УТРАЧЕННЫЙ РЕФЕРЕНТ ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Свою дань интеллектуальной моде

платят сполна. Ибо сам - суетлив и впечатлителен. Невозможно не видеть, как накалившаяся атмосфера мировой политики формирует новый интеллектуальный .

останется ли это лишь салонным поветрием. Как

бы то ни было, есть чувство, что до последнего времени политическое бытие оставалось как никогда

бессознательным, теоретическое сознание - как

никогда небытийным. И что опыт 11-го сентября,

а также последующий незавершенный пока опыт

обещает изменить эту атмосферу. Пока мы можем

обратить внимание лишь на некоторые предзнаменования нового стиля, связанные с оживлением

исторического сознания. Которое, между прочим,

в такой же мере , в какой и .

Собственно, этим и определено понятие истории:

формы событийности и формы ее отображения

свернуты в некую целостность.

Все уже поняли, что с поторопились... Но когда речь идет о

(не важно, о том ли, что он наступил, или о том, что

с ним поторопились), нельзя не иметь в виду этой

двойственности понятия. В ее стандартном виде

идея трактует лишь об одной стороне дела: о неком событийном истощении, ис

108

черпании глобальной интриги и драматической

диалектики процессов. - гласит

эта идея. Поэтому история . История

как некое гигантское, но обветшалое эпическое

полотно, в которое наш мир больше не вписывается. Но не потому ли только, что он сам себя - не

вписывает? ...

И если мы , то лишь постольку, поскольку стали проектировать себя в мелком - не

историческом - масштабе. Президенты сняли со

стен своих кабинетов эпические полотна и повесили фотографии жен и детей. История ,

поскольку утратила свое значение смыслообразующей перспективы.

В этом смысле, - артефакт:

мы выпадаем из истории постольку, поскольку

привыкаем ее считать мертвой. И не последняя

роль здесь принадлежит представителям (не исключая и исторической науки, конечно). В начале 90-х на этом весьма настаивал Гюнтер Рормозер в своей книге : . Если вглядеться в эту фразу, то в ней свернут почти шпенглерианский пафос: сквозь сито

и проскальзывает такая

вещь, как судьба. Идеал научной рациональности в его самом здравом, веберовском,

варианте играет с нами дурную шутку. Жестко

дифференцировав научное наблюдение от волевой

перспективы, он уничтожает тех духов, которые

живут в точке их синкретизма. ,

сознание дисквалифицируется

как мифологический конструкт. Оно становится

маргинальным. Но у нас, кажется, нет других способов поддерживать экзистенциальный контакт

со своим будущим, чем посредством мифа. Чтобы

эпоха производила на свет действенные самоис

109

толкования, энергии мифа должны быть раскрепощены, и нет сомнений, что современный миф

может быть лишь историческим, ибо там, где природа , история остается последним приютом священного.

Итак, по мере того, как политика утрачивает

связь с историей - то есть историей как мифом и

как масштабом - она вырождается, теряя свою

функцию по опосредованию будущего и заслуживая все более отчетливые упреки в , почти вегетативности, если использовать

снобский язык интеллектуалов. Но не они ли сами

сочли за благо замкнуть ее в резервации поденного европейского быта? . Это сказал Ясперс - человек, который в принципе знал, что политика и мировоззрение неразделимы, но в силу известных травматических переживаний оказался склонен предпочесть интеллектуальному вкусу. Если прочитывать его слова по существу, то они выглядят не положением политической

теории, а эвфемизмом политической программы.

Программы стерилизации, которая предполагает

создать и всеми силами поддерживать некий санитарный кордон между и - с

тем, чтобы не могла больше востребовать ресурсы и осуществлять мобилизацию.

Ясперсов завет был сполна принят эпохой. Мы

продолжаем жить в атмосфере, где пространство

циркуляции смыслов сегрегировано от пространства осуществления власти. Где бессильны, а бессмысленны. И где, следовательно,

и то, и другое должно писаться в кавычках. Отсутствие состоятельной традиции в политической сфере - лишь один из

симптомов той современной политической культуры, которая отделяет от и тем самым, по тенденции, сужает пространство, где могли бы существовать влиятельные формы философского выражения актуальности.

110

Надо отдавать себе отчет в том, чем были бы эти

формы, если бы они были. Я полагаю - не чем

иным, как питательной средой политического радикализма. Интеллектуальный дискурс, как таковой, просто не может схватывать политику иначе,

чем в аспекте ее мировоззренческих предпосылок,

то есть в аспекте ее тотальности. Но это и есть радикализм (кажется, Лукач определял революционность как целостность в отношении ко всякому

опыту жизни...)! Впрочем, разве нельзя сказать,

что политика тотальна на самом деле, а не только в

опыте радикалов?.. По существу, это просто социологический факт. Бесполезно оспаривать Мангейма, когда он пишет: ; . Но в таком случае, как возможна иная политика помимо радикальной?..

Боюсь, что ответ слишком очевиден. Если всякая частная политическая позиция имеет целостные мировоззренческие проекции, единственная

возможность не быть радикалом для политика состоит в том, чтобы не продумывать всех предпосылок и не делать всех выводов. То есть политику следует воздерживаться от мысли. Соответственно,

интеллектуалу следует воздерживаться от позиции. И тогда можно быть спокойным насчет того,

что и не оформят никакого целостного опыта. Психическим субстратом этой взаимной воздержанности иногда служат, конечно, совсем банальные вещи: с одной стороны, тупость, с другой - болезненная чувствительность кожи. Однако в обоих случаях воздержанность может носить и принципиальный характер, характер принципа.

типаж узнаваем: культивирует

свою импотенцию, дабы предохранять политику от

нежелательных духовных беременностей. Что же

касается ответной воздержанности (со стороны

), то ее залогом служит умонастроение,

описанное тем же Мангеймом: , стремящийся .

Понятно, что по мере мировой

атмосферы бюрократическая концепция политики оставляет (себе и нам) все меньше шансов на

выживание: когнитивная сложность среды и ее

экзистенциальная плотность синхронно возрастают и становятся в какой-то момент таковы, что ситуация уже не может быть освоена иначе, чем

средствами идеологии. Но дело даже не в том, что

стереотипы или

будут ... Пока не вступает в права (а возможно и после того), каждый все равно вынужден выбирать за себя. И выбор сводится в последнем счете к тому, видеть ли в политике область обеспечения условий

жизни или область вершения ее смыслов. , подменивший собой политика, с одной стороны, и , взятый как ходячая двусмысленность, с другой, едины в том, чтобы предпочесть первое. Их гармоническому симбиозу мы

обязаны той системой взаимного отчуждения и , которая производит эффект нищеты того и другого.

Эта система кажется прочной и подчас убийственно безразличной, даже к собственным срывам.

Но, повторяю, чтобы преодолеть ее сопротивление, политику достаточно мыслить; а интеллектуалу - мыслить ангажированно.