2. СПИНОЗА

Языковая философия Бенедикта Спинозы (1632—1677) предстала теперь достаточно полно благодаря открытию заново его "Очерка грамматики еврейского языка" ("Compendium Grammatices linguae hebraeae"), т.е.

В некотором отношении Спиноза предстает в своем труде как "философ имени" и даже доводит постулат этой фило-софии до крайности, рассматривая все части речи (кроме междометий и союзов) как имена. Однако одновременно в другом отношении он подрывает основы этой философии и выступает, как теперь видно в ретроспективе, первой крупной фигурой новой философии языка — философии предиката.

В гл. V ("Об имени") он пишет: "В латинском языке речь делят на восемь частей, но применительно к еврейскому в этом можно усомниться. В самом деле, если исключить междометия, союзы и одну или две частицы, все слова еврейского языка имеют значение и свойства имени" (с. 65). Но уже определение имени у Спинозы весьма своеобразно. "Объясню теперь, что .я понимаю под именем. Под именем я разумею слово, которым мы означиваем или указываем что-либо, подпадающее под наше понимание. А поскольку под понимание подпадают или вещи, их атрибуты, их модусы и их отношения, или действия, а также их модусы и их отношения, то нетрудно собрать виды имен... Есть шесть видов имен: 1) имя существительное, разделяемое на имя собственное и имя нарицательное, 2) прилагательное, 3) релятив или предлог, 4) причастие, 5) инфинитив, 6) наречие.

Уже в связи с этим ключевым пунктом возникает вопрос (который затем можно отнести ко всем основным пунктам "Грамматики"): является ли "Грамматика" Спинозы еще одной сферой приложения принципов спинозизма — после метафизики, этики, политики еще и язык? Несомненно да, и это показывает в своем предисловии к ней Ф. Алькье. Но речь должна идти о чем-то большем.

Думается, что грамматика еврейского языка явилась для Спинозы и источником некоторых его философских идей.

Прежде всего еврейский язык, конечно, интересовал Спинозу в связи с толкованием библейских текстов. Об этом говорят прямые соответствия между "Грамматикой" и некоторыми частями "Богословско-политического трактата". В последнем Спиноза писал: "Не зная метода, мы ничего не можем определенно знать, чему хочет учить Писание, или святой дух. А этот метод истолкования Писания, коротко говоря, не отличается, по-моему, от метода истолкования природы, но согласуется с ним совершенно. Ибо как метод истолкования природы состоит главным образом в том, что мы излагаем собственно историю природы, из которой, как из известных данных, мы выводим определения естественных вещей, так равно и для истолкования Писания необходимо начертать его правдивую историю и из нее, как из известных данных и принципов, заключать при помощи законных выводов о мысли авторов Писания... Следовательно, общее правило толкования Писания таково: не приписывать Писанию в качестве его учения ничего, чего мы не усмотрели бы самым ясным образом из его истории... Она должна содержать природу и свойства языка (курсив наш. — Ю.С.), на котором книги Писания были написаны и на котором их авторы обыкновенно говорили..." [Спиноза 1957, т. 2, 106—107]. Это положение может рассматриваться как одно из первых по времени установлений герменевтики.

Спиноза сумел увидеть в языке вообще элементы картины мира ив еврейском языке — элементы особой картины мира, которая, по-видимому, представлялась ему наиболее адекватной картине мира, создаваемой его собственной фило-софией.

Вернемся к основному положению спинозовской "Грамматики" — об имени. Обнаружив (или считая, что он обнаружил) в еврейском языке особое качество слов — их именной характер, возможность трактовать все их как имена, Спиноза воспользовался этим для далеко идущей реформы грамматики: для снятия исключений. "Так как грамматисты не поняли этого свойства еврейского языка, они сочли исключениями из правил множество вполне регулярных положений грамматики" (с. 65). Описание грамматики как вполне правильной системы, системы без исключений, Спиноза считает основной задачей своего очерка. И это вполне определенный аналог к основному положению спинозизма: к полному детерминизму мира. Если мир не знает исключений, то тем более не должно их быть в грамматике — отражении мира.

Интересен, конечно, вопрос: в какой степени мнение Спинозы об именном характере слов еврейского языка обосновано лингвистически? В известной мере обосновано. Действительно, в семитских языках корень слова — носитель вещественного значения — составляют обычно три согласных (редко два), а вхождения и исключения гласных соответствуют из-менениям грамматических значений, трактуемых у Спинозы как атрибуты субстанций.

Комментаторы указывают, что трактовка Спинозой имени бога, данная, правда, не в "Грамматике", а в "Богословско- политическом трактате", проливает свет на его общее грамматическое положение и, добавим, показывает, что Спиноза действует в этом случае вполне в духе философии имени. Более того, он буквально близок к Николаю Кузанскому (см.

К этому месту текста Спинозы комментаторы добавляют, что в библейском тексте имя бога Иегова (Yehowah) обозначается только согласными YHWH; что касается гласных, то хотя раввиновская традиция добавила их в приведенном варианте, однако это именно добавление; отсутствие первоначальной вокализации означает, что полное имя бога, т.е. его согласные вместе с гласными, остается скрытым от человека. Эту лингвистическую особенность по существу и интерпретирует Спиноза [Spinoza 1968, 26].

Соответствия между "Грамматикой" и философией можно установить не только в пункте, касающемся имени, но и во многих других. Ф. Алькье указывает следующие. Предлоги, поскольку они трактуются у Спинозы как имена, могут иметь грамматическое множественное число; тем самым, по Спинозе, предлог означает не отношение одной индивидуальной вещи к другой, а "интервалы", временные или пространственные, между вещами (гл. X). Грамматическое время (гл.

Остановимся, для иллюстрации, на одном из них. В гл. XIV, касаясь спряжения глаголов, Спиноза говорит: "Я поместил повелительное наклонение, императив, прежде будущего, потому что будущее образуется по императиву. Кроме того, очень часто будущее употребляется вместо императива" (с. 142). Сама по себе связь этих двух грамматических форм не исключительная особенность еврейского языка; она встречается, например, в древнеиндийском языке вед, так называемом ведийском. Но комментаторы Спинозы склонны придавать этой черте особое значение, поскольку, согласно Спинозе, божественный порядок в мире имеет смысл как извещение о том, что произойдет, если человек совершит тот или иной поступок. Действительно, в гл. IV "Богословско-политического трактата" мы находим такое рассуждение о первородном грехе: бог открыл Адаму то зло, которое последует, если Адам вкусит от древа, но не открыл необходимости этого следствия. В результате Адам воспринял это откровение не как необходимую истину, а лишь как постановление, закон. Отсюда далее нетрудно проложить путь к тезису Спинозы: свобода достигается сознанием необходимости (что, как известно, удовлетворяет лишь первой части марксистского определения свободы по Энгельсу [Маркс, Энгельс, т. 20, с. 116; ср. в кн.: Спиноза 1957, т. 1, с. 57].

Таковы некоторые положения, связывающие рассмотрение философских проблем языка у Спинозы с традициями "философии имени".

Они группируются вокруг спинозистского понимания сущности. Возьмем определения, данные в "Этике": "Под субстанцией я разумею то, что существует само в себе и представляется само через себя, т.е. то, представление чего не нуждается в представлении другой вещи, из которой оно должно было бы образоваться" [Спиноза 1957, т. 1,361]. Это определение субстанции похоже на определение сущности, как оно дается в "Категориях", с той существенной разницей, что определяемое здесь сразу связывается с представлением в сознании. Далее: "Под атрибутом я разумею то, что ум представляет в субстанции как составляющее ее сущность". Здесь сущность понимается, скорее, в духе "Метафизики". Поэтому для Спинозы вполне естественно выражение "сущность субстанции"; оно было бы абсурдом для философии имени, развиваемой в традиции "Категорий". Сущность здесь не что иное, как "пучок атрибутов".

И несколько выше: "Конечною в своем роде называется такая вещь, которая может быть ограничена другой вещью той же природы". Рассел по этому поводу замечает, что для Спинозы конечные вещи определяются своими физическими и логическими границами — иными словами, тем, чем они не являются. "Всякое ограничение есть отрицание" [Рассел 1959, 590]. В этом пункте Спинозы видится, на мой взгляд, прообраз будущей центральной идеи структурализма, выраженной — на примере языка — Ф. де Соссюром: сущности языка определяются не своим положительным содержанием, а лишь негативно — тем, чем они отличаются друг от друга; сущность — не что иное, как пучок негативных отличительных признаков (так называемых дифференциальных признаков).