3. ПАРАДИГМА "ДВУХ ЯЗЫКОВ" И УЧЕНИЯ ПОР-РОЯЛЯ

Своеобразие грамматических учений (а возможно, и логики) Пор-Рояля в настоящее время кажется сильно преувеличенным. Скорее, мы должны рассматривать их как блестящий этап в долгой предшествующей традиции.

Собственно говоря, истоки этой традиции в неявной форме можно проследить уже в схоластике эпохи расцвета. В той мере, в какой схоласты говорят о суппозициях терминов, они говорят по существу о языке в первом смысле — о языке, близком к логике или даже о языке самой логики. Но ведь одновременно это какой-то отдельный язык — чаще всего латинский (хотя схоласты не исключали, по-видимому, что то же самое может быть выражено и на их родных языках — английском, французском, испанском и др.).

Еще яснее эта мысль проходит у так называемых модистов XIII—XIV вв. Под этим названием объединяют группу грамматистов схоластического периода, разрабатывавших учение о "модусах значения" ("modi significandi"), откуда и название. По-видимому, одним их самых крупных среди них был Боэций Датчанин (Boethius Dacus; из-за двусмысленности латинского слова Dacus его имя иногда ошибочно переводят как 'Боэций из Дакии, или Дакийский', но Дакия — это современная Ру-мыния). Он автор по крайней мере двух трактатов — "Modi significandi" и "Topica" ("Топика"). Около 1270—1275 гг. Боэций, как и другие "модисты", стал рассматривать грамматику как науку (scientia), применяя к ней критерий "одна для всех языков". Естественно, что такая грамматика могла быть только логической.

Эти условия возникли в XVI в., когда в Европе сложилась уникальная языковая ситуация: в одно и то же время и зачастую одними и теми же людьми, в первую очередь учеными, употребляются гуманистическая, т.е. близкая к классической, латынь, народная латынь довольно широкого обихода, национальные языки, причем в романских странах, чем ситуация еще более усложняется, эти языки, как ясно даже непросвещенному человеку, обнаруживают свое происхождение от латыни. На этом фоне возникает оригинальная языковая концепция испанского гуманиста Франсиско Санчеса "де лас Бросас" (1523—1601), т.е. из города Бросы (по-латыни он именовал себя Sanctius Brosensis). Свой главный, труд, грамматику латинского языка, он назвал "Минерва" ("Minerva seu de causis linguae latinae" — "Минерва, или о причинах латинского языка").

Из априорно постулируемой разумности человека Санчес выводит принцип рациональности мышления и языка — ratio ("разум, разумное основание, рациональная сущность"). Он считает, что посредством анализа предложения и частей речи можно выявить рациональные и поэтому универсальные основы языка вообще, универсального языка [см.: Малявина 1982, 145]. Универсально 'понятое предложение трехчастно: оно состоит из имени, глагола и частиц.

Реально наблюдаемые предложения в любом языке (в грамматике Санчеса приводятся примеры из испанского, итальянского, немецкого, голландского и других языков) требуют раскрытия универсальных компонентов: три универсальных члена реализуются в шести частях речи: имя, глагол, причастие, предлог, наречие и союз (последний здесь понимается уже в собственном смысле, более близком к современному пониманию этого термина).

Хотя в анализе конкретных предложений употребляется больше элементов, чем их имеется в универсальном, логическом предложении (шесть вместо трех), это лишь инструмент анализа; это не значит, что предложения конкретных языков более расчленены и, следовательно, более ясно построены, чем универсальное, логическое предложение. Как раз наоборот. Предложения конкретных языков зачастую туманны, неопределенны, двусмысленны. Это объясняется главным образом двумя их особенностями: добавлением чего-то излишнего, ненужного для ясного выражения мысли и, напротив, сжатием и опущением чего-то, что в логически составленном предложении выражено в полном виде. Последнюю особенность живых языков Санчес называет эллипсисом (JI.A. Малявина считает учение об эллипсисе ядром всей концепции Санчеса). К этому надо добавить, что эллипсис у Санчеса является, по-видимому, приложением более общего учения схоластов об "экспони- билиях" (см. гл. I, 3). В свою очередь это понятие Санчеса предвосхищает понятие "глубинной структуры" в лингвистике наших дней. Санчес, например, считает, что все предложения с непереходными глаголами должны разлагаться, т.е. представляться в полном логическом виде, как предложения с пере-ходными глаголами и объектом: Мальчик спит = Мальчик спит сон, Собака бежит = Собака бежит бег.

Универсальный, логически правильный язык, восстанавливаемый через предложения реальных языков, сам по себе не выражен, его выражение и есть грамматика, которая понимается вслед за "модистами" как наука и называется у Санчеса "разумное основание грамматики" (grammaticae ratio), "грамматическая необходимость" (grammatica necessitas) (заметим это употребление модального логического термина, которое впоследствии стало частым при определении законов науки) и, наконец, "законная конструкция" (legitima const- ructio). Но Санчес делает новый шаг в создании, как мы теперь видим в ретроспективе, парадигмы "двух языков": один из естественных языков стоит ближе всего к универсальному логическому, этот язык — латинский (для Спинозы таким языком был древнееврейский).

Если же вспомнить, что латинский язык, каким описывал его в своей грамматике Санчес, это не "кухонная латынь", а язык отшлифованный и тонкий, близкий к классической латыни Рима, то станет ясно, что для Санчеса латинский язык есть, насколько это вообще возможно, воплощение универсального логического языка, призванного служить прежде всего целям науки. Конкретные разнообразные живые языки — испанский, французский, итальянский, немецкий и т.д. — в противоположность этому будут языками быта, практической жизни, повседневного обихода и искусства.

Мы увидим далее, что опосредованным путем эта парадигма "двух языков", из которых один призван служить целям науки, а другой, или другие, — целям практического общения в обиходе, а также целям искусства, сохраняется вплоть до концепции F.

Но ее ближайшим по времени к эпохе Санчеса воплощением стали учения Пор-Рояля во Франции. Мы говорим "учения" во множественном числе, потому что "Грамматику" Пор-Рояля (полное название — "Грамматика универсальная и рациональная", 1660 г.) и "Логику" Пор-Рояля (1662) надо рассматривать как две ветви по существу единой лингво-логической концепции. Авторами первого труда были А. Арно (Arnauld) и К. Лансело (Lancelot), второго — тот же А. Арно и П. Николь (Nicole).

Санчес упоминается в "Грамматике" как предшественник, но, конечно, труд ученых Пор-Рояля стоит на высшем уровне, во многих отношениях — на уровне нашего времени. Главная идея "Грамматики", основанной на учении Декарта, заключается в том, что грамматика имеет подлинным предметом прежде всего универсальные закономерности выражения мысли в слове, в частности в предложении, и как таковая она явля-ется наукой. Грамматики отдельных языков по отношению к первой — это частные случаи, различия между которыми обусловлены конкретными особенностями каждого языка и его "обычая" (Pusage), и поэтому являются, скорее, "искусством" [подробнее о грамматическом учении Пор-Рояля см., например: Бокадорова 1982; изложение логики Пор-Рояля см.: Мако- вельский 1967]. Идеи универсальной грамматики XVII в. были продолжены в грамматиках французских просветителей XVIII в.

В общем, концепция "двух языков" представляется нам "малой парадигмой" философии языка, она прозябает на протяжении веков рядом с основной парадигмой каждого века, и в то время как основные парадигмы сменяют одна другую, "малая" лишь Меняет фаворитов в роли своего "пер- вого", универсального логического, языка: у Санчес^им был латинский, у просветителей его место займет с^Ма логика в формах любого конкретного языка, у Карнайа — "язык науки", у некоторых современных американскиуфилософов — "ноуменальный язык". /

Среди языковых концепций XVII в.

В настоящее время, когда язык художественной литературы семиотически изучается как язык особого рода, в котором термины и выражения имеют интенсионал (смысл), но не влекут ни к каким внеязыковым реальным объектам (денотатам или референтам), как язык "возможных миров", концепция Бело- боцкого представляется едва ли не самым интересным для истории взглядов на язык учением XVII в.