Атымьинские памятники

B бассейне p. Конды учтено 85 объектов с керамикой атымьинского типа (рис. 94). Они представлены местонахождениями керамики и поселениями с остатками сооружений, часть из которых изучена раскопками.

Первые располагались в верховьях небольших таежных рек и могут рассматриваться

в качестве специализированных стоянок рыболовов и охотников (Атымья II, IV, VII). Для

них характерно наличие одного - трех сооружений площадью ~17-28 м². Это наземные

постройки, для которых не подготавливались специальные котлованы (рис. 9, 2; 14). Для

строительства домов выбирались ровные участки боровых террас или углубления,

возникшие на месте жилищ предшествующего времени. Отсутствие очагов в помещениях

и немногочисленность находок указывают на эпизодичность посещения этих мест людьми

110

в теплое время года. Фаунистические остатки и гастролиты, обнаруженные на поселении Атымья VII, демонстрируют охотничье-рыболовческую направленность хозяйства.

Среди промысловых стоянок выделяется Атымья VII, на которой изучено одно относительно крупное жилище площадью 47 м² (рис. 2). Оно имело центральный очаг в виде кострища, а по внешнему периметру постройки были выкопаны ямы, выполнявшие, вероятно, функции дренажа. При раскопках зафиксированы следы перестройки дома, многочисленные находки, включающие обломки посуды и каменный инвентарь. Подобные памятники следует расценивать как факт существования традиционных мест охоты и рыболовства у отдельных коллективов.

Другие поселения, относимые к местам постоянного проживания таежных общин, находились вблизи устьев рек, впадающих в озера проточного (сорового) типа.

Характер атымьинских поселений определяется и при более детальном изучении керамического материала. Внимание обращает количество посуды со следами ремонта. Вряд ли охотники и рыболовы, находившиеся вдали от мест постоянного проживания общин, отвлекались от промыслов и занимались изготовлением новой посуды. Они не обременяли себя трудоемким производством и просто чинили керамику. B этом отношении представляет интерес коллекция из раскопа III поселения Eеологическое XVI. Четверть сосудов из 53 емкостей, включенных в обработку, имеет перфорированные стенки. Они стягивались с помощью ремешков или жгутов, продетых через отверстия. Сосуды со следами ремонта найдены также на поселениях Атымья IV и VII. B раскопе III поселения Eеологическое XVI и на Атымье IV найдены каменные острия с характерными следами сработанности, возникшими при сверлении керамики (рис. 12, 3; 50, 21).

Интересные наблюдения сделаны и при изучении параметров сосудов. Речь идет об

определении среднего значения диаметра по венчику и установлении количества емкостей,

отклоняющихся от него в обе стороны {табл. 3). Замечено, что соотношение малых и

крупных форм в составе исследуемых комплексов существенно варьирует. Ha поселении

111

Атымья VII среднее значение диаметра соответствует 22,1 см, а количество малых и крупных форм составляет 64,7 и 35,3%. Ha поселении Геологическое XVI (раскоп III) порядок цифр в целом сходный: среднее значение 19,9 см, а соотношение сосудов малых и крупных размеров - 55 и 45%.

Эти данные существенно разнятся с цифрами, полученными для поселения Волвонча I, рассматриваемого в качестве постоянного места проживания крупной общины таежных рыболовов и охотников [Кокшаров, 1992A, с. 12], но речь о нем пойдет ниже.

Доминирование емкостей малых размеров на атымьинских сезонных стоянках объясняется удобством их транспортировки на значительное расстояние. Скорее всего, они являлись личными вещами конкретных людей, отправлявшихся на места промыслов.

C памятников атымьинского типа происходят представительные коллекции каменного инвентаря. Население, проживавшее в различных частях Кондинской низменности, разрабатывало местные галечники. Тем не менее сравнение коллекций с памятников верхнего течения Тавды и Конды позволяет установить локальные отличия и предпочтения в использовании сырья, необходимого для производства каменных изделий, а также особенности расщепления камня и ассортимент орудий.

Две трети предметов с Атымьи VII составляют изделия из кремня и кремнистых пород, а лишь 10% - из кварца и сланцев {табл. 1). Иная картина наблюдается на поселении Геологическое XVI: на производственных площадках № 1-3 доля кварцевых изделий доходит до 95,3-97%. Ha этом фоне весьма специфично выглядит сырье поселения Пашкин Бор VI. Оно представлено сургучно-зеленой яшмой (100%). Желвачная корка свидетельствуют о его галечниковом происхождении. B этом отношении любопытна информация Л.Р. Шульца, сообщающего об особом составе отложений на возвышенности, расположенной в нижнем течении Конды, между pp. Карым и Кама. C его слов, там сосредоточено много «обломковяшм и других цветных камней» [1926, с. 22]. Однако не исключен и привозной характер сырья. Оно могло поступать с Урала транзитом через Нижнее Притоболье. Здесь локализованы поселения ЮАО-ѴІІІ, Липихинское 5 и могильник Бузан 3, на которых найдена яшма аналогичной цветовой гаммы и изделия из нее [Ковалева, 1977, с. 94; Волков, 2006, с. 29, 45; Скочина, 2009, с. 99].

Атымья VII, Геологическое XVI (раскопы П-Ш), Пашкин Бор VI демонстрируют полный цикл обработки камня.

112

бронзового веков [Стефанов и др., 2005, с. 77, 80]. Действительно, изоморфные свойства кварца не позволяли получать заготовки с заданными параметрами, такие, например, как кремневое сырье. Несмотря на это, в коллекциях атымьинских памятников есть небольшое количество кварцевых пластин и пластинчатых сколов. Правда, значительная часть колотого кварца отбраковывалась. Долотовидные орудия - один из немногих классов кварцевых изделий, имеющих морфологически выдержанную подпрямоугольную форму и одно прямое лезвие, расположенное на нижнем конце заготовки или боковом крае. Рабочая кромка определяется по характерной выкрошенности и заломам (рис. 8, 24).

Дефицит качественного сырья вел к вторичному использованию сломанных вещей, выполненных из кремня или кремнистых пород. Так, например, острия и насады наконечников стрел применялись вторично в качестве сверл по дереву, кости и керамике (камню) (рис. 12, 3). B целом же набор типологически определимых изделий из качественных пород камня невелик. Если говорить об аналогиях, то атымьинская камнеобработка имеет много общих черт с чужьяельской. Их объединяет использование галечникового сырья, сходная технология расщепления, направленная на получение отщепов, состав орудийного комплекса, в котором количество обработанных орудий составляет меньшинство [Стоколос, 1986, с. 105]. Вместе с тем обитатели Верхней Конды разрабатывали кварцевые галечники.

Среди кремневых орудий выделяются наконечники стрел, окончательная форма которым придавалась двусторонним ретушированием. Несмотря на то что данный класс представлен единичными находками, они разделены на четыре типа. K пятому типу отнесены наконечники из сланцевых пород камня, выполненные абразивной обработкой.

Тип 1 - изделие листовидной формы, резко расширяющееся в средней части при переходе от насада к острию. Единственный предмет происходит с производственной площадки № 1 поселения Ееологическое XVI (рис. 44, 4). Изделие не завершено, поэтому не ясно, намеренно ли мастер придал ему подромбическую форму.

Наконечники подобного типа изготавливались в энеолите - начале бронзового века

как на Урале, так и на сопредельных территориях. Они встречены на I Береговой стоянке и

поселениях Березки, Карабалыкты VII, Давлеканово и Муллино в горной части Среднего и

Южного Урала [Косарев, 1981, рис. 6, 28, 29, 32; Матюшин, 1982, табл. 49, 10; 77, 7, 1011;

94, 3; 113, 72], на поселениях Ипкуль VIII в Притоболье и Самусь IV в Среднем Приобье

[Косарев, 1981, рис. 13, 9; рис. 37, 16]. K западу от хребта они известны на Висских I-II

поселениях в междуречье pp. Вымь и Вишера [Буров, 1967, табл. XV, 21, 42], поселениях

Конещелье, Атаман-Нюр I и Шиховском в Северном Приуралье [Стоколос, 1988, табл. 17,

6; 24, 16; 32, 9], поселениях Бор I, IV-V в Чусовском Прикамье [Бадер, 1961A, рис. 17, 7-2,

113

4-5; 60, 1-3; 61, 6; 90, 3], Юртик [Ошибкина, 1980, рис. 15, 3, 7, 11; и др.], Кочуровском IV [Гусенцова, 1980, рис. 13, 5-7], Аркуль IV и Чернушка I в Вятском крае [Наговицын, 1984, рис. 4, 1-2, 30-31].

Тип 2 - наконечник листовидной формы с округлым насадом, приближающийся по форме к миндалевидным. Изделие этого типа и заготовка для подобного (?) изделия найдены на поселении Атымья VII (рис. 8, 13, 22).

Сходные орудия найдены на многих объектах эпохи раннего металла: I-II Береговых стоянках [Косарев, 1981, рис. 6, 32; Рыжкова, 2004, рис. 10, 72], Кокшаровском погребении 1 и поселении Шувакиш I на Среднем Урале [Старков, 1970Б, рис. 5, 4-5, 10, 13; Чаиркина, 2005, рис. 15, 23], на памятниках суртандинской и агидельской культур Мурат и Сауз III на Южном Урале [Матюшин, 1982, табл. 31, 4-6; 120, 28], в комплексах Логиновского городища, на поселениях Чечкино 2, Хулюм-сунт I, Самусь IV и Ботай I в Западной Сибири [3ax, 2002, рис.

Тип 3 - наконечники листовидной формы с усеченным основанием и слегка зауженным насадом. Изделие найдено в сооружении 2 поселения Атымья IV (рис. 12, 3).

Орудия этого типа происходят с целого ряда энеолитических памятников Среднего и Южного Урала: Кокшаровского погребения 1 [Старков, 1970Б, рис. 5, 1-3, 8, 10-12], Шувакишского I поселения, I-II Береговых стоянок [Чаиркина, 2005, рис. 15, 22, 28; Косарев, 1981, рис. 6, 14, 19; Рыжкова, 2004, рис. 10, 77], Суртанды VIII, Мурат и Березки [Матюшин, 1982, табл. 13, 9; 31, 9, 18; 49, 73]. Один подобный предмет найден на раннеэнеолитической стоянке Агаповка I [Мосин, 2004, рис. 4, 36]. Натерритории Западной Сибири наконечники этого облика обнаружены в составе погребальных и поселенческих комплексов неолита - начала бронзового века: в захоронении 14 могильника Протока [Полосьмак и др., 1989, рис. 10, 7], в погребениях 643, 656, 660, 614 могильника Сопка-2, расположенных в Барабинской лесостепи [Молодин, 2001, рис. 14, 38; 25, 72, 75; 29, 9; 65, 2], в слоях поселений Васильковка IV и Красный Яр (ботайская культура) в Северном Казахстане [Зайберт, 1993, рис. 39, 2; 43, 16], Тух-Сигат IV и Тух-Эмтор ГѴ в Васюганье [Кирюшин, 2004, рис. 94, 3; 95, 6; 98, 2]. Западнее Уральских гор подобные наконечники

встречены на стоянке Синдорское озеро I (пункт II) и поселениях Вис I [Буров, 1967, табл.

114

XV, 48, 52, 59, 65], Чойновты II, Конещелье и Бор I [Стоколос, 1986, рис. 92, 5, 7, 12; 101, 2; Он же, 1988, табл. 17, 1; Бадер, 1961A, рис. 17, 7].

Тип 4 - наконечники подтреугольной формы с выемкой в основании. Предмет происходит со стоянки Атымья II (рис. 12, 11).

Единичные наконечники данного типа найдены в горной части Среднего и Южного Урала: на поселениях Шувакиш I [Чаиркина, 2005, рис. 15, 7] и Карабалыкты VII [Матюшин, 1982, табл. 77, 4]. B Западной Сибири они известны на васюганских поселениях Сохта II и Тух-Сигат IV, датируемых энеолитом - началом бронзового века [Кирюшин, 2004, рис. 56, 4; 72, 15; 95, 14]. Подобные предметы происходят с североказахстанских поселений Ботай I и Кожай I [Заитов, 1985, рис. 4, 5; Калиева, 1998, рис. 9, 3, 10; 135, 7]. B Приуралье они входят в состав чужьяельских и чойновтинских комплексов (Ошчой I, Чойновты II) [Стоколос, 1986, рис. 60, 2; 85, 19, 25], найдены на поселениях гаринско- борской культуры (Бор I, Боровое озеро VI, Басенький Борок) [Бадер, 1961A, рис. 17, 11; 76, 4; 105, 3], на памятниках синдорского микрорайона Вычегодского края (Висские I-II поселения) [Буров, 1967, табл. XV, 58, 64]. Интересно, что наконечники с выемкой в основании не упоминаются в работах исследователей энеолитических поселений Вятского края и базовых южноуральских памятников [Ошибкина, 1980, рис. 12; 15; 19; Гусенцова, 1980, рис. 13; Мосин, 2004, с. 84, рис. 4].

Тип 5 - шлифованные наконечники с выступающими жальцами и неглубокими продольными желобками (рис. 91, 13). Один из таких предметов найден на поселении Пашкин Бор I и может быть связан с керамикой атымьинского типа. Ha Конде подобные вещи встречены и в составе предшествующих еныйских комплексов. Вероятно, следует согласиться с мнением, что они являются своеобразным маркером энеолитических древностей [Стефанов, Морозов, 1992, с. 90; Носкова, Карачаров, 2008, с. 166-168].

Среди археологов нет единого мнения по поводу эволюции двусторонне ретушированных наконечников стрел. Как отмечал O.H. Бадер, на гаринском этапе турбинской культуры начинают преобладать наконечники с усеченным основанием, используемые наряду с архаичными иволистными, миндалевидными и ромбическими. Ha позднем борском этапе той же культуры вместо наконечников с усеченным основанием замечено преобладание стрел миндалевидной формы [1961A, с. 182-184]. Исследования последующих лет внесли кардинальные изменения в схему O.H. Бадера. Прежде всего была установлена обратная хронология памятников: поселения борского типа признаны более ранними по отношению к гаринским, хотя и допускается их частичное сосуществование [Наговицын, 1990, с. 93-94; Мельничук, 1990, с. 101, 104]. Соответствующие коррективы коснулись и тенденций в изменении форм каменных орудий.

Ha материалах чойновтинской культуры Европейского Северо-Востока эволюция наконечников прослеживается от листовидных (обоюдоострых) к треугольным в их различных вариантах [Стоколос, 1988, с. 70]. Сходная картина отмечается на ранних и поздних памятниках юртиковской культуры Вятского края. Ha первых доминируют наконечники листовидной формы, а на поздних возрастает количество треугольночерешковых, ромбических и впервые появляются треугольные [Наговицын, 1984, с. 106, 110]. При изучении ботайских древностей установлено, что наконечники стрел с выемкой в основании характерны для поздних поселений второй группы [Зайберт, 1993, с. 154].

Если говорить о северных районах Западной Сибири, то общая тенденция проявляется в постепенном исчезновении шлифованных наконечников пятого типа и преобладании двусторонне ретушированных орудий, изготовленных на отщепах. Этот вывод подтверждают немногочисленные находки атымьинских поселений. Они позволяют говорить о более позднем возрасте изделий треугольной формы. Примечательно, что наконечник четвертого типа найден на одном из самых поздних объектов - поселении Атымья II [Стефанов, Кокшаров, 1990, с. 59].

Среди других двусторонне ретушированных изделий атымьинских памятников обращает на себя внимание нож серповидной формы (рис. 50, 19). Аналогии ему неизвестны, но по характерному излому тела и тщательности отделки он отдаленно напоминает ножи с поселения Бор I [Бадер, 1961A, рис. 18, 4, 8-9]. Близкое по облику орудие с поселения Ботай I отнесено к варианту коленчатых ножей [Заитов, 1985:pnc. 3, 7].

Если говорить о таких классах орудий, как скребки, скобели, острия и резцы, то их форма подчинена конфигурации заготовок-отщепов. Минимальная вторичная обработка прослеживается обычно на рабочих кромках.

Наиболее распространенная категория орудий - скребки, делящиеся на концевые и боковые. Лезвия скребков прямые, округлые или аморфные, оформленные крутой краевой ретушью, нанесенной чаще всего со стороны спинки.

B коллекциях непременно выделяются наборы макроинструментов из плиток и галек. Это абразивы (шлифовальные плиты и пилы) (рис. 44, 8-9; 52), отбойники, подпятники (рис. 13, 4), каменные диски и тесла (рис. 44, 6).

Керамические рыболовные грузила представляют собой непременный атрибут атымьинских комплексов. Предметы объединяет отсутствие каких-либо приспособлений для крепления к снасти (шляпки, канавки или рожки на концах). Различия в конфигурации тела и оформлении торцевых частей позволяют выделить три типа изделий.

K первому типу отнесены грузила в виде сфероидов (рис. 39, 7; 41, 7). Они найдены пока только на поселении Геологическое XVI. Похожий предмет, близкий по форме «обыкновенной гальке», встречен на поселении переходного времени Кама (Нижняя Конда) [Визгалов, Фильчаков, 1988, с. 24, рис. 1, 1].

Второй тип представлен изделиями укороченных пропорций с цилиндрическим или слегка раздутым туловом и округлыми концами (рис. 39, 3-5; 41, 1—6, 8, 11, 13-14). Предметы происходят с поселения Геологическое XVI.

Третий тип - укороченные грузила с резко раздутым туловом и округло- приостренными концами. B работах М.Ф. Косарева они фигурируют как биконические [1979, с. 16]. Они найдены на поселениях Атымья IV, Тыня XXIII, Еныя 12, Деревенское II, Сатыга VIII, XI и многих других (рис. 11, 4-5, 9; 39, 1-2; 41, 9; 67, 7). Это самая распространенная форма изделий не только на рассматриваемой территории, но и за ее пределами. Особенно много их найдено на памятниках Нижнего Притоболья [Юровская, 1973, рис. 4, 4; 7, 3-4; Ковалева, 1977, рис. 4, 7-8; рис. 5, 2-3; Зах, 2002, рис. 5, 1, 5-7, 11 14; 7, 8-9; Ткачева, 2004, рис. 1, 4, 7; Волков, 2004, рис. 3, 2, 3; Зах, Скочина, 2006, рис. 2, 9]. Единичные предметы были обнаружены на поселениях Екатериновка I в Среднем Прииртышье [Петров, 1987, с. 11, рис. 1, 29], БотайІв СеверномКазахстане [Зайберт, 1993, фото 13], Соровское II в бассейне p. Большой Салым, Тух-Сигат IV в Васюганье [Кирюшин, 2004, рис. 69, 5]. Вместе с тем необходимо отметить, что биконические грузила, найденные на уральских объектах (Шигирский торфяник, поселение Шувакиш I) и отдельных стоянках Нижнего Притоболья (Андреевская II стоянка, ЮАО-ѴІІІ), отличаются от грузил третьего типа более вытянутой формой. Эта особенность позволяет рассматривать их в качестве отдельного варианта в рамках третьего типа (см. ниже).

До сих пор у большинства исследователей существует устойчивое мнение, что на территории Нижнего Притоболья на протяжении ЭРМ сосуществовали керамические грузила различных форм: биконические, сигаровидные, с раздвоенными концами [Косарев, 1979, с. 18; Ковалева, 1995, с. 26-27; Волков, 2004, с. 34-35, рис. 3; Волков, Чикунова, 2006, с. 43-44]. Однако на поселениях Конды наблюдается иная картина. Здесь исследованы однослойные и стратифицированные памятники переходного времени и бронзового века, с которыми связаны грузила разных типов. Находки позволяют наметить общие тенденции в развитии данной категории вещей на протяжении всей ЭРМ [Визгалов, Фильчаков, 1988, с.

25; Кокшаров, 1993B, с. 7-8, 11]. Причем в основание намеченного эволюционного ряда попадают грузила атымьинских поселений, имеющие самую простую форму.

Наиболее массовая группа находок на поселениях - бытовая керамика. Она представлена преимущественно круглодонными сосудами. Они тонкостенны, имеют аккуратно обработанные внешние поверхности, расчесы, оставленные на внутренних стенках грубыми шпателями. Несмотря на общие декоративно-морфологические признаки, атымьинские коллекции имеют локальные особенности.

Керамика отдельных памятников отличается по составу формовочных масс. Это замечание касается материалов, происходящих как из разных речных систем, так и из расположенных в пределах одного Кондинского бассейна. Так, например, сходные (но не идентичные) рецептуры глиняного теста отмечаются на комплексах поселений Атымья VII и Еныя 12 [Стефанов и др., 2005, с. 76]. Иная картина наблюдается при рассмотрении комплекса поселения Геологическое XVI (раскоп III), где в качестве отощителя в глину добавлена кварцевая дресва в виде гальки (28,8%) или измельченной крошки (18,8%).

Своеобразие керамических комплексов отражено в наборе штампов, технике воспроизведения декора и наборе орнаментальных мотивов.

Для посуды верхнекондинских памятников характерно использование зубчатых штампов в виде арок. Ha поселении Геологическое XVI, в раскопах III-IV, их удельный вес составляет, соответственно, 6,8 и 6,3% (рис. 95). Из почти сотни сосудов, найденных при раскопках поселения Еныя 12, семь экземпляров были украшены данными орнаментирами [Стефанов и др., 2005, с. 70, 76, рис. 13, 7; 16, 7, 4\. Черепки с отпечатками дуговидных штампов найдены на поселениях Еныя 13 [Старков, 1994], Шешушум [Стефанов, Морозов, 1992, с. 89], Лемья 1.5 [Беспрозванный, 1992] и Большая Умытья 66 [Плешкова, 1994]. Ha керамике поселений p. Атымья отпечатки арочного штампа встречены лишь на одном сосуде стоянки Атымья II (рис. 15, 7). C другой стороны, на тулове и в придонной части сосудов с северных памятников Тавды и Конды не известны узоры из ямок, обычные для нижнекондинских комплексов (рис. 68, 19-20).

Существенные вариации наблюдаются и в использовании приема шагающей

гребенки. Ha посуде Еныи 12 он встречен на 12% сосудов. Его доля среди других способов

орнаментации на поселениях Атымья VII и Геологическое XVI (раскоп III) до 7,6 и 2,2%

соответственно. Имитация такого архаичного приема, как отступающая палочка,

исполненного мелкозубой гребенкой, на керамике Атымьи VII ~5% от числа прочих

приемов. Он ни разу не встречен на памятниках Верхней Конды. При обработке коллекции

Атымьи VII было установлено, что более 50% сосудов украшено геометрическими узорами,

118

что сближает ее с материалами раскопов III-IV Геологического XVI - 57 и 54%. Однако эти показатели более чем в два раза превосходят результаты, полученные для материалов Еныи 12 (до 20%) [Стефанов и др. 2005:76]. Комплексы различаются между собой по удельному весу в орнаменте бордюров из рассеченных сеток. Ha керамике Атымьи VII и Геологического XVI (раскопы III—IV) они составляют соответственно 0,5, 4,7 и 6,1%. Этот мотив достаточно типичен и для Еныи 12 [Там же]. Несоответствия прослеживаются и по частоте встречаемости линейных мотивов. Так, например, пояски из вертикально поставленных отрезков гребенки на Атымье VII, Геологическом XVI (раскопы ІІІ-ГѴ) составляют4,9, 12,3 и 16,6%.

B типологическом отношении посуда атымьинского типа сопоставима с липчинской, поэтому она рассматривалась в качестве одного из северных вариантов последней [Стефанов, Кокшаров, 1990, с. 61]. Причем наиболее близка липчинской керамика самых ранних атымьинских поселений - Атымьи VII, Карыма IX, Пашкиного Бора VI и др., где отмечены гребенчатые узоры, выполненные путем имитации приема отступающей палочки (рис. 3; 4, 1, 4, 7, 9, 11-12\ 5, 2, 4-5, 8-10; 68, 2, 20).

Ha яркие и своеобразные комплексы атымьинского типа pp. Тавды и Конды обратили внимание специалисты.

Поселение Атымья VII, где более 90% сосудов украшено оттисками гребенчатых штампов [Стефанов, Кокшаров, 1990, с. 47], включено М.Ф. Косаревым в число энеолитических памятников с отступающе-накольчатой керамикой. Оно фигурирует в одной группе с липчинскими, артынскими и новокусковскими комплексами [Косарев, 1991, рис. 17-19]. Позднее он высказался о сходстве атымьинских и липчинских комплексов более определенно, указав, что они «генетически родственны и относятся к единому этнокулътурномумассиву» [Косарев, 1993, с. 55].

Предложения по выделению локальных вариантов липчинской культуры [Ковалева, 1977, с. 99; Старков, 1981, с. 67-69] поддержала в целом H.M. Чаиркина [1995, с. 17-18]. Атымьинские памятники фигурируют в ее работах в качестве северозауральского варианта липчинской культуры [Там же; Она же, 1998, с. 308-309]. Она подчеркивает, что в атымьинской керамике наиболее органично сочетаются и воплощаются синкретичные технико-морфологические показатели [Онаже, 1995, с. 19; Онаже, 2005, с. 296].

А.Ф. Шорин также указывает на специфику материалов Кондинской низменности на

фоне известных энеолитических древностей, говоря об их существенном сходстве с аятскими

и липчинскими комплексами Среднего Зауралья. По мнению исследователя, они тяготеют к

материалам Нижнего Приобья (Амня ІА, Сартынья I, Малый Атлым и др.) североуральской

119

провинции, входящей наряду с горно-леснои зауральской и казахстанской провинциями в состав культурно-исторической области (КИО) культур гребенчатого геометризма [Шорин, 1995, с. 19, 21; Онже, 1999A, с. 31-32].

По B.C. Мосину, оригинальность керамики атымьинских поселений проявляется в сочетании липчинских и аятских черт [2000, с. 92]. K первым археолог относит отступающе-накольчатую манеру исполнения узоров, наличие среди мотивов высоких треугольников, вертикальных заштрихованных полос, вертикальное деление орнаментальных зон, использование ямок; ко вторым - преобладание оттисков гребенчатого штампа, наличие геометрических мотивов (ромбы, низкие треугольники, зигзаг) и простых (полосы оттисков штампа, шагающей гребенки). Исследователь рассматривает атымьинскую керамику как синкретичную, объясняя подобный облик тесными контактами разных групп населения. Результат этого взаимодействия отражен в смешении двух орнаментальных традиций - аятской и липчинской [Там же].

Принадлежность атымьинских поселений верховьев p. Тавды к памятникам липчинской культуры не отрицаютВ.Т. Ковалева и Т.Ю. Клементьева [2004, с. 18].

Приведенные мнения показывают, что некоторые археологи не воспринимают многокомпонентность атымьинских комплексов, пытаясь разделить последние на составляющие. По своей сути подобное отношение контрпродуктивно, так как любые упрощения, включая типологические построения, неизбежно ведут к искажению исходных данных. Впрочем, подобный подход к северным материалам не удивляет, поскольку почти все упомянутые авторы являются сторонниками «классического» определения облика керамики липчинского типа. Согласно ему липчинская посуда декорирована исключительно в отступающе-накольчатой (крупнонакольчатой и ложношнуровой) технике орнаментации [Косарев, 1981, с. 42; Чаиркина, 2005, с. 53, 60; Шорин, 1999A, с. 61]. Однако этот взгляд существенно расходится с картиной, складывающейся при изучении источниковой базы, и порождает проблему идентификации липчинских древностей. Приведу лишь некоторые из цифр.

При анализе коллекций 323 энеолитических памятников Среднего Зауралья и

выяснилось, что «классическая» липчинская посуда крайне редко встречается в чистом

виде. Она отмечена лишь на 14 пунктах, или 4,5% поселений, из которых раскопками

изучена лишь одна стоянка - Исетское XIII. B числе торфяниковых объектов, давших

исключительно ложношнуровую керамику, фигурирует Дальний «разрез» Горбуновского

торфяника [Чаиркина, 2005, с. 51, 53, 67]. B других случаях ее сопровождают сосуды

шувакишского и аятского типов, украшенные гребенчатыми узорами [Там же, с. 270]. He

120

менее примечательная картина наблюдается и к востоку от Урала. За многолетний период археологических исследований на юге Тюменской области удалось выявить лишь одно поселение с «классической» липчинской керамикой - Велижаны 1 [Асташкин и др., 1995, с. 33]. He исключено, что раскопки Исетского XIII и Велижан 1 могут изменить сложившиеся взгляды в отношении этих памятников. Таким образом, вычленение из коллекций посуды с ложношнуровым орнаментом привело к отнесению подавляющей части липчинских поселений горно-лесного Урала и собственно Липчинской стоянки к числу памятников со смешанными материалами.

Отступающе-накольчатая (ложношнуровая) керамика, присутствует практически на всех археологических объектах лесной, лесостепной и степной зон Зауралья. Она имеется на большинстве памятников аятской культуры в Среднем Зауралье [Мосин, 2003, с. 75], на поселениях кысыкульско-суртандинской культуры Южного Зауралья, где составляет 1012% от числа орнаментированных фрагментов [Он же, 2005, с. 35]. B.C. Мосин не склонен рассматривать эту посуду «как примесъ отдельной липчинской культуры». Отсутствие поселений с исключительно «классической» посудой привело его к постановке закономерного вопроса: а была ли вообще липчинская культура? [2003, с. 74-75]. Правда, отрицая ее существование, исследователь сохраняет определение «липчинский тип» по отношению к своеобразной технике нанесения орнамента. He столь категорична H.M. Чаиркина, использующая по отношению к липчинским древностям обтекаемый термин «культурный тип памятников». Он созвучен, но одновременно не тождествен понятию «археологическая культура» [2005, с. 279].

E.H. Волков полагает, что отступающе-накольчатая техника, используемая для воспроизведения геометрических узоров, воплощает в себе «липчинский орнаментальный (культурный) стандарт» [2002, с. 67]. Ha это можно возразить, что использование определения «стандарт» по отношению к образцам первобытного декоративного творчества представляется некорректным [Кокшаров, 2008Б, с. 143]. Несмотря на присутствие небольшого количества «классической» липчинской керамики на памятниках лыбаевской культуры (могильник Бузан 3, поселения Лебяжий Борок 17 и Двухозерное 1), E.H. Волков заключает, что «липчинская культура в Тоболо-Исетском междуречье самостоятельного значения не имеет» [2006, с. 34], предлагая провести ревизию памятников, отнесенных ранее к числу липчинских, исключив Тюменское Притоболье из ареала этой культуры [Там же, с. 22; Он же, 2007, с. 13]. Однако даже сторонники «классического» определения облика липчинской посуды включают Среднее и Нижнее

Притоболье в территорию липчинской культуры [Шорин, 1999Б, с. 8; Чаиркина, 2005, с.

121

279]. K сказанному можно добавить, что воспроизведение узоров в технике ложного шнура отмечено за пределами липчинского ареала на энеолитической керамике поселения Tyx- Сигат IV в Васюганье [Кирюшин, 2004, с. 47].

Действительно, исключение из состава липчинских коллекций посуды с гребенчатыми узорами позволило обойти другую крайне сложную тему - выяснение различий между липчинской и аятской керамикой [Шорин, 1993, с. 87, 89]. Если учесть, что «основные характеристики аятской посуды почти полностью совпадают с признаками кысыкулъско-суртандинской керамики и в значительной степени с ботайской и северотургайской» [Мосин, 2000, с. 71], а также ставится знак равенства между раннеаятскими и шувакишскими материалами [Шорин, 1999A, с. 61], то глубина поднятой проблемы становится еще более очевидной.

Пристальное внимание к орнаментальным традициям обусловлено тем, что они могут отражать своеобразие оставившего их населения. По мнению М.Ф. Косарева, ложношнуровые, гребенчатые и гребенчато-ямочные орнаментальные комплексы Тюменского Притоболья свидетельствуют об одновременном проживании разных в культурном (этническом?) отношении групп населения - липчинцев, шапкульцев и носителей гребенчато-ямочной керамики [1981, с. 59]. Многие археологи восприняли предложенную историческую интерпретацию археологических находок с большим воодушевлением, поскольку она наполняла конкретным содержанием самый массовый археологический источник - керамику. Однако они не придали значения последующему изменению позиции автора по данному вопросу. B одной из поздних работ М.Ф. Косарев уже не столь категоричен и поясняет, что группировка энеолитической керамики по особенностям декора выбрана им для «более системной подачи материала» [1993, с. 39].

При существенных разногласиях в определении особенностей липчинской и других культур археологи сходятся во взглядах относительно необходимости объединения средне- и южноуральских, а также ряда западносибирских энеолитических древностей в составе культурно-исторических общностей и областей. Этот вопрос поднимался еще в 1990 г. при публикации материалов поселений p. Атымьи [Стефанов, Кокшаров, 1990, с. 62]. Почти одновременно было предложено несколько определений для обозначения данного явления: зауральская общность энеолитических культур геометрической керамики [Калиева, 1990, с. 13-16; Она же, 2001, с. 154-156; Калиева, Логвин, 2006, с. 380], ЗСК КИО [Чаиркина, 1993, с. 217], зауральско-казахстанская культурно-историческая область культур гребенчатого геометризма [Шорин, 1995, с. 14-24]. Наконец, B.C. Мосин ввел новую

дефиницию щентралъноуралъская энеолитическая культура», призванную вновь объединить кысыкульско-суртандинско-аятско-липчинские древности [2007, с. 169].

B перечисленных образованиях фигурируют примерно одни и те же памятники, общей чертой которых является керамика со специфической орнаментацией. Однако приведенные дефиниции нельзя признать удачными по следующим причинам. Во-первых, под Зауральем подразумевается неопределенное обширное пространство, лежащее к востоку от Урала. Во-вторых, убедительны доводы C.C. Калиевой, указывающей на этнополитический подтекст таких определений, как «казахстанский» и «североказахстанский», неуместных по отношению к изучаемому периоду [2001, с. 154— 156]. В-третьих, авторы предлагаемых концепций фактически продолжают развивать взгляды O.H. Бадера, рассматривавшего энеолитические памятники указанной территории в рамках липчинского этапа восточноуральской историко-культурной области [1970, с. 163, рис. 2], что объясняет сходство керамики различных энеолитических культур. Наконец, важно подчеркнуть приоритет взглядов O.H. Бадера по данному вопросу [Кокшаров, 1993A, с. 90; Он же, 2008Б, с. 150-151].

B границы восточноуральской области органично вписываются и атымьинские поселения Кондинской низменности. Однако следует пояснить следующее.

Соотнесение атымьинских материалов с липчинскими не означает, что они оставлены мигрирующим населением липчинской культуры Среднего Зауралья или Притоболья, как это представляется некоторым специалистам [Ковалева, Клементьева, 2004, с. 16; Чаиркина, 2005, с. 270-271]. Для подобной интерпретации археологического материала отсутствуют достаточные основания. Сейчас правильнее вести речь о близости или значительном сходстве культуры горно-уральского и части западносибирского населения, заселявшего Кондинскую низменность в конкретный период, за которым следует сохранить название «липчинский», предложенное ранее O.H. Бадером.

Говоря об атымьинских древностях, ряд исследователей не исключают возможности

выделения в перспективе атымьинской археологической культуры [Стефанов и др., 2005, с.

76]. Введение нового понятия на источниковедческом этапе работы поставит перед

археологами новые исследовательские задачи, в числе которых фигурируют выяснение

территории культуры, ее локальных вариантов, хронологии, динамики, внешних связей

[Стефанов и др., 2005, с. 76]. Безусловно, обозначенные вопросы важны, но они должны

решаться на втором, интерпретационном, этапе, когда специалисты подходят к конечной

цели исследования - возможной социологической интерпретации археологического

материала [Бунятян, 1988, с. 197] или к системно-экологическим построениям, которыми

123

занимается процессуальная археология [Фаган, Де Kopc, 2007, с. 96-97]. Такая работа уже проводилась и была реализована в виде социально-экономической модели исчезнувшего кондинского общества, которое оставило, кстати, не только атымьинские памятники [Кокшаров, 1992A, с. 3-17]. Предложенная модель, построенная на основании данных экологии, археологии и этнографии, не может быть признана окончательной, так как нуждается в дальнейших уточнениях и дополнениях.

Определяя время существования атымьинских памятников, следует принять во внимание стратиграфические и планиграфические наблюдения, облик керамики и каменного инвентаря, а также радиоуглеродные даты, полученные как для поселений атымьинского типа, так и для липчинской культуры.

Из наблюдений на поселении Еныя 12 следует, что атымьинские комплексы не самые архаичные из древностей переходного времени Кондинской низменности. O том же свидетельствует облик керамики еныйского и атымьинского типов.

Атымьинская посуда с декором, насыщенным геометрическими узорами, не выглядит статичным во времени явлением. Материалы с верховьев pp. Тавды и Конды демонстрируют тенденции в изменении соотношения приемов орнаментации и орнаментальных мотивов и, как следствие, позволяют наметить относительную хронологию отдельных объектов. Установлено, что на посуде поздних тавдинских стоянок (Атымья II, IV) исчезают такие архаичные приемы, как отступающая палочка (точнее, ее имитация), прекращается использование рамчатых штампов, снижается количество мотивов, выполненных шагающей гребенкой. При этом появляются узоры, выполненные зубчатым орнаментиром в виде арочек (так называемый чешуйчатый штамп). Если на Атымье II зафиксировано единичное использование этого инструмента, то на керамике поселений Еныя 12 и Ееологическое XVI он применялся относительно регулярно. Частота его применения на верхнекондинской керамике может быть объяснена эпизодическими (?) проникновениями на эту территорию северососьвинского или нижнеобского населения. Речь об этом пойдет в следующем параграфе, при рассмотрении поселений пернашорского типа. Кроме того, чешуйчатые отпечатки на атымьинской посуде можно рассматривать в качестве своеобразного хронологического маркера. Они характерны для керамики чужьяельской культуры во второй период ее существования. K этому времени относится комплекс находок из жилища 3 чужьяельского поселения Ошчой V, датированный 2580 г. до н.э. (4530±40 л.н., ЛЕ-1730) [Стоколос, 1986, с. 100-101].

Декоративно-морфологические особенности не позволяют отнести атымьинскую керамику ко времени более раннему, чем еныйская, не говоря уже об ушьинских материалах. Для атымьинских сосудов не характерны выступы на венчике, «жемчужины» с внешней стороны стенок под венчиком, известные по упомянутым коллекциям. C другой стороны, для последних обычно плотное орнаментальное поле, обладающее не столь выраженным по сравнению с атымьинскими комплексами геометризмом. Это проявляется в отсутствии узоров, построенных по принципу синонимии. Однако создается впечатление, что еныйские и атымьинские комплексы разделяет незначительный временной интервал. Об этом можно судить по распространению узоров в виде рассеченных сеток на тулове, вертикальных зигзагов, разделяющих узоры, и взаимопроникающих фигур. Ha то же указывают шлифованные наконечники с жальцами, встреченные с еныйской и атымьинской керамикой. B качестве дополнительного хронологического маркера, указывающего на архаичность еныйских объектов, можно рассматривать отсутствие в составе последних керамических грузил для сетей. Для устранения предубеждений, касающихся времени их существования, данная категория находок требует более детального рассмотрения.

Выше отмечалось, что материалы Кондинской низменности позволяют наметить общую тенденцию в развитии этих вещей на протяжении всей эпохи раннего металла [Визгалов, Фильчаков, 1988, с. 25; Кокшаров, 1993B, с. 7-8, 11], а в начале намечаемого эволюционного ряда оказываются грузила самых простых форм из атымьинских объектов. Как выясняется, наблюдаемая картина может быть справедлива не только для данной территории, но и для Нижнего Притоболья и Приишимья. B этой связи наибольший интерес представляют изделия, отнесенные к третьему типу, которые распространены на значительной территории Приуральской части Западной Сибири. Самые северные памятники, где они встречены, расположены на юге Северососьвинской возвышенности (Кондо-Сосьвинский водораздел) и в Приишимье (Северный Казахстан). Западная граница ареала биконических грузил проходит по горно-лесной зоне Среднего Урала, а восточная - по обь-иртышскому междуречью. B большинстве случаев вещи залегали в переотложенном состоянии или в нестратифицированных слоях, поэтому их связь с каким-то определенным типом керамики не установлена. Исключения из этого правила немногочисленны - поселения Ботай I, ЮАО-ѴІІІ и Чечкино 2. Рассмотрим материалы перечисленных памятников подробнее.

Поселение Ботай I, расположенное в Приишимье, отнесено В.Ф. Зайбертом, наряду

с Красным Яром, Васильковкой, Бестамаком и др., к первой хронологической группе

125

памятников ботайской культуры. Время их существования определено XXIX-XXI вв. до н.э., а более узкие границы - XXVI-XXII вв. до н.э. [1993, с. 153, рис. 56]. Несмотря на расположение Ботая I в совершенно иной ландшафтно-климатической зоне, грузила, найденные на нем, абсолютно идентичны атымьинским [Там же, фото 13]. Применение однотипных вещей узкого назначения южным и северным населением Западной Сибири позволяет рассматривать их в качестве своеобразного надкультурного явления, ограниченного во времени. Синхронность ботайских и атымьинских поселений неоднократно подчеркивалась ранее, когда говорилось о сходстве геометрических узоров на керамике обоих типов при очерчивании ареалов этнокультурных областей энеолита [Кокшаров, 1993A, с. 89; Чаиркина, 1997, с. 35; Шорин, 1999A, с. 89]. Этому выводу не противоречит отщеповый характер каменной индустрии и использование двусторонне ретушированных наконечников стрел на обозначенной территории.

Коллекция биконических грузил связана с поселением ЮАО-ѴІІІ, расположенным на оз. Андреевском на юге Тюменской области. Андреевские находки отличаются от атымьинских и ботайских более вытянутой формой [Ковалева, 1977, рис. 4, 7-8]. Сейчас преждевременно говорить о синхронности кондинских, приишимских и притобольского памятников, хотя последний, казалось бы, удачно заполняет лакуну между северными и южными комплексами. Причина тому - своеобразие посуды ЮАО-ѴІІІ, неоднозначно оцениваемой специалистами, а также архаичный облик каменного инвентаря.

Археологи затруднялись с определением культурной принадлежности ЮАО-ѴІІІ, относя его к шапкульским и липчинским комплексам [Ковалева, 1979, с. 10; Она же, 1977, с. 102-103; Косарев, 1981, с. 37, 45]. Выход из противоречивой ситуации виделся в переосмыслении типологической принадлежности памятника, но это ограничивалось обычно попыткой введения новых неудачных дефиниций. Сначала М.Ф. Косарев включил ЮАО-ѴІІІ в особую группу энеолитических памятников Притоболья, названную им козловской [1993, с. 46-48]. Однако его предложение не нашло поддержки. Затем Н.М.Чаиркина определила ЮАО-ѴІІІ в качестве поселения протошапкульского типа [1997, с. 30], что также не встретило понимания у коллег [Ковалева, Клементьева, 2004, с. 18].

Коллекция ЮАО-ѴІІІ включает две группы посуды: гребенчатую и менее

представительную крупнонакольчатую, которые, по мнению B.T. Ковалевой, образуют

единовременный комплекс [1977, с. 98, 101]. B декоре первой группы, определенной

условно как шапкульская, имеются несомненные архаичные черты: пояски «жемчужин»

снаружи сосудов в зоне под венчиком, плотное орнаментальное поле в виде монотонных и

геометрических узоров, выполненных гребенчатыми штампами [Там же, рис. 4, 5-6, 9\. По

126

перечисленным признакам она, несомненно, ближе к ушьинской и еныйской посуде, чем к атымьинской и ботайской. Вторая группа керамики ЮАО-ѴІІІ имеет явное сходство с богато декорированной атымьинской посудой. Это проявляется в построении и разреженности орнаментальных композиций, в которых присутствуют вертикальные и наклонные колонки, зигзаги, треугольники и сетки. Правда, узоры воспроизведены своеобразными двузубыми штампами или палочкой. Одни археологи относят подобные комплексы к варианту липчинской культуры [Там же, с. 102-103; Панфилов, 1993, с. 36, рис. 17, 7-2], другие - к байрыкской культуре [3ax, 2006, с. 31].

Сейчас можно признать, что проблема культурной атрибуции ЮАО-ѴІІІ не решена и дальнейшее обсуждение этой темы полностью зависит от оценок специалистов. По этому поводу оформилось два взаимоисключающих мнения.

Если признать однослойность памятника, на чем настаивает B.T. Ковалева, опирающаяся на его стратиграфию [1977, с. 99, рис. 1, Б—В\, то правильнее говорить о комплексах «типа ЮАО-ѴІІІ», которые из-за многокомпонентности керамики не укладываются в действующие типологические схемы. B таком случае поселение ЮАО-ѴІІІ является единственным, где в одном комплексе присутствуют биконические грузила и наконечники стрел кельтеминарского облика [Там же, с. 95, рис. 2, 1—9].

При допущении двуслойности ЮАО-ѴІІІ, следует признать самостоятельность и разновременность посуды с гребенчатым и крупнонакольчатым орнаментом. Этот подход отстаивает B.A. Зах. Аргументация построена на материалах поселения Чечкино 2, где представлены обе группы керамики, известные по ЮАО-ѴІІІ. По его мнению, они связаны с двумя разновременными жилищами [2002, с. 25-36]. Судя же по публикации, в заполнении котлована жилища 1 встречены развалы сосудов обоих типов: как с гребенчатым, так и с крупнонакольчатым орнаментом. Несмотря на преобладание в жилище 1 посуды с гребенчатыми узорами, исследователь отодвигает на второй план присутствующую в нем керамику с крупнонакольчатым орнаментом, относя сооружение к числу шапкульских [Там же, с. 34]. По облику находок и дате, полученной по углю - 4784±167 л.н. (УПИ-736) или 2834±167 л. до н.э. - жилище 1 отнесено к концу IV - началу III тыс. до н.э. [Там же, с. 34-35]. Жилище 2, где представлена керамика с крупнонакольчатым и гребенчато-ямочным орнаментом, датировано более поздним временем [Там же]. Выводы подкреплены стратиграфическими наблюдениями, находками биконических грузил третьего типа и наконечников стрел (двусторонне ретушированный и шлифованный наконечники с шипами) [Там же, с. 26-27, рис. 4; 5, 1, 3, 4-7, 9, 11—15; 6].

Знакомство с материалами Чечкино 2 позволяет усомниться в некоторых выводах B.A. Заха. Во-первых, настораживает то обстоятельство, что они сформулированы на материалах жилищ, раскопанных менее чем наполовину. Во-вторых, не убеждает шапкульская принадлежность жилища 1, поскольку в его заполнении лежали развалы сосудов обеих орнаментальных групп [3ax, 2002, с. 26]. Обойдены молчанием и не комментируются материалы ЮАО-ѴІІІ, где керамика с гребенчатым и накольчатым орнаментом образует единовременный комплекс. Между тем, сосуществование на одном поселении двух орнаментальных традиций (отступающе-накольчатой и гребенчатой или гребенчато-ямочной) не представляет собой исключительного явления, так как оно отмечается с неолита [Панфилов, 1993, с. 35]. Этот вывод, сформулированный в свое время для памятников Тюменского Приишимья, может быть справедлив и для Нижнего Притоболья. Судя по всему, B.A. Зах не допускает существования многокомпонентных энеолитических комплексов, которые могли эволюционировать по пути исчезновения B них архаичной составляющей, воплощенной, например, в шапкульской керамике.

Присутствие в чечкинском жилище 2 посуды с крупнонакольчатым и гребенчатоямочным орнаментом, а также шлифованного наконечника пятого типа и биконических грузил, действительно, свидетельствует о его позднем возрасте. Если при дальнейших раскопках объекта в нем не обнаружатся керамика шапкульского облика и кельтеминарские наконечники, его можно будет уверенно синхронизировать с атымьинскими памятниками и поселением Ботай I. Учитывая дату, полученную для жилища 1, и факт перекрывания его слоем, заполняющим жилище 2, можно говорить, что второй объект функционировал позже, вероятно, речь может идти о второй трети III тыс. до н.э.

Рассматривая керамические грузила как хронологический индикатор, необходимо

объяснить причины их отсутствия на собственно шапкульских поселениях [Старков, 1976,

с. 44, 46]. Здесь могут отражаться как особенности хозяйственной деятельности обитателей

жилищ, раскопанных на Малом Барашке I и Шапкуле I, так и более ранний возраст

шапкульских памятников, о чем говорилось выше (архаичность шапкульской керамики и

сопутствующих ей кельтеминарских наконечников). Если в будущем подтвердится

существование объектов «типа ЮАО-ѴІІІ», то их следует признать также более поздними

по отношению к шапкульским. Правда, принимая во внимание характер камнеобработки,

хронологический разрыв между ними не должен быть велик. Население, оставившее те и

другие памятники, использовало сходное сырье (уральскую яшму), применяло единую

технологию расщепления камня, изготавливало однотипные наконечники стрел. Много

общего имеется и в облике керамики. Как неоднократно отмечалось выше, посуда с

128

гребенчатыми узорами с ЮАО-ѴІІІ, Чечкино 2 и Чепкуля 21 определяется археологами как «шапкульская» или «протошапкульская».

Вместе с тем в коллекциях Шапкуля I и Малого Барашка I отсутствует посуда с крупнонакольчатым орнаментом, относимая некоторыми археологами к варианту липчинской. Если рассматривать ее наличие в коллекциях в качестве позднего признака, то архаичность собственно шапкульских памятников получает дополнительное подтверждение. Однако возведение абсолютизация различий шапкульской и всей липчинской керамики представляется неправомерной. Так, например, 5 из 84 сосудов со стоянки Шапкуль I украшены узорами, нанесенными в технике отступающей палочки, а сама техника гребенчатой орнаментации очень близка отступающе-накольчатой липчинской [Старков, 1976, с. 42]. Близость коллекций проявляется также «в видах орнаментальных узоров и их композиции на сосудах. Для обеих ... характерен ярко выраженный геометризм: основным видом орнамента является мотив треугольника, реже встречаются прямоугольники и трапеции. Размещение орнамента на сосудах строится по принципу деления его на горизонтальные зоны, применяется и вертикальный поясок - мотив, идущий от наиболее ранней керамики лесного Зауралья. Узоры сопровождаютсяямочными вдавлениями в верхней части сосуда» [Там же, с. 47].

Ha реальность существования многокомпонентных комплексов, отличных по своему составу от ЮАО-ѴІІІ, указывают материалы притобольского могильника Чепкуль 21 [Зах и др., 2005]. B его пределах изучено 7 погребений, расположенных в линию, из которых происходит керамика с гребенчатым и ложношнуровым орнаментом. Первая соотносится с посудой шапкульского типа, а вторая - с липчинской. Ha одновременность погребений 3-5 указывают найденные в них фрагменты от одного сосуда, отнесенного к шапкульскому типу [Там же, с. 27, рис. 4, 7]. Кроме того, фрагменты горшка липчинского типа обнаружены в заполнении погребений 4 и 6, что также дает основания для их синхронизации. Правда, авторы публикации не акцентируют внимания на липчинском материале, говоря о проблематичности его связи с могильником [Там же, с. 40]. Наконец, в захоронениях 3-6 обнаружены кельтеминарские наконечники стрел [Там же, табл. 2], а в могиле 2 - обломок керамической поделки, определенной как грузило [Там же, с. 25]. Однако данный предмет слишком невыразителен, чтобы можно было говорить о его функциональном назначении. Несмотря на присутствие липчинской керамики в заполнении не одного, а сразу двух погребений, тюменские и екатеринбургские археологи отнесли могильник к числу шапкульских памятников [Там же, с. 40; Чаиркина, 2005, с. 289].

Рассмотренные материалы свидетельствуют о том, что решение вопроса о времени бытования памятников атымьинского типа Кондинской низменности связано теснейшим образом с проблемами датировки не только липчинских, но и шапкульских памятников.

B свое время B.H. Чернецов отнес материалы Липчинской стоянки к TTT-TT тыс. до н.э., или переходному периоду от каменного к бронзовому веку, времени появления первых металлических орудий [1953, с. 40]. В.Ф. Старков принял во внимание сходство керамики липчинской и открытой им шапкульской культур и пришел к выводу об их синхронности. Для выяснения возраста обеих культур были привлечены стратиграфические данные с поселения Малый Барашек I, где отмечен один из немногих случаев перекрывания шапкульского жилища слоем, содержащим керамику андреевской культуры [Старков, T980, с. T65]. Исследователь активно оперировал данными почвоведов и палеогеографов, полученными на уральских торфяниках, которые сопоставлял впоследствии с археологическими материалами. При анализе источников было определено, что каменный век Зауралья не выходит за рамки атлантического периода, а энеолит (время существования шапкульских и липчинских памятников) укладывается во вторую половину III тыс. до н.э., или в начало суббореала. B построениях учитывалась абсолютная дата для дерева, найденного в нижнем слое VI разреза Горбуновского торфяника - 4360±200 л.н. (Мо-1), содержавшем, кроме того, обломки липчинской посуды [Старков, 1970A, с. 8]. C отнесением липчинских памятников к суббореальному времени согласились другие археологи [Ковалева, 1979, с. 10; Косарев, 1981, с. 44; Стефанов, Кокшаров, 1990, с. 60]. Складывалась парадоксальная ситуация: несмотря на почти 500-летний период существования липчинской культуры, подчеркивалась невозможность выделения внутри неехронологическихэтапов [Ковалева, 1979, с. 17; Косарев, 1993, с. 54].

Ранее H.M. Чаиркина рассматривала энеолитические комплексы Среднего Зауралья в рамках одной археологической культуры, прошедшей в развитии липчинский и аятский этапы. Ею отмечена важность выявления стадий или культурно-хронологических пластов энеолита, но указано на отсутствие необходимых стратиграфических и радиоуглеродных данных [1993, с. 217]. Позднее она не ведет речи об археологической культуре, разделяя энеолит на две фазы. Первая, липчинская (по распространению памятников липчинского типа), удревнена до второй - начала третьей четверти III тыс. до н.э., а вторая, не атрибутированная, совпадает с существованием ЗСК КИО второй половины III - началу II тыс. до н.э. [Чаиркина, 1995, с. 20; Онаже, 1997, с. 35, 38; Онаже, 1998, с. 309].

B работах А.Ф. Шорина также говорится о выделении периодов раннего и позднего

энеолита [1995, с. 38-40; 1999A, с. 88-90]. Исследователь удревняет уральский энеолит до

130

рубежа IV-III тыс. до н.э., или заключительного этапа атлантика, связывая его начало с формированием липчинских комплексов. B позднем энеолите (середина III - начало II тыс. до н.э.) липчинская орнаментальная традиция растворяется в аятской печатно-гребенчатой, усилив геометризм последней. Это отражено в сложении моршининских комплексов [1995, с. 38-39], хотя и допускается неоднозначность полученных выводов [1999A, с. 88-90].

B диссертационном исследовании B.A. Заха рамки энеолита определены концом IV- рубежом TTT-TT тыс. до н.э. Опираясь на стратиграфические данные и абсолютные даты, он обозначил ранне- и позднеэнеолитические древности. B числе первых фигурируют объекты шапкульской и екатерининской культур екатерининского этапа, а ко вторым отнесены материалы байрыкской, липчинской и андреевской культур, а также памятники александровского этапа екатерининской культуры [2006, с. 28-34, 44-45]. K сожалению, исследователь не обозначил хронологические границы этапов.

B.C. Мосин отвел существованию энеолитических комплексов почти полторы тысячи лет - от второй половины IV до начала II тыс. до н.э. [2007, с. 158]. Несмотря на внушительный временной диапазон, его отношение к внутренней периодизации энеолита более чем скептично: «...известные нам памятники не относятся к какому-либо конкретному хронологическому срезу, а охватывают весь период» [2007, с. 158]. Следуя логике исследователя, центральноуральская культура (включающая, кстати, памятники липчинского типа) оставалась совершенно неизменной более тысячи лет! Если говорить о зауральском энеолите в целом, то его понимание затруднено из-за обилия археологических культур [Моргунова 2011:189].

B выяснении возраста энеолитических памятников Среднего Зауралья и определению места, занимаемого среди них липчинскими комплексами, следует учесть стратиграфические наблюдения на уральских торфяниках и имеющиеся ¹⁴C даты. Н.М.Чаиркина установила, что самые ранние культурные слои энеолита с посудой шувакишского типа (нижние горизонты поселения Шувакиш XI-E, Ельничное I-A) или комплексы с преобладанием керамики липчинского типа (нижние слои стоянок Разбойничий Остров, VI разрез Еорбуновского торфяника) расположены в сапропеле и нижней части торфяной толщи. Причем однотипная керамика может залегать на разных торфяниках в различных литологических условиях. Этот факт демонстрирует диахронность процессов заболачивания как на отдельных участках какого-либо одного палеоозера, так и на разных водоемах Среднего Зауралья [Чаиркина, 2005, с. 287-288]. Примечательно, что те и другие «перекрыты слоями, содержащими керамикулипчинского, аятского, вменъшей

степени шувакишского типов, залегающими совместно...» [Там же]. Аналогичная картина наблюдается и на береговых поселениях [Там же, с. 270].

Опираясь на стратиграфические, палинологические показатели и радиуглеродные даты, H.M. Чаиркина определяет нижнюю границу энеолита (вслед за А.Ф. Шориным) последней третью IV тыс. до н.э. и датирует липчинские комплексы Среднего Зауралья рубежом IV-III - серединой (третьей четвертью?) III тыс. до н.э. [2005, с. 281-282]. Она подкрепляет свои выводы радиоуглеродной датой по дереву из нижнего слоя сапропеля стоянки Разбойничий Остров - 4960±210 л.н. (ИЭРЖ-131) [Там же, с. 288]. Одновременно ею высказаны сомнения относительно происхождения дерева из нижнего слоя VI разреза Горбуновского торфяника, по которому получена дата, использованная в работах В. Ф. Старкова (4360±200 л.н.). Образец может маркировать средний слой стоянки, находящийся в нижней части торфа [Там же, с. 289].

Согласно последним данным, существованию липчинских древностей Урала отводится 500 и более лет, что совпадает в целом с завершающимся атлантическим периодом и началом суббореала [Чаиркина, 2005, с. 288, 290, 296-297]. Липчинские памятники сменяются поселениями с посудой аятского облика. Для последних имеются ¹⁴C даты - 4525±175 лет (ИЭРЖ-130) и 4660±35 лет (СОАН-5809), но заключительный этап аятских древностей отнесен к последней трети III тыс. до н.э. [Там же, с. 284, 289].

Ha сегодняшний день энеолитические памятники горно-лесной части Среднего Урала и территорий, лежащих к востоку от него, разделены на ранние и поздние, т. e. выделяются два этапа энеолита. Уточнения H.M. Чаиркиной касаются содержания первого из них, в который наряду с липчинскими помещены шувакишские (раннеаятские, по А.Ф. Шорину) комплексы. B предыдущем параграфе говорилось о синхронизации шувакишских и шапкульских древностей и их объединении в один культурно-хронологический пласт, охватывающий отрезок времени на рубеже IV-III тыс. до н.э. [Ковалева, Клементьева, 2004, с. 16-17; Чаиркина, 2005, с. 289]. Синхронизация этих памятников с липчинскими привела к выводу о проживании на одной территории неоднородного в языковом и антропологическом отношении населения [Ковалева, Клементьева, 2004, с. 20].

Вероятно, двухчастная схема справедлива по отношению к Среднему Уралу, где

мало однослойных и стратифицированных памятников, но она представляется излишне

упрощенной, когда заходит речь об энеолитических объектах Нижнего Притоболья и

Кондинской низменности. Это следует из предложения B.A. Заха отнести липчинские

памятники к позднему энеолиту, чем допускается более молодой возраст липчинских

объектов по отношению к шапкульским и шувакишским. Вместе с тем приведенные факты

132

и наблюдения позволяют говорить о разновременности липчинских памятников на Среднем Урале и в Притоболье. Ранние должны быть синхронны отчасти шувакишским и шапкульским объектам и, судя по всему, для них характерна посуда с ложношнуровой орнаментацией (Чепкуль 21). Поздние распознаются лучше в Притоболье, где появляются поселения с крупнонакольчатой керамикой. Ha территории Среднего Урала, где подобная орнаментация отсутствует, угасание ложношнурового декора совпадает с доминированием гребенчатого, ассоциируемого с «аятским геометризмом». B связи с этим следует помнить о специфике памятников с преобладанием липчинской керамики, которое проявляется в отсутствии на них кельтеминарских наконечников [Чаиркина, 2005, с. 283]. Изложенное свидетельствует о разновременности липчинских памятников Среднего Урала и Притоболья. Изучение же их динамики на памятниках Урала и Притоболья осложнено многокомпонентностью и смешанностью находок.

Хронологическая позиция атымьинских древностей корректируется абсолютными датами, полученными на поселении Атымья VII: 4410±40 л.н. (Le-2644) и 4130±40 л.н. (Le- 2642) (табл. 19). Судя по их калиброванным значениям - 3100-2920 (68,2%) ВС, 3330-2910 (95,4%) BC и 2870-2620 (68,2%) ВС, 2880-2580 (95,4%) BC - памятник функционировал на рубеже IV-III - в первой половиной III тыс. до н.э. По сообщению A.A. Погодина, в обозначенный временной интервал укладываются радиоуглеродные даты с атымьинского поселения Большая Умытья 74 в верхнем течении Конды. Первый некалиброванный образец с Атымьи VII хорошо согласуется с данными для приуральского комплекса Ошчой V (4530±40 л.н.) и одной из дат для раннеаятского поселения Макуша III (4525±175 л.н.). Эти значения не противоречат выводу о синхронности атымьинских, чужъяельских и части аятских объектов. B тот же хронологический пласт следует отнести поселения ботайской культуры (первая группа) и притобольские комплексы с крупнонакольчатой и гребенчатоямочной керамикой, объединяемые B.A. Захом в байрыкскую культуру. Ha одновременность памятников, расположенных к востоку от Урала, указывает не только облик керамической посуды, но и отщеповая техника обработки камня и распространение керамических грузил архаичных форм. Эти синхронизмы свидетельствуют о тесных связях населения, проживавшего восточнее Урала.

Говоря об относительной хронологии атымьинских поселений Кондинской

низменности, следует учитывать их более поздний возраст по отношению к еныйским

памятникам и, тем более, к шувакишским и шапкульским комплексам. C другой стороны,

атымьинские комплексы предшествуют волвончинским поселениям p. Конды,

относящимся к самому концу переходного периода [Кокшаров, 1991B, рис. 1; Он же, 1993B,

133

с. 16-17]. Принимая во внимание имеющиеся данные, допустимо отнести памятники атымьинского типа ко второй трети III тыс. до н.э.

3.4.