Пернашорский комплекс поселения Геологическое III

Он включает два объекта: жилище 2, от которого сохранились остатки пола, посыпанного охрой, и очаг за пределами сооружения. Для строительства дома была выбрана впадина, возникшая на месте более ранних сооружений.

Смешанность находок мезолита - бронзового века в раскопе III делает невозможным выделение пернашорского каменного инвентаря. Однако можно уверенно говорить, что к нему не имеет отношения ни одно из найденных в раскопе III керамических грузил. Они надежно соотносятся с жилищем 3, из которого происходит керамика волвончинского типа.

Пернашорская керамика не вписывается по целому ряду параметров в местную схему развития и является чужеродной на территории Кондинской низменности. При этом она обнаруживает черты сходства с комплексами атымьинского типа. Однако речь идет не обо всех атымьинских объектах, а лишь о материалах раскопов III-IV поселения Г еологическое XVI. Коллекции близки не только морфологически, но и в технологическом отношении. Они включают преимущественно круглодонные емкости закрытых форм. Некоторые имеют отогнутые наружу венчики и воспринимаются в качестве горшков с невысокой шейкой. Другая общая черта - разнообразие форм венчиков. Вместе с тем среди сосудов с Геологического III не отмечены емкости индивидуальных форм: ладьевидные и четырехугольные. Древние гончары применяли сходные по визуальному осмотру формовочные массы, включавшие песок, кварцевую крошку и дресву, кусочки охры, а также приемы обработки поверхностей.

Сравниваемые материалы сближаются по размещению орнамента на внешних и внутренних стенках сосудов и особенностям декора. Пернашорский комплекс Геологического III и атымьинская посуда из раскопов III-IV Геологического XVI имеют сильные связи по технике орнаментации {табл. 4 и рис. 96)³ и орнаментальным мотивам (табл. 5 и рис. 97). Сопоставление керамики Геологического III и Атымьи VII показало сильную связь по первому признаку и ощутимо более слабую по второму (табл. 4-5). Это может быть объяснено территориальной удаленностью памятников.

Нетрудно заметить, что в композициях пернашорской керамики Геологического III абсолютно доминируют монотонные горизонтальные мотивы, которые разрежены бордюрами из простейших геометрических фигур. Геометризм реализован в виде узких полос (зигзаги, вложенные углы, ромбы, треугольники, сетки, ленты), т. e. совершенно иначе, чем на посуде атымьинского типа, где обычны вертикальная разбивка орнаментального поля и построение узоров по принципу обратимости. B зоне под венчиком не наблюдается разнообразия гребенчато-ямочных поясков, характерных для посуды Атымьи IV, VII и Еныи 12. B этом отношении керамика Геологического III опять-таки сближается с материалами Г еологического XVI.

Находки с поселения Геологическое III обнаруживают несомненную их близость с коллекцией керамики поселения Амня ІА. Это проявляется в закрытой форме сосудов, отогнутых наружу венчиках различной профилировки, в наличии круглых днищ и составе теста, содержащего дресву. Вместе с тем на Геологическом III отсутствуют емкости индивидуальных форм и отмечена затирка внутренних стенок грубыми шпателями.

B свою очередь, амнинский комплекс отличает отсутствие узоров на внутренней стороне стенок сосудов (исключая зону под венчиком), а также желобчато-ямочных поясков. Если же говорить о применении арочных (чешуйчатых) гребенчатых штампов, то они почти в равной степени характерны для сравниваемых материалов.

Ha керамике обоих памятников отмечено зональное расположение орнамента с обязательным выделением двух зон под венчиком, а также зон тулова и днища. Материалы ³³ Обработка керамики велась по программе, предложенной В.Ф. Генингом [1973].

различаются по составу орнаментальных мотивов. Ha кондинской посуде обычно встречаются сетчатые узоры, размещенные не только в зоне под венчиком, но и на тулове (рис. 21, 3, 8-9, 11-12, 14 15; 22, 1, 9, 13; 23, 4). Арочные отпечатки с опускающимися ответвлениями, украшающие тулово сосудов Геологического III (рис. 23, 2А-Б), ни разу не зафиксированы на керамике Амни ІА. Если на кондинских материалах узоры на тулове в целом монотонны и оживляются узкими бордюрами из геометрических фигур или чередующимися поясами, нанесенными различными зубчатыми инструментами, то на казымских они представляют собой широкие горизонтальные зоны из геометрических фигур (ромбов, прямоугольников, треугольников, рассеченных сеток, зооморфных изображений) (рис. 72, 5, 12; 73). B обеих коллекциях на днищах отдельных сосудов отмечены сетчатые узоры (рис. 23, 2Б; 23, 12; 72, 2A).

Если отвлечься от облика посуды, то сходство поселений Геологическое III и Амня IA проявляется в наличии жилищ с углубленными котлованами, вырытыми на месте более ранних сооружений, в подсыпке охры на полу, открытых кострищах, располагающихся за пределами построек, и в отсутствии керамических грузил для сетей.

Отдельного рассмотрения заслуживают параллели между пернашорской керамикой Геологического III и материалами чужьяельской и ортинской культур.

Сибирские и европейские комплексы посуды действительно схожи по форме и профилировке ее венчиков. Однако говорить о полном их тождестве не приходится. Керамика европейских памятников формовалась преимущественно из глины с примесью песка и шамота. Лишь в единичных случаях зафиксированы отощители в виде гравия, мелкой известковой (?) крошки и измельченного кварцита (?) белого цвета [Пядышев, Хлобыстин, 1962, с. 73; Хлобыстин, 1973, с. 61; Стоколос, 1986, с. 16, 29, 82, 85]. B то же время присутствие дробленого камня в глиняном тесте вполне обычное явление для сибирских материалов. Различия отмечены в обработке поверхностей сосудов. Если посуда Европейского Северо-Востока имеет хорошо заглаженные и даже лощеные стенки и близка по данному признаку материалам нижнеобской Амни ІА, то для второго комплекса Геологического III, как, впрочем, и для атымьинских коллекций, характерна затирка внутренних стенок грубыми шпателями или зубчатыми штампами.

Общие черты имеются и в декоре. Это проявляется в использовании гребенчатых

штампов с различной конфигурацией зубцов, в том числе дуговидного (чешуйчатого), а

также в орнаментальных мотивах, которые делятся на линейные, монотонные и

геометрические. Вместе с тем на приуральских памятниках встречены целые группы

сосудов, для которых характерна вертикальная зональность в расположении узоров и

136

построение последних по принципу синонимии. По присутствию подобной керамики они, безусловно, ближе к атымьинским коллекциям, чем к материалам Геологического III.

B коллекции Г еологического III выделяются шесть сосудов, украшенных в зоне под венчиком горизонтальными желобчато-ямочными поясками в сочетании с арочными отпечатками. Интересно, что аналогичные орнаментальные мотивы известны к западу от Урала на керамике с поселений Ружникова, Пижма II и Нерчей II, отнесенных к тундровому варианту чужьяельской культуры [Стоколос, 1986, с. 104; Он же, 1988, табл. 3, 7; 4, 5; 7, 5]. Te же находки привлекли внимание Л.П. Лашука и Л.П.

Предложение включить в ортинскую культуру материалы эпонимной стоянки, а также комплексы поселений Ружникова, Пижма II, Чужьяель I и Пернашора вызвало возражение у В.И. Стефанова и B.M. Морозова. Они сочли преждевременным объединение материалов Приуралья и Западной Сибири, указав на слабую изученность Нижнего Приобья и связав проблему с необходимостью получения новых материалов [Стефанов, Морозов, 1992, с. 88]. Сомнения были небеспочвенными, посколькутребовалась атрибуция комплекса поселения Амня ІА. Исследователи предпочли не форсировать события и оставили открытым вопрос его культурной принадлежности [Там же:88-90]. B настоящее время это один из эталонных комплексов Нижнего Приобья, дающий представление о посуде переходного периода.

Позицию В.И. Стефанова и B.M. Морозова в отношении нижнеобских древностей разделил E.A. Васильев, подошедший сходным образом к материалам Хулюм-сунта I.

Сравнивая керамику Хулюм-сунта и Амни ІА, он отметил несомненную близость

находок, выразив уверенность в их принадлежности к одному типу или культуре.

Исследователь констатировал, что «оформление нового культурного образования и

определение его статуса - дело ближайшего будущего» [Васильев, 2000B, с.

137

одной из работ мною отмечалось, что в поиске аналогий хулюмсунтской коллекции Е.А.Васильев ограничился Амней ІА, не упомянув о материалах Ясунского поселения. Оно отнесено предположительно к чужъяельским памятникам, что расширяло территорию эпонимной культуры до западной части Ляпинско-Сосьвинского Приобья [Васильев, 1996, с. 36]. B данном выводе учтены высказывания B.C. Стоколоса об аморфности восточных границ чужьяельской культуры [Стоколос, 1986, с. 105; Он же, 1988, с. 195], но Е.А.Васильев затронул другую проблему: выяснение соотношения чужъяельских древностей Европейского Северо-Востока и материалов Нижнего Приобья. Она сравнима с той, что обозначили В.И. Стефанов и B.M. Морозов в отношении ортинской культуры. Действительно, признание сходных характеристик керамических комплексов Ясунского и Хулюм-сунта I означало бы дальнейшее расширение ареала чужъяельских памятников на восток и, как следствие, включение в их число казымского поселения Амня ІА.

С.И. Рудковский и И.П. Елызин подошли к этому вопросу иначе. Исходя из особенностей керамического комплекса поселения Лов-Санг-Хум II (p. Сыня), где присутствуют сосуды отпечатками арочных штампов (рис. 99, 3), они отнесли его к памятникам чужьяельско-ортинского типа и датировали концом III тыс. до н.э. [Рудковский, Елызин, 2007, с. 511]. Однако эта компромиссная позиция, учитывающая взгляды B.C. Стоколоса, Л.П. Лашука и Л.П. Хлобыстина, также не может быть принята.

Во-первых, небесспорен возраст керамики с Лов-Санг-Хум. Несмотря на отдельные архаичные черты (круглодонность, отпечатки дуговидной гребенки), она обладает признаками, присущими посуде более позднего времени. Это проявляется в округлой форме венчиков, наличии ребра на месте перехода к придонной части, по которому нанесен поясокямок (рис. 99, 2). Зигзаговые ленты, образованные из рассеченных сеток (рис. 99, 3), и ромбы, от углов которых отходят короткие отрезки-ответвления (рис. 99, 2), характерны в различных вариациях для посуды сартыньинского и полымьятского типов бронзового века [Косарев, 1987, рис. 96, 6; Кокшаров, 1991B, рис. 1, 50; рис. 2, 13, 21; Югорск, 1997, с. 29].

Во-вторых, исследователи переносят дефиниции, используемые для синхронных поселений и комплексов Европейского Северо-Востока, на западносибирские материалы, что представляется недопустимым.

Недавно E.A. Васильев и И.П. Елызин достаточно полно опубликовали материалы

Ясунского поселения, обозначив еще одну нижнеобскую культуру переходного времени -

ясунскую, в которую включены Амня ІА, Хулюм-сунт I, бухта Находка, Пернашор и др.

[2008, с. 116]. Как отмечалось выше, по орнаменту и морфологическим особенностям

138

посуда Ясунского поселения сближается с нижнеобскими пернашорскими комплексами, с атымьинскими древностями Верхней Конды и чужьяельскими коллекциями Северного Приуралья. Они великолепно демонстрируют явление археологической непрерывности, выстраивающейся по принципу «домино». K сожалению, исследователи не пояснили соотношения ясунской археологической культуры с другими образованиями переходного времени того же района, о чем говорилось выше. Если упомянутые дефиниции перешли в разряд неактуальных, то следовало бы дать соответствующие комментарии.

При отсутствии пояснений соглашусь с коллегами, что сейчас необходимо введение собственного обозначения для древностей Нижнего Приобья, содержащих посуду с арочночешуйчатым орнаментом. Имеющиеся немногочисленные материалы свидетельствуют о существенных локальных (и хронологических) особенностях этих комплексов в пределах изучаемой территории. Совершенно очевидно, что по мере дальнейшего изучения территории количество таких примеров будет лишь увеличиваться. Думается, было бы справедливо сохранить за ними определение Л.П. Хлобыстина «памятники пернашорского типа». Подобным образом поступили Л.Л. Косинская и H.B. Федорова, относившие к числу пернашорских поселения Юган-горт IV-V на p. Войкар. Основным аргументом для них явилось присутствие в слое керамики с арочными гребенчатыми отпечатками [1994, с. 6263, рис. 3, 3-5]. Прежде это мнение разделял E.A. Васильев [2000A, с. 261].

Для более полного понимания чужъяельско-ортинского феномена, воплощенного в приуральской керамике с чешуйчато-дуговым орнаментом, необходимо устранить предубеждение, касающееся локализации памятников с подобной посудой.

B.C. Стоколос отметил 16 памятников, с которых происходит посуда чужъяельского типа. Картографируя объекты, он пришел к выводу, что характерный для нее элемент декора (оттиски арочной формы) «был сильно развит в Северном Приуралъе и намного слабее вПриобъе» [1988, с. 59, рис. 1]. Эти слова были справедливы для своего времени, а сейчас в Нижнем Приобье и Кондинской низменности открыто 20 поселений, содержащих керамические комплексы с арочными узорами (рис. 101).

Отчасти можно согласиться со В.И. Стефановым и B.M. Морозовым, не

рассматривающими данный декор как единственный культуроопределяющий признак

[1992, с. 88]. Действительно, он характерен для различных поселений переходного времени,

тяготеющих к циркумполярной зоне по обе стороны Урала. B связи с этим его правомерно

рассматривать как специфическое трансуральское явление, отражающее (сильные?)

широтные связи европейского и сибирского населения на определенном отрезке времени.

Появление арочно-чешуйчатых отпечатков на чужъяельской керамике относится лишь к

139

среднему этапу эпонимной культуры (вторая половина II тыс. до н.э.) [Стоколос, 1988, с. 47, 58-60, табл. 1], о чем может свидетельствовать некалиброванная ¹⁴C дата из жилища 3 поселения Ошчой V (4530±40 л.н., ЛЕ-1730). Кроме того, B.C. Стоколос привлек материалы нижнеобских поселений Хулюм-сунт I, Сартынья I и Малый Атлым, на которых также найдена керамика с чешуйчатым орнаментом [1986, с. 100-101; 1988, с. 58-59]. Остановимся на двух последних объектах подробнее.

Говоря о Сартынье I, B.C. Стоколос апеллирует к опубликованным материалам [Чернецов, 1953, табл. IV, 7; V, 5]. Ha одном из рисунков B.H. Чернецова помещен сосуд закрытой формы с круглым дном. B его орнаменте выделяются две зоны под венчиком (тройной ряд арочных отпечатков и, ниже, желобчато-ямочный поясок), тулово, покрытое до дна чередующимися рядами вертикально поставленных гребенчатых отпечатков прямой формы и арочных вдавлений, которые сгруппированы по четыре в широкие пояса [Кокшаров, 2008A, с. 29]. Датируя его неолитом, B.H. Чернецов ошибался.

Малый Атлым (Малоатлымское II городище) привлек B.C. Стоколоса не только находками, но и датой по ¹⁴C из кострища, находившегося на контакте культурного слоя и материка: 4600±65 л.н. (CO АН-300) [Окладников и др., 1979, с. 119-120, табл. I-III]. Нетрудно заметить, что она хорошо согласуется с ошчойской и действительно указывает на присутствие ранних отложений. Однако ее калиброванные значения - 3520-3120 (68,2%) ВС, 3650-3050 (95,4%) BC - не выходят за пределы IV тыс. до н.э. (см. табл. 19). Первые исследователи Малого Атлыма связали ее с первой группой керамики. Ee отличает своеобразный орнамент, включающий ленты и геометрические фигуры, среди которых выделяются бордюры, составленные из рассеченных особым образом сеток с шестиугольными ячейками [Там же, с. 120-125]. Сравнивая европейскую и сибирскую керамику, B.C. Стоколос заметил, что на первой геометрические узоры представлены менее выразительно, чем на второй, и вводит определение «сотовый геометризм в орнаменте», противопоставляя его обычному геометризму, нашедшему отражение в материалах Среднего Урала и Тюменского Притоболья [1988, с. 59]. Выводы исследователя в отношении параллельного существования Малого Атлыма и поселений среднего этапа чужъяельской культуры разделяют другие уральские археологи [Шорин, 1995, с. 40; Чаиркина, 1998, с. 33; Мосин, 2003, с. 97].

Однако есть все основания усомниться в столь раннем возрасте рассмотренного

комплекса. По форме сосудов, включающих, кстати, плоскодонные емкости, оформлению

венчиков и по особенностям декора с преобладанием монотонных горизонтальных мотивов,

зигзагов и бордюров в виде рассеченных сеток с ромбическими и шестиугольными ячейками

140

коллекция может быть уверенно отнесена к сартыньинской культуре бронзового века [Васильев, 1983, рис. 6a]. По перечисленным признакам малоатлымские находки близки посуде северных памятников полымьятского типа, датируемых по остаткам металлообработки досейминским временем [Кокшаров, 2006A, рис. 2, 28, 32, 47, 49-50 и др.; Он же, 2008B, рис. 1]. B материалах же однослойных памятников Нижнего Приобья (Амня ІА, КаксинскаяГора 3) нет ничего, напоминающего сотовые фигуры или их подобие. Сетки с шестиугольными ячейками и зигзаги с ответвлениями от изломов есть на керамике Хулюм- сунта I (рис. 79, 6, 10), но по воспроизведению они схожи с находками атымьинских поселений Кондинской низменности. Если говорить о радиоуглеродной дате, то она может иметь отношение к единичным фрагментам керамики, украшенным дуговидными гребенчатыми штампами, на которую ссылаются А.П. Окладников с коллегами. K сожалению, этот материал не отражен в иллюстрациях [1979, с. 120].

B 1999 г. при зачистке обнажений Малоатлымского II городища отснят участок берега длиной 14,4 м и установлено залегание основных слоев (рис. 102). Ранние культурные отложения (слой 9) покоились на материке (слой 10) и действительно содержали материалы каменного-бронзового веков (рис. 102, 11-12). Они перекрыты погребенным подзолом (слой 8) и позднейшим средневековым слоем (слой 2), в толще которого сохранились остатки деревянных конструкций (стены?) [Зыков, Кокшаров, 2000, с. 117-118, рис. 3]. Кроме того, значительная часть напластований была разрушена до основания разновременными средневековыми рвами (слои 2 и 7). Антропогенное воздействие привелокзначительной перемешанности разновременных материалов. Данное обстоятельство следует учитывать при работе с коллекциями этого археологического объекта и упомянутой выше калиброванной датой.

Время существования памятников пернашорского типа устанавливается по стратиграфическим данным, полученным на поселении Геологическое III, по облику керамики, сопровождающим ее вещам и радиоуглеродным датам.

B раскопе III поселения Геологическое III установлен хронологический приоритет

пернашорского жилища 2 по отношению к жилищу 3 с волвончинским типом керамики. B

качестве дополнительного аргумента, свидетельствующего об их разновременности, можно

расценивать отсутствие пернашорской посуды в волвончинском жилище поселения

Геологическое XVI (раскоп I), хотя расстояние между поселениями не более 1 км.

Соотношение пернашорского и еныйского керамических комплексов в раскопе TTT

поселения Геологическое III выглядит не столь определено. Учитывая

неудовлетворительную сохранность еныйской посуды, сконцентрированной вокруг

141

впадины 1, можно предполагать, что здесь могло находиться связанное с ней сооружение. Если таковое действительно существовало, то оно скорее всего было срыто до основания при копке котлована пернашорского дома. Как отмечалось выше, пол последнего, посыпанный охрой, фиксировался непосредственно на материке.

Целый ряд признаков позволяет говорить о существенном сходстве пернашорской керамики Геологического III с атымьинскими комплексами Верхней Конды и Тавды, чужьяельскими материалами Европейского Северо-Востока и можно ставить вопрос об их одновременности.

По версии B.C. Стоколоса, расцвет геометрического орнамента на керамике среднего этапа чужъяельской культуры был обусловлен как тесными связями населения, проживавшего по обе стороны Урала, так и прямыми миграциями сибиряков, происходившими в середине III тыс. до н.э. [2000, с. 16]. Для подкрепления вывода приводит ¹⁴C даты с поселений Ошчой V и Малый Атлым, о которых шла речь выше. C учетом этих данных хронологическая позиция пернашорских и, по-видимому, атымьинских, памятников может быть удревнена еще на 100-200 лет. Учитывая сказанное, можно отнести перечисленные памятники к одному хронологическому пласту, укладывающемуся в пределах второй трети III тыс. до н.э.

B качестве дополнительного хронологического маркера, свидетельствующего о синхронности пернашорских и атымьинских древностей, можно привлечь шлифованные наконечники стрел с желобками. Они встречены на трех нижнеобских памятниках: поселениях Амня IA (рис. 91, 77), Сартынья I (рис. 91, 28) и в Ясунском погребении (хотя, не исключено, что речь может идти о поселенческо-погребальном Ясунском комплексе) (рис. 91, 7, 16, 21). Примечательно, что четыре наконечника данного типа происходят из погребения 6 могильника Старые Покачи 5.1, для которого получена дата 4650±95 лет {табл. 19). По мнению Л.В. Носковой и К.Г. Карачарова, она не вписывается в серию образцов, полученных для данного могильника, и поэтому не отражает реальный возраст объекта [2008, с. 155]. Относя ее к числу «сбойных», они исходят, вероятно, из кратковременности могильника, хотя и не приводят соответствующей аргументации для обоснования своей позиции. Если радиоуглеродный образец Малоатлымского II городища действительно связан с пернашорской керамикой, то и дата, полученная со Старых Покачей 5.1, выглядит вполне приемлемо. Кроме того, следует учитывать длительное использование шлифованных наконечников, на что уже указывалось выше.

При сравнении пернашорских комплексов с материалами поселения Каксинская

Eopa 3 (рис. 77; 78, 1-4) следует признать более поздний облик первых. K сожалению,

142

сейчас нельзя сказать ничего определенного о возрасте поселения Амня II, поскольку связанные с ним находки аморфны (рис. 75). He исключено, что оно будет отнесено к началу бронзового века.

Наблюдаемые различия пернашорских коллекций Геологического III и Амни IA могут отражать как локальное своеобразие, так и хронологические несоответствия комплексов. Однако этот вопрос нуждается в детальной проработке с привлечением новых материалов. B качестве предварительного наблюдения можно указать на архаичный облик пернашорской керамики Конды. Это отчетливо проявляется при ее сравнении с разведочными материалами поселения Старый Хангокурт II (p. Малая Сосьва), которое территориально близко Геологическому III.

Среди хангокуртских находок выделяются два сосуда. Один орнаментирован вдавленнями гребенчатого штампа арочной формы, между которыми помещено антропоморфное изображение, выполненное в скелетном стиле (рис. 104, 12). Рисунок имеет самые полные параллели в керамике поселения Волвонча I (рис. 63, 7; 64, 2-3). Другой сосуд украшен наколами гребенки, характерными для посуды волвончинского типа (рис. 104, 10). Хангокуртская керамика свидетельствует о сохранении арочной

орнаментации вплоть до начала бронзового века.

Рассмотренные источники позволяют допускать, что и пернашорские комплексы Нижней Оби существовали не одно столетие и могли иметь хронологические различия. Самые ранние из них (вторая группа керамики Геологического III) были синхронны поздним атымьинским объектам (Атымья II, Геологическое XVI, Еныя 12), а поздние (Амня ІА, Усть-Низямское I) могут сосуществовать с волвончинскими поселениями Конды. Разумеется, в дальнейшем их хронологическая позиция будет конкретизирована. B связи с этим любопытна керамика с Северной Сосьвы, украшенная гребенчатыми наколами, которые сближают ее с посудой волвончинского типа (рис. 104, 4-5, 10).

Если проводить исторические параллели, то появление ортинско-чужъяельско- пернашорских керамических комплексов с арочно-чешуйчатым орнаментом сопоставимо с распространением в завершающий период бронзового века культур с крестовой керамикой (атлымской и др. синхронных ей) [Косарев, 1987Γ, с. 295-296]. Правда, до накопления необходимой источниковой базы говорить о массовых миграциях в данный период преждевременно. Памятники, тяготеющие к циркумполярной зоне, отражают тесные широтные (трансуральские) связи восточноевропейского и сибирского населения. При этом пернашорский комплекс поселения Геологическое III является одним из периферийных B обширном пернашорском ареале, предполагаемый центр которого должен локализоваться в Нижнем Приобье.

Судя по объектам с верховьев Конды и Нижней Оби, население, оставившее их, сохраняло самобытность в декоре на посуде и не испытывало потребности в сетях с керамическими грузилами. Однако оно применяло наконечники стрел общераспространенного на севере Сибири типа, следуя местным традициям в домостроительстве (подсыпка пола жилых и хозяйственных сооружений охрой) и погребальной практике (использование охры, отсутствие в могилах керамики, ярусные погребения).

Особенности нижнеобской пернашорской керамики позволяют легко распознать ее среди других древностей Западной Сибири, хотя ранее указывалось на аморфность материалов этого времени на территории от p. Bax на востоке до Европейского СевероВостока назападе [Васильев, 1983, с. 62].

E.A. Васильев и И.П. Елызин привели две даты, полученные для пернашорских (ясунских) древностей поселения Лов-Санг-Хум II: 4620±30ВР и 4480±25ВР, предложив отнести их к середине - второй половине III тыс. до н.э. Они не исключили удревнения памятников этого типа до второй половины IV тыс. до н.э. после калибровки приведенных значений [2010, с. 123]. Высказанное предположение действительно полностью подтвердилось (см. табл. 19). Сейчас же можно констатировать, что типологические схемы, в которые встраиваются пернашорские комплексы, вступают в противоречие имеющимися калиброванными датами, что требует корректных объяснений.

3.5.