборы", изображая единственный Руанский собор в разные часы дня, при разном освещении как совершенно различные "вещи".

Открытие художников-импрессионистов, новый предмет жи- вописи не объективная вещь, не игра воздуха и света на ее поверхности, не субъективное впечатление от нее, а единство одного, другого и третьего, "вещь — свето-воздух — впечатление", оказалось художественным аналогом понятия предиката.

Еще несколько лет спустя, подводя итог новым логико-лингви- стическим исследованиям, Б. Рассел сказал, что теперь нельзя представлять себе мир состоящим из вещей, мир состоит не из вещей, а из событий, или фактов.

В течение 20—30 лет, на рубеже веков, создалась новая картина языка, соответствующая новой картине мира и ее философским константам. Прежде всего она отвечала, несколько отставая от них, новым физическим представлениям о мире. Согласно теории относительности Эйнштейна ("частная теория относительности" 1905 г.), пространство и время объединяются в единую форму существования материи — пространство-время. Каждое событие определяется, иными словами — отличается от других, четырьмя координатами, тремя пространственными и одной временной, т.е. множество всех событий четырехмерно. Пространственные и временные отношения, "и в этом смысле само пространство и время, зависят от системы отсчета, по отношению к которой они определяются" [Философская энциклопедия 1967, 178].

В новой картине языка, в самом существе понятия предиката как ядра пропозиции о факте, кроются те же четыре координаты, а значит, и зависимость от системы отсчета. Но координата точки отсчета, сам говорящий, в этот период не осознается как отдельная, она присутствует в скрытом виде, как усредненная координата "всякого говорящего", носителя языка вообще. Она будет выделена особо и положена в основу всей картины лишь в следующей парадигме, в философии эгоцентрических слов.

Влияние математики и физики на глубинные представления о языке не прошло мимо внимания самих представителей новой лингвистической парадигмы. Рассел и Карнап, например, сами в той или иной мере были математиками или интересовались физикой. Рассел отметил, что математический подход к анализу таких, например, равенств, как 2 + 2 = 4, был по существу лингвистическим, так как при анализе констатируется лишь, что 4 означает просто иным знаком то же, что 2 + 2.

Естественно, что вслед за этим переворотом во взглядах скоро возник вопрос: что же такое "факт" или "событие" в логическом смысле слова? Нельзя сказать, что и в наши дни, по прошествии нескольких десятилетий, он решен или хотя бы до конца ясно поставлен. В определенный период своей деятельности (позднее того, который мы упоминали в начале этого раздела) Рассел писал: «„Факт", в моем понимании этого термина, может быть определен только наглядно. Все, что имеется во Вселенной, я называю „фактом". Солнце — факт; переход Цезаря через Рубикон был фактом; если у меня болит зуб, то моя зубная боль есть факт. Если я что-нибудь утверждаю, то акт моего утверждения есть факт (курсив наш; мы сейчас остановимся на этом сопоставлении или противопоставлении. — Ю.С.), и если одно утверждение истинно, то имеется факт, в силу которого оно является истинным, однако этого факта нет, если оно ложно... Факты есть то, что делает утверждения истинными или ложными» [Рассел 1957, 177].

Понятие "событие" в этой связи предстает, скорее, как одна разновидность "фактов" (мы коснемся этого вопроса ниже). Но вот различие между "актом" и "фактом" здесь совсем неясно. А между гол* оно играло важную роль в предшествующей философской традиции, связанной с философией имени. Термином "акт" (actus) схоласты переводили два термина Аристотеля — "энергейя" (svepyeia) как изменение в самый момент, в процессе его совершения, и "энтелехия" (ЄУТЄХЄХЄШ) как совершившееся изменение и его совершенность, а следовательно, и как некое совершенство.

Уже Фома Аквинский различал два вида предикации сообразно ее "принудительной силе" (термин в кавычках взят на- ми у Ч. Пирса): а) предикация, направленная на очевидное положение дел в мире — на то именно, что Рассел впоследствии будет называть "фактом"; б) предикация, направленная на неочевидное положение дел — на то, например, которое выражено пропозицией после союза "что": "X считает, что..." Предикация первого вида принуждает сознание принять ее в максимальной степени, она, как стал выражаться Пирс, "обладает максимальной принудительной силой" [Семиотика 1983, 165 и след.]. Предикация второго вида принуждает сознание в гораздо меньшей степени, причем в различной (ср., например, "полагает", "считает", "сомневается", "хочет, чтобы" и т.д.) [Nuchelmans 1983, 48]. Предикация второго вида породила уже во времена Фомы Аквинского и особенно впоследствии большую логико-лингвистическую проблему, которой не обошел и сам Рассел в связи с пропозициональными установками. Именно с предикацией этого вида и связано прежде всего явление "акта", поскольку оно проявляется в языке. Но отражение этой проблемы в теории языка оставалось в эпоху Рассела и в значительной степени все еще остается и теперь делом будущего.

Итак, в новой картине мира и языка мир состоит не из "вещей", размещенных в его пустом пространстве; мир состоит из "фактов", или "событий"; каждое событие описывается "атомарным" предложением; это описание является объективным, независимым от модальностей, вероятностей, мнений и т.п. — вообще от позиции наблюдателя-говорящего. Позиция человека-наблюдателя в мире фактов либо не учитывается, либо признается несущественной и усредняется. Пред- ложение-пропозиция, описание "факта", создается предикатом и именами (термами), занимающими места, предусмотренные в предикате.

Одновременно претерпевает изменение центральное понятие философии имени, "сущность", — самая семантическая и, еще вернее, единственная семантическая из всех Категорий, установленных Аристотелем. Только сущности, а следовательно вещи, могут именоваться словами языка, и только к отношениям между сущностями (вещами) и словами может хорошо подходить определение семантики как отношений между знаками языка и объектами внешнего мира. Если сущность (по крайней мере в смысле Аристотеля и "философов имени") — самая семантическая из философских категорий, то имя — самая семантическая из категорий языка. Можно сказать, что философия имени изучает все остальные категории лишь в той мере и в том разрезе, в каких они соотносятся с категориями сущности и имени. И тем самым эта философия изучает главным образом семантику, притом семантику, определенную указанным выше, узким, образом.

Все "философы предиката" испытывают непреодолимое отвращение к понятию сущности и вместе с этим определенное недоверие к семантике. Действительно, предикат — самая несемантическая из категорий в этом смысле. Предикаты не именуют чего-то вне языка (хотя несомненно имеют отношение к чему-то вне языка). Нельзя, например, сказать, что в русском предложении Я — здесь (или в английском / am here) слово здесь, here или весь предикат в целом: — здесь, — am here, является "именем места", хотя преди-кат в этом предложении — это предикат места. Предикаты и сами не именуются словами языка: столь же невозможно, как и в предыдущем случае, сказать, что слово здесь или here именует предикат — некую мыслительную сущность, которая имеет место в предложении. "Семантический треугольник", характерный для имени, "вещь — ее имя (слово) — понятие о ней", применительно к предикату, с одной стороны, остается — ведь налицо три его элемента: нечто во внеязыковом объективном мире (что является отношением между вещами), нечто в языке (что является языковым выражением объективного отношения) и некая мыслительная сущность, соответствующая первому и второму одновременно.

Отношения между предикатами как особыми мыслитель-ными единицами, их внеязыковыми объективными коррелятами во внешнем мире и их языковыми выражениями — отношения принципиально иного порядка, они вовлекают в свою сферу не только и даже не столько семантику, сколько синтаксис. С понятием предиката мы входим в сферу синтактики. Почему это так, в общих чертах, "неформально" ясно уже из вышесказанного. Но можно поставить вопрос и более "строго". И тогда на него как бы прямо дает ответ А. Черч в своем "Введении в математическую логику" (1956): "Положение станет яснее, если вспомнить, что для всякой логической системы можно предполагать существование многих правильных интерпретаций, при которых правильно построенным формулам (т.е. выражениям формализованного языка. — Ю.С.) приписываются различные денотаты и значения. Эти приписывания денотатов и значений могут быть осуществлены пу- тем установления абстрактного соответствия, так что исследование этих приписываний относится к теоретическому синтаксису. Семантика начинается тогда, когда мы решаем вопрос о содержании правильно построенных формул путем фиксирования какой-то конкретной интерпретации системы. Отличие семантики и синтаксиса обнаруживается в особенном значении, приданном одной конкретной интерпретации и устанавливаемом этой интерпретацией приписывании денотатов и значений правильно построенным формулам. Однако в пределах формальной логики, включающей чистый синтаксис и чистую семантику, об этом особенном значении нельзя сказать ничего, кроме того, что оно постулируется как особое" ГЧерч 1960, 383].

До тех пор пока логика занималась языковыми вопросами в общей форме, ее отношение к семантике характеризовалось последней фразой в приведенном высказывании Черча. Но как только в новой парадигме философии языка обратились от логики к естественному языку, произошла фиксация "одной конкретной интерпретации системы", а именно естественного языка, и тогда семантика стала сочетаться с синтактикой, с "чистым синтаксисом", так, как об этом говорит Черч. Так обстоит дело, если рассматривать этот вопрос в перспективе движения от логики к языку. Если же рассматривать вопрос в иной перспективе — ui изучения языка к логике, то про-исшедшее равносильно тому, что от семантики перешли к синтактике.

Можно, пожалуй, сказать даже так: разработка синтактики (в том числе и формального синтаксиса в духе, например, Р. Карнапа) была связана с открытием в недрал семантики не вполне семантической категории — Предиката.

Тем не менее в первое время после открытия предиката его исследование, как это часто бывает в науке, производилось все еще по старым канонам — семантически и изолированно. т.е. пословно. Еще не было осознано, что само понятие предиката влечет идею всеобщей связи "фактов" в мире и связи "выражений" в языке, и этот первый период, пока это не было осознано, был периодом "логического атомизма". Под этим названием имеют в виду идеи раннего Рассела 1910—20-х годов и Витгенштейна времени "Логико- философского трактата", но к ним близки с семиотической точки зрения и работы Карнапа, в особенности до начала разработки им модальной логики и прагматики (т.е. до 1950-х годов). Предикат в контексте этих идей трактуется в "минимуме отношений", "атомарно", и такая трактовка обрисовывает его в особом ракурсе (см. раздел 3).

Ч За к. 129

Второй период характеризуется учетом всеобщей связи, "системности", в противопоставлении "атомизму" — это время "Философских исследований" Витгенштейна и "лингвистической философии" Айера, Остина и др., время введения понятия "общая дистрибуция" в американской и советской лингвистике и попыток описания всего языка и каждого его элемента лишь в сетке "внутриязыковых отношений" (см. раздел 4).

Всему этому предшествовали — полузаброшенные к этому времени и видимые, скорее, лишь как руины — античные традиции стоиков (см. гл. IV, 2).

В отличие от философии имени, которая достаточно едина и, разделяясь на такие течения, как реализм, номинализм, символизм и т.д., разделяется лишь сообразно разным ответам на одни и те же вопросы, философия предиката более разнообразна и многолика, на разных ее этапах в ней ставятся все новые вопросы. И тем не менее она нечто достаточно единое.

Параллельно с философией предиката, как мы будем условно именовать названные выше концепции, происходит оформление феноменологии, в частности феноменологии языка, некоторые идеи которой близки к идеям философии предиката, а некоторые открывают следующую научную парадигму — философию эгоцентрических слов (о феноменологии как философии языка, но уже в рамках другой парадигмы, см. гл V).

В сфере поэтики названным течениям (исключая, разумеется, стоиков), или по крайней мере основным идеям этих течений, отвечают различные поэтики — поэтика футуризма, поэтика русского формализма, поэтика В.Я. Проппа, в настоящее время наиболее актуальная. Все они, однако, могут рас-сматриваться как "синтактические поэтики", или "поэтики пре-диката", образуя "класс синтактических поэтик"; двум из них посвящены особые разделы.