ФИЗИЧЕСКАЯ МЕТАФИЗИКА: НЕЗАВЕРШЕННЫЙ ПРОЕКТ МАМАРДАШВИЛИ

В

последнее десятилетие налицо более внимательное отношение к прошлому нашей мысли, в том числе и философской. В России издаются труды философов прошлого, в том числе и советского прошлого, их анализируют, с ними спорят, их сопоставляют с трудами их западноевропейских современников, рассматривают их в идейном и более широком — культурном контексте.

В целом ряде городов (не только в Москве и Санкт-Петербурге, но и в Перми, Самаре, Екатеринбурге и др.) проводятся конференции, публикуются интересные исследования отечественной философии в советский период. Становится ясным, что, несмотря на подавление философии в СССР, обусловленное стали-нистской идеологией, приправленной в послевоенной кампании борьбы с кос-мополитизмом ядом великорусского шовинизма, несмотря на репрессии и расстрелы в ГУЯАГе, побуждение к философии сохранилось, и начиная с 50-х гг. и вплоть до крушения СССР возникла и существовала оригинальная философская мысль. Имена М. К. Мамардашвили, Э. В. Ильенкова, В. С. Библера, М. Б. Туровского, М. К. Петрова, Г. С. Батищева теперь хорошо известны. К сожалению, им не пришлось жить в ту «пору счастливую», когда усилия их философского ума были по достоинству оценены и признаны. Все они скончались на рубеже 80- 90-х гг. прошлого века. Как будто злой рок не позволил им развернуться в годы, когда официальная идеология марксизма тихо умерла. Все названные здесь философы отнюдь не были защитниками «катакомб- ной» философии — они работали в советских академических учреждениях, хотя и подвергались непрерывному контролю и гонениям (напомню хотя бы жизненные траектории Библера, Петрова, Зиновьева).

Повернуться к собственному философскому наследию, отдать себе отчет, что же было сделано философами в «глухую пору листопада», какие проблемы ими были поставлены и что было упущено, каковы трудности, с которыми столкнулись их мысль, — занятие, несомненно, нужное и важное. И тем более важно издать их труды, лекции, рукописи, которые позволили бы более полно понять, что же ими сделано, какие идеи они развивали. Я остановлюсь прежде всего на книге «Стрела познания. Набросок естественноисторической гносеологии» (М., 1996). Она представляла собой рукопись, почти готовую к печати и была написана как плановая работа в Институте истории естествознания и техники, из которого он был уволен якобы за невыполнение плана.

Центральным вопросом всей философии после феноменологии становится вопрос о том, что же такое бытие? Бытие нельзя описать, оно является гарантом самого себя и само себя показывает, не предполагая обращения к чему-то трансцендентному относительно себя. Экзистенциализм, обсуждая проблему существования, исходил из абсурдности мира, из заброшенности человека в мир. Для Мамардашвили экзистенциализм — это философия действия без надежды на успех, философия ответственности, у которой нет основания. «Философия, — писал он, — не может быть наукой наук или же системой, универсальной метафизикой, одной универсальной онтологией. Она может быть лишь философией дискретного участия и указанием на его условия» Это участие человека с его сознанием и воображением в освоении мира выражается во втягивании мира в себя и во врастании в мир .

В работах и в лекциях Мамардашвили очевиден метафизический импульс, всегда отличавший его творчество. Более того, в них пробивается та метафизика, которая составляла точку отсчета в его описаниях современной философии и ее философских проблем. Свою метафизику он называет парадоксальным словосочетанием «физическая метафизика». Хочу обратить внимание на его ссылки на исследования физиков — Пуанкаре, Эйнштейна, Винера, Ландау, Вейля, Дж. А. Уиле- ра, Бора, Вигнера, Гейзенберга, Пригожина, тополога Ж.-П. Серра. Иными словами, работа Мамардашвили «Стрела познания» апеллирует к наиболее фундаментальным трудам современных физиков, т. е. она соответствует наукометрическим показателям.

Прежде всего, метафизика для него — это не мировоззрение, не учение и не система знаний о мире в целом, о законах природы, общества и мышления. Подвергая критике наивные и натуралистические (эмпирические) отождествления философии с наукой, особенно с естествознанием, Мамардашвили рассматривал философию как способ задавания вопросов, как технику постановки и решения определенных и далеко не эмпирических проблем, захватывающих бытие человека в мире. Метафизика существовала и существует во множестве интерпрета-ций. Это означает, что мир дан человеку в определенных перспективах, что не существует и не может существовать единой, одной единственной верной интер-претации. В центре метафизики — проблема бытия, прежде всего бытия свободы с присущей ему самоочевидной необходимостью самого себя. Причем бытие охвачено сознанием. Оно есть бытие-сознание, осознанное бытие, сознательное бытие.

Принцип тождества мышления и бытия образует исходный принцип его «физической метафизики». Он неоднократно говорит о «континууме "бытие-со- знание"»Поворот, общий для оригинальных философов России этого времени, к континууму бытие-сознание, где сознание было понято как момент бытия, а бытие как репрезентированное сознанием, выразился в идее тождества мышления и бытия.

Как же понимал тождество мышления и бытия Мамардашвили? Прежде всего он обращает внимание на символический и парадоксальный характер философского языка. Он имеет дело с символами — с символическим бытием, с трансцендентными объектами, которые помимо слоя эмпирического бытия обладают иным, трансэмпирическим, метафизическим смыслом. Этими объектами и являются символы, к которым неприложим предметный и наглядный язык. Они сопротивляются описанию в такого рода наглядном, обыденном языке и требуют иного языка — языка интерпретаций смысла. Они объединяют в себе эмпирическое и трансэмпирическое, физическое и метафизическое бытие. Будучи вещью, любой символ обладает другой стороной — стороной скрытого смысла, требующего расшифровки и понимания. В отличие от идеологически нагруженных конструктов и эмблем, которые всегда возникают и исчезают в быстротекущем времени, символы — вне времени, или точнее говоря, в длительном времени, в большой длительности.

Поэтому у метафизики иной способ рассуждения и аргументации, чем у научных дисциплин.

Стремясь указать на двоякое лицо «Янус-метафизики», Мамардашвили обра-щается к современной физике, к таким ее фундаментальным принципам, как принцип дополнительности Бора и принцип неопределенности Гейзенберга. Так, говоря о возмущении предмета наблюдения самим актом наблюдения, он сопоставляет эту ведущую идею копенгагенской интерпретации квантовой механики с воздействием психотерапевта на пациента в психоанализе.

Публикации Мамардашвили о различиях между классическими и неклассическими идеалами рациональности хорошо известны. Классический способ мысли исходит из гомогенности пространства и одновременности описания сторон явления, не допуская в свои теоретические системы время, но допуская обратимость перехода от бытия к сознанию, и, наоборот, от сознания — к бытию. Способность сознания и самосознания трактуются как максимально возможная, как универсальная и позволяющая охватить весь мир из одной точки в одном, едином созерцании некоего вненаходимого Наблюдателя. Импульс движения этого гомогенного сознания направлен во все стороны. Он обратим, как обратимо и движение сознания во всех возможных направлениях, как обратимо время и пространство. Классический способ мысли описывает мир в терминах «после», «до», «над», « под», «рядом» и т. д. Входя в квантовый мир, надо сразу же отказаться от всех «размерностей» го-могенного пространства и времени, от всех клише обыденного сознания.

Он обращается к языку квантовой физики для того, чтобы продемонстрировать двуслойность языка современной метафизики. Если физика XX в. пришла к идее дополнительности языка макромира и языка микромира, макроязыка приборов и наблюдателя и микроязыка квантово-механических процессов, то и метафизика должна построить свой язык как двуслойный. Квантовые состояния невозможно описать, прибегая к классическим способам расчленения (кто? где? когда?). Дело не только в грубости макроязыка, оперирующего предметными понятиями, но и в том, что процессы микромира репрезентируются не предметными, а символическими понятиями и используют иные мыслеформы. Каковы же они? Это поле, система, множество элементов и процессов, состояние системы, множественное поле воздействий, континуум сингулярностей, базовые и расслоившиеся пространства, многоуровневость целого, где каждый уровень — это совокупность структур со своей топологией, своим континуумом событий. Апеллируя к исследованиям современных физиков и математиков, в частности, к работе французского математика Серра «Сингулярные гомологии расслоенных пространств», Мамардашвили обращается к ним для того, чтобы осмыслить топологию многообразных пространств и выделяет класс инвариантных проекций, которые он называет в «Стреле познания» «сферическим, пульсирующим пространством-пространств»Он неоднократно называет неклассическую онтологию онтологией процессов, событий и полей. Но эти же понятия-символы расшифровываются и в его лекциях о современной философии. Метафоры поля (поля мысленного действия, выделяемого точками пересечений различий, напряжений, напряжений мысли, пространственно-временного поля, универсум объектов истории) являются доминирующими и в его анализе философии XX в.

Современная метафизика имеет дело с индивидуализированными сознаниями, создающими напряжения в поле взаимодействий, в пространственно- временном поле, которое содержит одновременно и объект, и субъект знания. В ней идет речь о скрытой топологии сознания-бытия — о топологии поссиби- лий (возможных трендов), о пульсирующей сфере континуума бытия-сознания. Его онтология строится как «миры поссибилий, внутри которых находимся и мы»2.

Феномен — центральное понятие современной феноменологии Мамардашвили трактует как первую абстракцию в анализе события. Ею нельзя ограничиться. За этой первой абстракцией следуют другие абстракции — символы этого странного мира.

Топологическая онтология мировых точек — целостных событий, выдвинутая Мамардашвили, нетривиальна. Ее ядром является не транзитивность, отождествления и причинно-следственные расчленения, а превращения и процессы, их различения и их индивидуации. Оригинальность «физической метафизики» Мамардашвили состоит в том, что он не строит универсальную метафизику с одной универсальной онтологией. Все претензии философии на построение одной единственной и универсальной онтологии рухнули в XX в.

Метафизика, выдвинутая Мамардашвили, соединяет в себе парадоксальным образом континуализм и дискретность, непрерывную топологию мира и дискретность участия и освоения человеком этой топологии. Дискретные акты участия и освоения реализуются в дискретных произведениях человеческого труда- усилия, в том числе и усилий мысли. Замечу, что понятие усилия было одним из наиболее значимых во всех работах Мамардашвили.

Как же связаны между собой непрерывная топология космоса с дискретностью труда-усилия и создаваемых в нем произведений мысли? Как найти корреляции между континуальностью физических и исторических полей и дискретностью произведений человеческого воображения и мысли? Как соединить непрерывность пространства-времени мировых точек с дискретностью «квантов действия» и производных от них — произведений, или «умных вещей»? Мамардашвили прекрасно осознавал, что не только современная наука ищет ответы на эти вопросы, но пока еще не нашла их, но и то, что современная метафизика может быть понята как поиск нового языка, воссоздающего эту парадоксальную сопряженность континуальности и дискретности, неразложимую цельность пространства-времени с его энергетическими напряжениями, изгибами, разломами, точками и линиями пересечения различий и дискретным характером произведений человеческого воображения и ума. Описывая цель «физической метафизики», Мамардашвили отмечает: «приходится прерывчато-непрерывно организовывать с учетом множественных индивидуаций-тотальностей» Итак, он стремится соединить лейбницианский принцип, исходящий из множественности монад (индивидуаций как тотальностей), с континуалистско-дискретной структурой бытия-сознания.

Описывая метафизические усилия современной философии в осознании пара-доксальности мира — непрерывного мира космоса и прерывного мира трансцен-дентных объектов, или символов, созданных человеком, Мамардашвили всегда старался зафиксировать незавершенность этих поисков, подчеркнуть, что это искания, обладающие определенным вектором: они направлены на понимание двумирности нашего мира. Континуалистские модели сами по себе недостаточны. Столь же недостаточны и дискретные модели. Континуалистские модели должны быть дополнены (и дополняются) дискретными моделями создаваемого человеком мира: анализ процессов должен быть дополнен анализом событий, исследование превращений — интерпретациями произведений, концепции по- ля — теориями кванта действия. Поиск таких парадоксальных сочетаний двух языков описания сам по себе нетривиален. Но именно это нетривиальное сочетание и является актуальным в наши дни, отвечает духу современной научной рациональности в XX в.

Мамардашвили в построении собственной «физической метафизики» и в ана-лизе направлений современной европейской метафизики ориентируется на со-единение континуалистской онтологии поля с дискретностью мира «техне» — мира техники и искусства в широком смысле слова. Такое бинокулярное, стерео-скопическое видение позволяет ему найти новые ракурсы и символического бытия. Он выявляет в нем новый слой — слой экстрацеребральных амплификато- ров. Это основная мысль его статьи, написанной в соавторстве с В. П. Зинченко Что же скрывается за поиском объективного метода в психологии? Психология, изучающая психические феномены и процессы, субъективные переживания, эмоции и внутренний опыт, должна быть построена с помощью объективного метода. Может быть, это тяга к возрождению экспериментальной физиологии и психологии, которой отдали дань немецкие философы в конце XIX в.? Нет, конечно. За этим скрывается новый поворот в изучении сознания — поворот к его анализу в сопряжении с экстрацеребральными приставками и амплификатора- ми, которые созданы трудом-усилием человека на всем протяжении истории. Любые акты сознания, любые акты мышления не сводимы к нейрофизиологическим импульсам и процессам. Они могут быть объективно зафиксированы лишь внутри поля взаимодействия сознания с теми предметными формами, которые созданы им же самим. К этому предметному миру амплификаторов сознания относятся язык и письменность, мир повседневного обихода и инструментов, мир символов и те самые метафизические построения. Даже суд Мамардашвили называет машиной-амплификатором. Да и всю культуру он характеризует как формализованную машину-амплификатор, которая позволяет стандартизировать наши представления, мысли и поведение. Иными словами, он сводит всю культуру к созданию формализованных образцов или стандартов поведения и мысли. Замысел Мамардашвили состоит в том, что сознание надо анализировать не столько как психический акт, не столько как субъективное переживание, «эмпа- тию», «вчувствование», «духовное понимание», сколько как поле актов сознания в единстве с создаваемыми им трансцендентными квазиобъектами. Тем самым Мамардашвили анализом амплификаторов сознания продолжил и расширил то исследование символов, которое он проводил. Символическое бытие противопоставляется им вещам и их свойствам, вещному бытию и предметным понятиям. В этом подходе можно увидеть продолжение критики Марксом фетишизма как способа бытия в товарно-денежной экономике и фетишистского сознания, живущего как рыба в воде в овеществленных общественных отношениях. Апелляция к Марксову анализу фетишизма выражен в статье Мамардашвили об анализе сознания в работах Маркса . Но уже в его статье «Форма превращенная», напечатанной в томе 5 «Философской энциклопедии» (М., 1970), ощутим иной подход: превращенная форма мыслится им как феномен, не допускающий разрыва сущности и явления. Феномен сам себя показывает, он существует, как замечает в лекциях о феноменологии Мамардашвили, по собственному праву, его очевидность нуждается не в конструировании некоей сущности, а в реконструкции его самоочевидной данности. Феномен, согласно Мамардашвили, не разложим на явление и сущность. Его надо не разлагать аналитически, а воссоздать в целостном виде, реконструировать его во всей системе связей, воспроизводимых им.

Для Маркса же мир фетишизма — это мир видимости, а за ней нужно вскрыть сущность — абстрактный труд как основу стоимости. В этом исток критицизма Маркса и одновременно его утопизма. Искус утопизма коренился в парадигме метаморфоз, которой отдавал предпочтение Маркс в 50-60-е гг. XIX в. — годы написания первого тома «Капитала». Ход мысли Мамардашвили иной, чем Марк- сова критика фетишизма и фетишистского сознания. Благодаря рассмотрению превращенных форм бытия-сознания в контексте бытия феноменов его анализ получил иную перспективу — превращения сознания были поняты как метаморфозы сознания в произведенное бытие, в бытие экстрацеребральных амплифи- каторов, наращиваемых в ходе развития цивилизации. Поворот Мамардашвили к осмыслению метаморфоз феномена — бытия-сознания в его терминологии, или превращенных форм в терминологии Маркса, был обогащен техникой феноменологической аналитики сознания и не предполагал никакого расчленения между метаморфозами и тем архетипом, который осуществляет метаморфозы. Должна быть воссоздана цельность феномена, конкретность превращенной формы во всех ее связях, во всем поле ее взаимодействий.

Существуют ли трудности для такой «физической метафизики», или «Янус- онтологии», о которой говорил Мамардашвили? Да, конечно. И его интерес к современной метафизике и коренился не только в том, чтобы найти в ней новые интеллектуальные ресурсы, но и в том, чтобы избежать тех ловушек, в которые попадали некоторые из ее наиболее известных представителей (например, Ж.-П. Сартр, аннигилировавший дискретные вещи во имя чего-то воображаемого). Мамардашвили сам фиксирует трудности, стоящие перед ним.

Первая трудность. Остается пока не расшифрованным то, как будет объединено континуалистское миропонимание с дискретностью произведений мысли. Предложенный им в «Стреле познания» образ тигля культуры, или горловины, втягивающей в себя мир , является скорее дидактическим примером, чем позна-вательной моделью топологии векторного пространства, которая образует сре-доточие «физической метафизики» Мамардашвили.

Вторая трудность. Она состоит в том, что природа не только континуалист- ски организована: наряду с непрерывностью в ней существуют атомы, молекулы, кристаллы и тела разного рода — от растений до живых особей. Конечно, мир природы может быть рассмотрен и под другим углом зрения — углом зрения сообществ, или биогеоценозов. При таком взгляде дискретность природного мира замещается сложными системными связями с другими видами и с экологическими нишами, т. е. становится континуалистским. Само собой разумеется, мир произведений человека дискретен.

Третья трудность, которую фиксирует сам же Мамардашвили, гносеологическая. По его словам, «для теоретической гносеологии не существует глупости, ошибок, заблуждений (или инстанций объяснения)» . Эта мысль Мамардашвили имеет непосредственное отношение к принципам анализа им современной философии. Если советская философия в своем разрушительном пафосе целиком и полностью отвергала все направления XX в. как направления буржуазной философии, как заблуждения и фальсификации, то для Мамардашвили этот подход неприемлем: то, что называют заблуждениями и ошибками метафизической мысли, нужно понять в их сопряженности с бытием, не просто как дефекты мысли, а как дефекты бытия, воспроизводимые сознанием. С этим можно согласиться. Но из этой мысли Мамардашвили следует отрицание существования иррационализма. Существуют лишь разные формы рационализации мира и со- знания-бытия. Этот ход мысли Мамардашвили — последовательный вывод из допущения бытия-сознания с его амплификаторами, для которого и иррациональные способы выражения суть лишь превращенные формы рационализации мира.

Четвертая трудность, которая возникает перед Мамардашвили, объясняется его полемикой с идеями вероятности. Он неоднократно говорил о том, что Бог не играет в кости. И в данных лекциях он вспоминает о полемике между Эйнштейном и Бором: первый, отстаивая идею поля, полагал (как и Мамардашвили), что Бог не играет в кости, Бор же развил вероятностную интерпретацию квантовой физики. Остается все же не ясным, как же связаны между собой отрицание Мамардашвили вероятности (и тем самым случайности) с допущением посси- билий (бытия возможных трендов)?

Эти трудности осознавал сам Мамардашвили и пытался найти их решение. До сих пор эти трудности не разрешены. И предложенные им способы решения метафизических проблем оказываются актуальными и в наши дни.

Свободная мысль пробивалась с трудом из-под глыб насилия советской власти и ее идеологии. Об этом свидетельствует творчество целого ряда отечественных философов, в том числе и таких грузинских философов, как Ш. И. Нуцубидзе, А. Т. Бочоришвили, К. С. Бакрадзе, Нико Чавчавадзе. К ним относится и мысль московского грузина Мераба Константиновича Мамардашвили, которым может гордиться и Грузия, и Россия.