4. ОТ ПАРАДИГМЫ "ДВУХ ЯЗЫКОВ Р. КАРНАПА К ЛИНГВИСТИЧЕСКОМУ КОНСТРУКТИВИЗМУ

Концепция "двух языков", зародившаяся еще во времена схоластики в учениях "модистов" (см. гл. II, 3), утверждает, что в обществе существуют по крайней мере два языка: один — повседневный, особый у каждого народа, этнический, или нацио-нальный, подчиняющийся "обычаю", непоследовательный и своеобразный, другой — логический, строгий, одинаковый для всех народов, всеобщий, или универсальный, не выражающийся непосредственно, но присутствующий лишь как скрытый слой внутри первого языка и выявляемый в искусственных формах логического описания.

Во всем этом движении от концепций первого типа ко второму и от него к третьему теперь, по прошествии полувека, заметна еще одна линия — от статических формулировок "корреспонденций" у Карнапа и других сторонников логического позитивизма к формулировкам "преобразований" у английских аналитиков и, наконец, к динамическим формулировкам "правил порождения" у генеративистов. В этом движении несомненно сыграло роль все нараставшее влияние конструктивного направления в математике, связанного с разработкой алгоритмических процессов. Поэтому все три упомянутых типа логико-лингвистических концепций могут быть объединены, по крайней мере по упомянутому признаку, под общим названием конструктивизма. Термин "конструктивизм" не является самоназванием указанного лингвистического направления (но является такдвым в математике), но он необходим. Смогли бы мы создать общее представление о процессах развития науки, если бы основывались только на самоназваниях (и самоквалификациях) тех или иных научных течений? Например, учение акад. Н.Я. Марра должно было бы расцениваться в соответствии с его самоназванием и самоквалификацией как "новое учение о языке" и даже как "новое марксистское учение о языке". Напротив, "ньютоновская парадигма" в физике не имела бы права на такое название на том основании, что его не применяли ни Ньютон, ни современники и единомышленники Ньютона. Конечно, объединение под одним названием трех упомянутых выше направлений в какой-то мере уменьшает оригинальность каждого, но этого требуют факты, которые стали ясно видны по прошествии полувека.

Другой общей чертой этих трех направлений было, как уже сказано, стремление к редукции — к сведению одних языковых выражений к другим.

"В е щ н ы й, или "объектны й", язык (thing-language, object-language) Карнапа. Сам этот термин сложился к концу 1930-х годов. В N 1 и 2 первого тома "Энциклопедии унифицированной науки" 1938 г. он уже применяется в разных статьях как общепринятый. Но работы Карнапа, в которых дается его строгое определение, явились лишь завершающим этапом целого ряда проектов, из которых самый ранний относится к концу 1920-х годов — он принадлежал участникам Венского кружка и назывался тогда "феноменалистским языком", т.е. языком, описывающим непосредственно наблюдаемое, феномены. Этот проект "первичного языка" был вскоре отвергнут самими неопозитивистами из-за его субъективности (непосредственно наблюдаемое есть достояние лишь индивида). За этим последовали проекты "протокольного языка", затем "физикалистского" и. ряд других [их краткую историю см. в работе: Мудрагей 1975].

"Вещный", или "объектный", язык Карнапа — это тоже "физикалистский язык" в том смысле, что первичные определения терминов, обозначающих объекты, должны в этом языке вводиться так, как они вводятся в физике, т.е. посредством количественного указания физических параметров — температуры, давления и т.д. Но Карнап расширяет это язык, допуская в него также термины наблюдения типа "горячий", "холодный", "тяжелый" и т.п., экспликация которых не требует сложных технических средств, и термины, получившие название "диспозициональных предикатов" типа "растворимый", "упругий", "ковкий" и т.п. [Сагпар 1938; Лахути 1962].

Всякий вновь вводимый термин нужно сводить к первичным терминам путем строгих процедур, заключающихся в истолковании этого термина посредством уже имеющихся, путем "сведения", "редукции" его к последним. Совокупность редук-ционных процедур для данного термина образует его "детер-минацию". В сущности эти два понятия являются формальным аналогом условий использования термина, а следовательно, и аналогом понятия "значение".

"Вещный язык", по мнению Карнапа и других представителей логического позитивизма (это мнение обобщил Ч. Моррис в своей концепции семиотики, опубликованной уже в следующем, 2-м номере того же тома [см.: Моррис 1983]), способен составить базу "унифицированной науки". Иными словами, к "вещному языку" они предполагали возможным свести посредством редукции и детерминации все термины и утверждения науки вообще, т.е. биологии, психологии, социологии и т.д.

Ни один из проектов создания чистого "объектного языка" не увенчался успехом. Сам Карнап, делая примечание к своей статье "Старая и новая логика" (1930—1931), в 1957 г. писал: "Редукция научных понятий к чувственным данным или непосредственно наблюдаемым свойствам... невозможна. Поэтому предложения языка науки в общем случае непереводимы в предложения одного из этих базовых типов; отношения между ними гораздо более сложные. Следовательно, предложение, выражающее научное утверждение (a scientific sentence), не может быть просто определено как истинное или ложное; оно может быть более или менее подтверждено на основе наблюдаемых данных. Таким образом прежний принцип вери- фицируемости, первоначально провозглашенный Витгенштейном, заменен более слабым требованием подтверждаемости" [Сагпар 1959, 146]. (1) Невыполнимость этой задачи послужила одной из основных причин крушения логического позитивизма как "философии науки". Однако что касается идеи "вещного языка" самой по себе, то надо сказать, что проект Карнапа был не так уж плох и, вообще говоря, не так уж далек от исполнения. Причиной неудачи послужила лишь чрезмерная "физичность" ("физи- кализм") проекта, требование сводить все к терминам, опре-деляемым способами физики, иными словами, его недостаточная "лингвистичность".

С помощью таких "примитивов" Вежбицка успешно анализирует, т.е. сводит к элементам-"примитивам", достаточно сложные высказывания повседневного языка. Например, таким способом делается возможным объяснить значение слова "много" следующим образом: У этого ребенка много игрушек = = ' Этот ребенок имеет больше игрушек, чем любой ребенок, об игрушках которого ты мог бы подумать, желая представить себе игрушки этого ребенка" [Wierzbicka 1972, 74] (выделенные курсивом элементы объяснения являются сразу "семантическими примитивами", а все другие элементы могут последовательно быть сведены к терминам этого разряда. Разумеется, здесь мы эту редукцию опускаем. В наиболее полном виде система Вежбицкой изложена в работе "Язык мысли" [Wierzbicka 1980]. Во всем этом нетрудно видеть, как об этом говорит и сам автор, развитие известных идей Лейбница).

Оказались очень полезными и некоторые частные идеи Карнапа, связанные с его проектом "вещного языка".

Иерархия языков у Р. Карнапа. Как и Рассел, Карнап естественно, в силу самой логики языка должен был 170 натолкнуться на вопрос об иерархии языков. В простейшем виде он возник уже при рассмотрении "вещного языка" и общего языка науки (или языка каждой отдельной науки) как языков двух разных типов в их взаимоотношениях, т.е. он сразу возник как вопрос о переходе между различными языками иерархии. Соображения о переходе от одного типа языка к другому появлялись, конечно, и в связи с иерархией у Рассела, но Рассел, по-видимому, не придавал им особого значения и не ставил вопроса в общей форме. Карнап сделал именно это. Иными словами, он осуществил опыт формализации перехода от одного языка к другому в рамках определенной иерархии языков [см.: Сагпар 1959а, т. I, раздел В].

Карнап ставит вопрос о формализации, о которой идет речь, в зависимость от вопроса об истинности предложений каждого языка в иерархии и устанавливает связь между языками по этой линии. Язык низшего типа в этой иерархии — код, например обычный телеграфный код. В этой системе может быть образовано конечное число предложений, т.е. соответствий между знаками кода и их "переводами", — каждое предложение на основе данного для него условия истинности.

Если же в системе может быть образовано бесконечное число предложений, то такие системы Карнап называет языковыми семантическими системами, т.е. языками.

Система Si имеет семь знаков: три — предметные константы Аі, Аг, Аз, два — предикаты Ві, Вг и два знака скобок — ), (. Эта система является аналогом "объектного языка". В ней формулируются следующие условия истинности:

Bi (Ai) истинно, если Чикаго — большой город.

Ві (Аг) истинно, если Нью-Йорк — большой город.

Ві (Аз) истинно, если Кэрмел — большой город.

В2 (Ai) истинно, если Чикаго имеет гавань.

Вг (Аг) истинно, если Нью-Йорк имеет гавань.

Вг (Аз) истинно, если Кэрмел имеет гавань.

От этой системы можно перейти к аналогу языка более сложного типа, к системе S2, которая является обобщающей по отношению к системе Si. Для построения S2 формулируются пять частных правил обозначения и одно общее правило для условий истинности:

Ai означает Чикаго.

А2 означает Нью-Йорк.

Аз означает Кэрмел.

Bi означает свойство быть большим городом.

В2 означает свойство иметь гавань. (6) Предложение Bi(Ai) истинно, если, и только если, десигнат Ai имеет десигнат Bi (т.е. объект, обозначенный через Ai, имеет свойство, обозначенное через Bi).

От S2 можно перейти к еще более сложной системе S3. Для этого в новой системе вводятся знаки действий и новые обозначения исходных констант — а, Ь, с и исходных предикатов — Р и Q, а также новые формулировки условий истинности. От системы S3 можно перейти к более сложной системе S4 и т.д.

Таким образом, каждая более высокая система в иерархии является у Карнапа метаязыком для языка предшествующего уровня. Это понимание иерархии имело, на наш взгляд, и отрицательные последствия, когда началось изучение прагматики (см. гл. VI, 2).

Надо обратить внимание еще на одну особенность карна- новской иерархии — на возможности каждого языка описывать мир или миры. По существу эти возможности — не что иное, как возможности комбинаторно составлять предложения. В приведенном фрагменте это лучше всего видно на системе Si. В ней три предметные константы — Ai, А2, и Аз и два предиката — Bi и Вг (язык Si улавливает в мире только три предмета и два свойства), и количество предложений, которые с их помощью можно образовать, равняется числу сочетаний каждой предметной константы с каждым предикатом, т.е. шести. Картина мира, которую язык Si способен создать, соответствует полному набору предложений — Аі(Ві), А2(Вг)... и т.д. до Ап (Вщ), где п = 3, a m = 2. Этот набор из шести предложений полностью приведен выше.

Однако этот набор представляет лишь тот случай, когда все шесть сочетаний, т.е. предложений, истинны. И это соответствует тому, что каждый предмет, поименованный константой, обладает каждым свойством, поименованным предикатом.

Если допустить отрицание, то возможности язкка Si расширятся, он сможет описывать и такие случаи (картины мира), когда один, или несколько, или даже ни один предмет не обладает каким-либо свойством, или несколькими из свойств, или даже ни одним из свойств. Например, в приведенном выше случае из шести истинных и утвердительных предложений можно изменить предложение (1) так, чтобы оно читалось Ai(~Bi), где знак тильды означает отрицание, т.е. предикат Ві не принадлежит предмету, обозначенному константой Ai, т.е. Чикаго не большой город. (То же предложение с аналогичным результатом можно изменить и иначе, оставив его в прежней записи — Ai(Bi), но иметь в виду, что оно ложно, т.е. Ai(Bi) ложно, если Чикаго большой город. Этот простой 172 пример показывает тесную связь, существующую в языке вообще между понятиями "истина" и "утверждение", с одной стороны, и понятиями "ложь" и "отрицание" — с другой.)

Точно таким же образом можно поступить с каждым из предложений (1—6) в отдельности, или с несколькими из них сразу, или, наконец, со всеми ними. Картины мира, которые такие наборы из шести предложений будут в каждом из этих случаев описывать, можно называть картинами одного и того же мира, или "состояниями дел", или "положениями дел" в одном и том же мире, или, наконец, разными мирами. В только что разобранном примере, где предложение (1) или отрицательно, или ложно, а все остальные предложения утвер-дительны или истинны, "положение дел" естественнее всего было бы назвать именно особым миром: ведь если Чикаго не большой город, то это или какая-то иная страна, а не США, или это США, но в далеком прошлом. Сам Карнап предпочитает термин "описание состояний" (state description).

Если суммировать все случаи, т.е. тот случай, когда все предложения о мире утвердительны, когда отрицательно одно из них, когда отрицательны два из них... и т.д. вплоть до случая, когда отрицательны все, то полученная картина будет "полным описанием состояний" в данном языке. В рассматри-ваемом языке Si, содержащем три индивидных символа (AI, А2, АЗ) И два предикатных (BI, В2), получается 22'3 = 26 систем (т.е. состояний).

Если же мы не допускаем таких случаев, когда все предикаты в описаниях состояния отрицательны, то количество возможных состояний будет равно 26"1 = 25. Вообще для п пре-дикатов и m индивидов в первом случае число состояний равно 2m n, а во втором равно 2Ш4П"1.

"Полное описание состояний" обладает очень большой общностью. Оно применимо в разных целях (например, Л. Больц- ман применил его в физике для описания идеального газа). Мы уже отмечали его применимость в языкознании для описания структуры языка [Степанов 1966, 85—86]. Теперь нужно отметить его применимость к понятию возможных миров. "Полное описание состояний" будет описанием всех возможных миров, которые способен описать данный язык; каждое отдельное состояние из полного набора состояний будет соответствовать одному из возможных миров.

С этим понятием был связан ряд существенных достижений в рамках той логико-философской парадигмы, которую мы называем философией предиката. Но в новой парадигме, в философии эгоцентрических слов, в связи с разработкой модальных и интенсиональных логик обнаружились недостатки, в

173

частности проблема "нехватки имен", и трудная применимость "полного описания состояний", и были предприняты попытки серьезной модификации этого подхода [Хинтикка 1980, 43] (см. также здесь, гл. VI, 3).

В связи с темой нашей книги особенно интересен вопрос "нехватки имен", т.е. вопрос о количестве предметов и количестве свойств, которые способен охватить тот или иной язык в "полном описании состояний". Карнап, по-видимому, не уделял этому вопросу внимания, а между тем для построения адекватной картины языка он не менее, а может быть и более, важен, чем вопрос о количестве возможных состояний (см. также гл. VII, 0).

Картина языка в концепциях "лингвистического анализа". Под этим самоназванием известны концепции английской школы, порожденные идеями JI. Витгенштейна и развитые в работах Г. Райла, Дж. Уисдома, П. Стросона и др. В основе их лежит понимание значения языкового выражения как употребления выражения, т.е. в общей форме — "значение есть употребление". Так, значение того или иного слова, в особенности общего имени или абстрактного термина, есть совокупность его употреблений.

Этот тезис имеет под собой реальное языковое основание в виде явления дистрибуции. Под дистрибуцией элемента языка понимается совокупность окружений данного элемента другими элементами (его же уровня, или типа), которые могут иметь место в высказываниях, текстах данного языка. Поскольку в определение дистрибуции входит выражение "может", это определение является лишь констатацией потенциальных возможностей языка. Действительная же дистрибуция уста-навливается индуктивно, на основе наблюдений речи, и ее следует определить, скорее, как "реальные окружения, в которых данный элемент встретился в речи". Лингвисты 1950-х годов, особенно американские, уделили большое внимание установлению значений посредством дистрибуции; они разработали с этой целью строгие методические правила исследования и установили различные типы дистрибуции (дополнительная, контрастная, дистрибуция свободного варьирования [см.: Степанов 1975, 232—235; реальные результаты применения метода дистрибуции к анализу значений см. в работе: Апресян 1967]. В итоге таких работ было выяснено, что дистрибуция способна обнаружить так называемые дифференциальные элементы значения, т.е. те компоненты значения, которые дифференцируют данный элемент, например слово, от других слов, — это в лучшем случае. Во многих случаях этот анализ вскрывает дифференциальные признаки лишь "с точностью 174 до группы", т.е. лишь признаки некоторых классов слов, взятых как целое, и, хотя эти классы могут быть достаточно мелки, например включать по три-четыре элемента, тем не менее значение каждого элемента в отдельности, его "лексическое ядро", этим методом не улавливается. Примером, хотя и грубым, так как привести полное описание какой-либо дистрибуции здесь затруднительно, может служить следующая дистрибуция: Я быстро... домоц. Выписанные элементы составляют дистрибуцию некоторого класса слов, элементы которого могут быть по одному, не все сразу, представлены на месте многоточия. Этот класс в русском языке состоит, как нетрудно видеть, из слов иду, бегу, еду, спешу, лечу, пробираюсь и, может быть, еще нескольких (в обобщенной форме их можно записать в неопределенном наклонении: идти, бежать, ехать...; ходить, бегать, ездить... и т.д.). Очевидно, однако, что приведенная дистрибуция вскрывает лишь то общее, что есть в значении всех слов данного класса, но не их индивидуальные особенности. Количество общих элементов последовательно может быть уменьшено, т.е. индивидуальность прояснена путем увеличения дистрибуций; так, дистрибуция Я быстро... домой на велосипеде устраняет из класса элементы иду, бегу, лечу, пробираюсь, а оставшиеся элементы еду и спешу получают новые признаки, т.е. более точное определение. Какая-то другая дистрибуция способна сузить класс еще более, даже до одного элемента. И все же, поскольку дистрибутивный анализ всегда определяет класс, состоящий хотя бы из одного эле-мента, лексическое ядро — собственное, индивидуальное значение слова и выражения — обычно остается невыявленным.

Поэтому и правила употребления слов (а они, само собой разумеется, основаны на дистрибуции, хотя бы ее при этом и не формулировали в явном виде) недостаточны, чтобы с их помощью можно было бы действительно описать значения слов какого бы то ни было языка. (Интересно отметить, что этот отрицательный результат заранее предвидел такой проницательный логик, как К.И. Льюис, см. ниже, гл. VI, 2.) Философы "лингвистического анализа" по-своему также осознали это явление и, продолжая настаивать на том, что "значение есть употребление", стали искать более адекватные способы выявить значение, по-прежнему не выходя из рамок системы языка и не обращаясь к внешнему миру. Такой способ они нашли в явлении перифразирования (по-русски вначале в этом значении применялся термин "перефразирование" от "пере-фразировать", а в настоящее время — "перифразирование" от "перифраза"). И это стало открытием, предвосхитившим на многие годы современные работы по логи- ке языка. Понятие "перифразирование" было сформулировано уже в статье Дж. Уисдома "Наглядное обнаружение" ("Ostenta-tion"). В настоящее время перифразирование применяется очень широко. Частным случаем перифразирования являются, напри-мер, так называемые глубинные семантические структуры предложений, а конкретным примером может служить приве-денное выше описание слова "много" в системе А. Вежбицкой.

А.С. Богомолов замечает по поводу названной статьи Уисдома: «Аналитическая процедура состоит в перефрази-ровке предложения S таким образом, чтобы его парафраза, S', более ясно раскрывала структуру факта, который она локализует. Однако действительная цель „перефразировки", как явствует из дальнейшего, — это перевод абстрактных понятий в те простейшие понятия, от которых эти абстракции были произведены... Но в таком случае... „поиски референта" общей семантики, а вместе с тем и „перефразировка" Уисдома — это лишь семантически-лингвистический вариант принципа верификации (неопозитивизма. — Ю.С.), требующей сведения (редукции) любой абстракции к непосредственным актам опыта или выражающим их „протокольным предложениям"» [Богомолов 1973, 266]. Однако в отличие от сторонников логического позитивизма, исключавших неверифицируемые, "метафизические" предложения и понятия (вроде понятия "сущность") из сферы философии (да, собственно, и сама философия отождествлялась у них с метафизикой), философы "лингвистического анализа" старались переосмыслить метафи-зические понятия на основе разрабатываемого ими анализа языка.

Подверглись переосмыслению и те языковые факты, на основе которых появились понятие пропозициональной уста-новки Рассела и соответствующие понятия в иерархии языков Карнапа. Высказывания типа "X мыслит, что /?" (где вместо "мыслит" может быть "полагает", "считает", "верит" и т.д.) стали рассматриваться как эквивалентные высказыванию «X говорит: "/>"» (аналогичную трактовку дает в своем "языке мысли" А. Вежбицка). Этому переосмыслению сопутствовали новые понимания предиката и значения. Предикаты рассмат-риваются не как термины, обозначающие объекты, а как термины классифицирующие объекты, обозначенные (поименованные) сингулярными терминами или связанными переменными. Значение рассматривается не как "платоническая сущность" наподобие числа, которую языковому знаку остается просто обозначить, а как лингвистическая функция знака. С последним утверждением можно сравнить более общий и известный тезис: значение есть употребление [подробнее об этом 176 см.: Дегутис 1983]. Предваряя последующее развитие идей, здесь можно заметить, что в последнее время некоторые философы языка снова стали склоняться к пониманию зна-чения (интенсионала) как "платонической сущности" вроде числа [см.: Семиотика 1983, 292, 296, 611].

Генеративные, или "порождающи е", концеп-ции 1960-х годов. Их объективным языковым основанием явилось понятие дистрибуции, охарактеризованное выше/Сравнительно легко проследить шаг за шагом превращение дистри-бутивного анализа сначала в анализ предложения по "непосредственно составляющим", а затем в "анализ через синтез", через порождение предложения последовательными этапами, от символа S к непосредственно составляющим именным и глагольным группам и далее к их разветвлениям [см.: Новое в лингвистике 1962, 391—411].

Другим источником генеративизма, самими его сторонни-ками в то время недостаточно осознанным, послужили, как теперь ясно, идеи JI. Витгенштейна. 3 "Логико-философском трактате" он писал: "Структуры предложений стоят друг к другу во внутренних отношениях (5.2). Мы можем подчеркнуть эти внутренние отношения в нашем способе выражения, изобра-жая предложение как результат операции, которая образует его из других предложений (основание [Base] операций) (5.21). Операция есть выражение отношения между структурами, их результатов и их оснований (5.22). Операция есть то, что должно произойти с предложением, чтобы образовать из него другие (5.23)" [Витгенштейн 1958].

Очень важно подчеркнуть недостаточно отмеченный в ис-тории генеративизма момент: в то время как от идеи дистри-буции пролегал путь к идее внутреннего порождения (развер-тыванию) одного отдельно взятого предложения, от идеи связи предложений посредством операций (как у Витгенштейна) путь шел к концепции порождения одних предложений из других. Когда оба пути сомкнулись, образовался генерати- визм.

Третье определяющее влияние шло от общих идей конструктивизма в математике, в особенности от исследования вычислительных процессов, алгоритмов. Стремление к дина-мическому представлению систем сразу нашло отклик в лингви-стике, потому что в ней оно возникало вновь и вновь на про-тяжении всей ее истории — со времен Панини в Древней Индии до наших дней [Кубрякова 1980].

Идеи конструктивной математики, выраженные в конкрет-ной форме понятий теории алгоритмов (или алгорифмов) А.А. Маркова в 1950-е годы, через несколько лет были почти

12. Зак. 137 177 целиком использованы в работах советских лингвистов по по-рождающим грамматикам.

А.А. Марков отмечал: "В математике принято понимать под алгорифмом вычислительный процесс, совершаемый согласно точному предписанию и ведущий от могущих варьировать исходных данных к искомому результату" [Марков 1951, 176]. Вводя затем понятия абстрактного и конкретного алфавитов, абстрактного и конкретного слова (причем под конкретными здесь понимаются употребления, вхождения в текст соответ-ствующих абстрактных единиц), Марков далее писал: "Будем говорить, что алфавит применим к слову Р, если, исходя из этого слова и применяя алгорифм, мы получим в конце концов некоторое слово, на котором процесс оборвется. Об этом слове мы будем говорить тогда, что алгорифм пере-рабатывает в него слово Р" [там же, с. 180—181]. В развитом виде генеративная грамматика не только порождает выраже-ние или предложение языка, но и в отличие от просто алго-ритмического процесса позволяет квалифицировать его грам-матически, т.е. описать в системе категорий, принятых для описания этого языка. Поэтому результаты, достигнутые с помощью генеративных грамматик (после того, как этими грамматиками почти перестали заниматься), продолжают бла-гоприятно сказываться на работах в других направлениях лингвистики (в порождающей семантике, категориальных грам-матиках, грамматике Монтегю и др.).

Ср. следующее итоговое определение понятия "порождать", которое дает В.З. Демьянков: "о грамматике говорят, что она порождает множество предложений, цепочек и т.п., если с ее помощью можно перечислить все множество этих выражений, а также если любое выражение можно с ее помощью отнести или не отнести к данному множеству, определив для нее одну или более дериваций" [Демьянков 1979, термин 441].

Общие идеи конструктивизма в лингвистике оказались плодотворными. В настоящее время их следует связывать, по-видимому, скорее, с "лингвистическим конструированием". Ю.Н. Караулов по этому поводу пишет: «Лингвистическое конструирование — это не инженерная лингвистика, которая решает вполне определенные, конкретные задачи машинной обработки языка и его машинного использования, но тем не менее некоторые решения и инженерной лингвистики получены путем лингвистического конструирования. Лингвистическое конструирование — это совокупность обобщенных способов и приемов компиляции и комбинирования „образцов решений проблем", экстраполяции уже имеющихся, готовых теоретических и практических результатов, полученных в разных 178 областях лингвистики, и их прямого или эвристического использования для преодоления трудностей и решения проблем, возникающих в тех же или других областях при построении новых лингвистических объектов... Главный принцип лингви-стического конструирования — „как сделать" тот или иной объект — только на первый взгляд может представляться чисто техническим по своему содержанию» [Караулов 1981, 17].

Работы самого Ю.Н. Караулова по алгоритмическому конструированию словарей могут служить примером приме-нения идей лингвистического конструктивизма в нашей стране. А многочисленные работы по "порождающей семантике", "релятивной грамматике" и т.д. (более близкие к породив-шей эти направления "порождающей грамматике") — при-мерами применения идей конструктивизма в лингвистике и философии языка США.

В заключение нужно остановиться еще на одном важном итоге этого периода, имеющем непосредственное отношение к философии языка. Он стал ясен, когда начали философски осмыслять итоги порождающих грамматик, но по существу он не был следствием только этого осмысления, а как бы постепенно накапливался, начиная с работ Карнапа и с пред-ставлений о "двух языках" 1920-х годов, а может быть, и еще раньше. Мы имеем в виду осознание того, что описание языка может быть в одно и то же время естественнонаучным в одном отношении и гуманитарным в другом.

Пока речь шла о "двух языках", как это имело место в работах сторонников логического позитивизма 1920—1930-х годов, было более или менее ясно, что "верхний", абстрактный, логически упорядоченный язык поддается описанию как естест-веннонаучный объект, в то время как "нижний", повседнев-ный язык есть объект гуманитарного знания (разумеется, "верхний" и "нижний" не несут здесь никакой оценки вроде "лучший" или "худший", а означают просто степень абстракт-ности). Но когда были исследованы и формализованы самые способы перехода от одного языка к другому (см. работы Карнапа конца 1930—1940-х годов), то ясность исчезла. Означает ли формализация карнаповского типа, что сам повседневный естественный язык становится естественнонаучным объектом (некоторые филологи видели в этом скандал) или, напротив, язык науки тем самым обнаруживал свои тайные, глубоко "гуманитарные" черты (как стали считать семиотики)? Неизвестность рассеялась к концу описанного нами периода.

Формулировку, соответствующую воцарившейся наконец ясности, мы находим у Т.В. Булыгиной: «Формулируемые в синхронно-описательной грамматике правила представляют

179 собой не объяснения дедуктивно-номологического типа, кото-рыми оперируют естественные науки, а скорее концептуальный анализ, экспликацию имплицитного знания (которым владеет исследователь, поскольку он просто владеет своим языком. — Ю.С.) этих правил, точнее, знания дотеоретических правил, соответствующих теоретическим правилам, формулируемым в лингвистическом описании, или, по выражению A.M. Пешков- ского, „перевод интуиции в рациональные формы"» [Булы- гина 1980, 130].

Т.В. Булыгина напоминает в этой связи слова Ж. Бувереса (французского философа, занимавшегося методологическим обобщением современных лингвистических концепций) о том, что объяснение в генеративной грамматике — это, скорее, объяснение в смысле карнаповского термина „экспликация". Оно состоит преимущественно в замене того или иного довольно туманного интуитивного концепта (explicandum) точным формально выраженным концептом (explicatum). «Очевидно, в лингвистике, — заключает Т.В. Булыгина, — имеет смысл говорить о гипотезах (соответственно о подтверждаемости и т.п.) по отношению не к самой грамматике (и не к какому- либо конкретному грамматическому правилу), а к метаграм- матике, т.е. по отношению к теории, утверждающей (истинно или ложно), что грамматика определенного типа... позволяет выразить максимальное количество возможных (лингвистически значимых) обобщений относительно языка» [там же, с. 131].

"Метаграмматики", или метаязыки, могут занимать разные ярусы в иерархии языков. Это хорошо видно на примере трех рассмотренных выше систем Карнапа. Если система Si — это "объектный язык", то его правила являются лишь более или менее формально перифразированными правилами употребления, которые интуитивно знает всякий носитель этого языка (если бы, конечно, такие носители существовали). Система S2 — метаязык по отношению к Si — допускает верификации, подтверждаемость и т.д. как некая формально выраженная теория. Но поскольку в ее правилах истинности еще упоминаются реальные объекты, хотя и опосредованно — в виде "десигнатов", то логическая верификация здесь ограничена. Система S3, являющаяся метаязыком по отношению к S2 или мета-метаязыком по отношению к Si, еще более приближается к системе математического типа, к логистической системе, и т.д. Именно в смысле такой иерархии в описании языка градуально убывают свойства гуманитарного знания и нарастают свойства знания естественнонаучного типа. Но за всем этим по-прежнему видно одно и то же ради- кальное различие: системы типа Si, естественные языки, имеют прирожденных носителей, и носители просто "знают" свой язык, в известном смысле можно сказать, что "язык вложил в их разум" некое знание; все же другие системы, типа S2, S3 и т.д., имеют лишь изобретателей, и "они вложили в эти языки" свое понимание (термины и правила).

Этот вопрос не перестает волновать философов языка, он возникает вновь и вновь в форме попыток различить то сами рассудки и их носителей по степени рациональности, как у Р. Карнапа и А. И. Уемова (см. гл. VI, 2), то знание "в сильном смысле" — "знание" и знание в "слабом смысле" — "знание-знакомство" (нем. wissen и kennen), как у Я. Хин- тикки.