Антропологический аргумент

(Милорад Павич

).

Трудно сказать, поняла ли она в самом деле. Но ясно, что смерть, исполненная как идеальный коммуникативный акт, никогда еще не достигала такой

полноты, как в этот памятный вторник.

Разумеется, правы те, кто повторяет: . Но

что это значит: ? Мощь символических порядков существования всегда состояла именно в том, что их невозможно взять и взо

82

рвать. Взорванные памятники остаются в душе и восстанавливаются; убитые лидеры обретают в

гибели доселе недостижимую для них мощь; сожженные книги стреляют в висок авторам своих

пожарищ. Вопреки этому, во вторник взорваны не

материальные носители символов, но собственно

символы. Вместе со скрепами Всемирного торгового центра содрогнулись скрепы того пространства,

которое он олицетворял.

Западная печать уже изобилует осторожными,

но показательными формулировками: . С другой стороны, хватает и реляций иного плана, заявляющих о том, что . Разумеется,

можно спорить, выстоят ли институты мировой

экономики в случае

или рухнут. Но можно считать почти состоявшимся фактом, что эпоха безраздельного идеологического господства денег приходит к своему завершению. означает господство денег как формы мышления. Даже те, кто продолжит говорить о незыблемости этого господства,

ничего не вольны сделать с картиной того, как берет над реванш, взрывая для начала его мировой

Олимп. Что же до Пентагона, он, надо думать, был

взорван попутно: как и всякий ночной сторож...

Собственно, презумпцией Олимпа является его

недостижимость. Но мало сказать, что взорван

пьедестал денег, их символическое возвышение

над сущим. Поставлены под вопрос некие основы

идеологии раскрепощенной экономики, мыслимой как causa sui. Существенной предпосылкой

этого мышления является всеобщая вера в , где действие базовых правовых норм неявно приравнено к действию физических законов, где человек уже не может отделить

себя от своих технических протезов, где разум

83

ный эгоизм подсказывает, что выгодней торговать, а не грабить, где жизнь важнее доблести и

где обо всем можно ...

Эту жизненную формулу я бы, со своей стороны, назвал онтологической беспечностью. Глубочайший водораздел,

пролегающий между разными стилями мироощущения, определяется нашим отношением к чрезвычайной ситуации. Наш человеческий тип зависит от того, видим ли мы в ней чудовищное недоразумение, нечто-что-у-всякого-нормального-человека-не-укладывается-в-голове, или же - заветную, принудительную истину сущего.

Трудно удержаться от наблюдения: в эпицентре гибели homo oeconomicus находился именно

некий диаметрально противоположный человеческий тип. Пытаясь нащупать пугающие очертания

этого типа, пресса заговорила о чудовищном альянсе безукоризненного технического расчета с

мистической энергией фанатизма. На миг (всего

лишь на миг, ибо он тут же поспешит отвернуться)

обыватель увидел лицо своего могильщика, которым оказался, по обыкновению,

, но - в данном случае нет никакой возможности отрицать это - варвар весьма образованный. То есть приобретший технические навыки ориентирования в цивилизации, но не приобретший (конвенциональных) внутренних ограничений, которые с ними связаны. , подобная мысль способна стать подлинным кошмаром для нормального носителя . И в этом смысле стратегия предстает выигрышной стратегией.

По отношению к должно побеждать - примерно так,

как в свое время побеждали Китай, чья пальма первенства в изобретении пороха не переросла в опережающее техническое переоснащение войск по причине внутри

84

цивилизационных этических (или !)

ограничений.

Кстати, понятно, что означают для нас в этой

связи заклинания о принадлежности . Именно: сужение горизонта, ограничение игровых возможностей в соответствии

с конвенциональными правилами их пространства, словом, послание о том, что мы внутренне не

опасны. Ибо как

раз и определен своей уверенностью, что существуют для гражданских перевозок; ножи

для резки картона существуют для резки картона;

торговые центры Манхеттена существуют для совершения торговых операций; человек существует для счастья.

на самом деле так.

* * *

Поистине, вызов манхэттенской драмы не столько

в том, что ее авторы и герои атаковали твердыню

цивилизации, сколько в том, что они атаковали ее

фанерные перегородки. И сделали это с художественной мощью, недоступной идеологам модернистского искусства, которые - ведь это не секрет всегда грезили деконструкцией конвенциональных

форм повседневности и замирали от удовольствия

всякий раз, когда им удавалось хоть полунамеком

, что твердая почва, на которой он стоит , есть лишь подвижный фрагмент большого калейдоскопа мировых

декораций. И встряхнуть его может каждый: - сказали бы читатели экзистенциалистской прозы. Ведь ширмы, которыми

обставлен горизонт обывателя (негласные правила, которые молчаливо принимает за его автономно действующие ) они по праву сочтут фигурами отчужденного состояния, намекнув, что если жизнь себя и для себя законы,

85

то лишь затем, чтобы избежать , принадлежащей ее сути.

Сколько-нибудь серьезное этих фанерных перегородок, образующих комфортный

каркас , было бы в самом деле

чревато колоссальным повышением фона тревожности, при котором

перестает быть пользователем и поневоле становится участником ежедневной войны или опасной

экспедиции на пересеченной местности, где . Представить себе подобное было бы, конечно, форменным гротеском во вкусе Дали - последовательного апологета паранойи. Но то, что

выглядит гротеском в повседневном пространстве, разве не должно быть нормой в историческом?

Историческое сознание не менее, чем обыденное, тяготеет окружить себя фигурами комфорта,

к каковым относится опредмечивание , эволюционизм, прогрессизм, , словом, любой теоретический фетиш,

способный поддерживать в участнике исторического процесса безотчетное убеждение, что он находится в , что не все и не всегда возможно и, следовательно (это следование

имеет уже чисто психологический смысл, но тем

оно и важнее), возможно лишь то, к чему мы относительно готовы.

одноколейной истории, уподобляемой , , а также и

(фигуры более изощренные, но все так же

содержащие линию). Всем линеарным образам истории Ницше противопоставил образ истории как

, смысл которого недвусмысленно комментирует Ален де Бенуа: .

Не правда ли, экстремистский тезис... Ведь в

сущности, что такое экстремизм? Это экзальтация

86

личностного начала истории. Это апофеоз философии свободы.

Наступившая эпоха

войн иллюстрирует метафизическую полемику

и с новой драматической ясностью. стала поистине планетарной. Одни все так же убеждены в непреложности законов исторического развития и

траекторий прогресса. - спрашивают у них, и они отвечают: Для других глобализации является лишь вводящим в

заблуждение иносказанием - псевдонимом некой чуждой воли, которой они готовы противопоставить свою собственную. Одни подчеркнуто посредственны, другие подспудно героизированы.

Однако толковать эту коллизию как схватку

и будет не совсем точно. Принципиальный момент: воля не может сокрушить закономерные связи, а может сокрушить только волю. - неудачная

метафора: чтобы действительно обстоятельства, нужно переопределить их в волюнтаристских терминах.

Бессмысленно воевать с законами, на которых

основана экспансия западного глобализма, и бессмысленно отрицать, что они, так или иначе, существуют. Но все социальные законы - и даже физические - имеют лишь ограниченные диапазоны

действия и уместны лишь внутри неких пороговых

величин. В случае физики предпосылочны - их значения произвольны, то есть не выводимы ни из каких

законов, и будь они иными, облик мира также был

бы иным. В случае же общества эти пороговые величины можно мыслить антропологически. То есть

формулы социальных законов заданы внутри известных антропологических разметок, опосредованы фоновыми гипотезами о поведении человека. Гипотезы могут быть оформле

87

ны метафизически или экспериментально.

поведение . Игнорируя эту

сложность, мы рисковали бы считать, скажем, классической политэкономии вечными и

всеобщими, тогда как ясно, что они неявно обставлены массой своеобразных антропологических

предпосылок (которые Зомбарт обобщил в образе

). Одним словом, - эти слова Шпенглера в полной мере

относятся и к истинам .

В поисках более строгих и универсальных подходов можно, конечно, апеллировать к характеристикам человека как биологического вида. То есть не

к антропологии, а к этологии. Спорить с этологией

тоже никакого резона нет, но и ее будут

иметь применительно к обществу лишь заведомо

ограниченный смысл. У нас нет достаточных оснований отождествить эти две вещи: и

. Скорее, есть основания согласиться с Гегелем, для которого человек есть существо, отрицающее собственную природную данность

в процессе труда и борьбы; или с Геленом, дающим

сущностную характеристику человека как , определяемого в большей

степени травматическим опытом , чем биологической специализацией.

Собственно, в этом и есть решающая черта человека как и его мира как :

обращаясь к своей окружающей среде, он всякий

раз может .

* * *

И здесь мы возвращаемся к фигуре нового террориста. Этот абсолютный враг Pax Americana вовсе

не стремится сокрушать те формальные атрибуты

88

глобализации, на которые ссылаются . Он их просто использует, будь то средства

коммуникации, демократические свободы или

международный валютный рынок. И тем более, он

не намерен опровергать .

С его стороны, речь идет о том, чтобы орудиями

боли прощупать их антропологическую почву,

превзойти тот диапазон, внутри которого эти законы - законны. Воля может сокрушить только

волю. убежден, что в сердцевине отчужденной вселенной глобализма, хотя она и говорит с нами языком объективности, заложен определенный личностный тип, то есть определенный квант воли - который, по видимости, слишком слаб, чтобы внушать уважение...

Великие европейские пессимисты уже достаточно сказали о той роковой диалектике , которая методично углубляет противоречие

между ничтожеством современного человека и

техническим могуществом его мира. Масштабные

опыты политического радикализма в XX веке были

отчасти реакцией на это противоречие и попыткой

предъявить антропологический тип, соразмерный

новым возможностям технического господства.

Здесь можно говорить как о политических, так и об

интеллектуальных опытах. В этом плане тема

более чем симптоматична: видя,

что прогрессирующее движение техники является

также прогрессирующим нивелированием человека, Ницше делает вывод о необходимости встречного движения, опорой которого оказывается

. Но встречное движение, как мы

понимаем, не состоялось. Производимый раскрепощенной техникой эффект антропологического

нивелирования достиг точки минимума, и в права

владения миром вступил, вместо ,

пресловутый .

И это чревато своеобразным парадоксом... Раз

уж политический экстремизм уверен, что всякий

мир лежит на плечах своих атлантов, представьте

себе ту смешанную с недоумением ненависть, ко

89

торую он должен питать теперь, видя, что самый

грандиозный и претенциозный из всех миров лежит на тщедушных плечах карликов. Ведь такое

не должно быть возможно!

Вот именно - и значит, это не мир, а мыльный

пузырь, который надо проткнуть. Острие глобального террора направлено не столько против абсолютного экономико-технического могущества , сколько против его абсолютного антропологического ничтожества. Кажется, именно об этом говорит Бодрийяр: Новый терроризм - это выраженный в

предельной форме антропологический аргумент.

Я выбираю свободу*

В какой-то момент стало казаться, что в словах Буша про удар, нанесенный по свободе, есть доля

правды. Градус истеричной цензуры мысли, пожалуй, давно уже не подскакивал так высоко. Плотность риторических клише на квадратный сантиметр мозга давно не рождала столь густого удушья. Мысль едва не задохнулась в объятьях новоявленной диктатуры совести. Проявлять сдержанность неприлично, . На всех прочих уровнях

остается, очевидно, не рассуждать, а только отвешивать оплеухи и пускать сопли.

К несчастью, этот бенефис плакальщиц и моралистов грешит не только против вкуса. С каждым

*Опубликовано: Русский журнал (www.russ.ru), 20 сентября 2001 г.

90

их новым стоном прорабы однополярного мира

кладут еще один кирпичик в стены своего концлагеря. Он будет построен из вас, сострадательные,

из вас, всечеловеки. Не поймите превратно.

- это не то пространство, где принято , где дело решает сильнейший и где воздух уже дышит напалмом. Такое

пространство я бы скорее назвал открытым - это

мир брутальной свободы, это мир свободы вообще

(разве не всякая свобода брутальна?..). Словом,

этот мир нам не светит. Открытое преобладание

силы - всего лишь господство факта. Нет никакой возможности даже назвать его несправедливым. Ибо - это оценка морального требования, заключенного в иерархии. В иерархиях силы (и в том числе богатства) как таковых не заключено этого требования. - функция претенциозности. Вы, конечно, замечали: плохое кино становится действительно плохим в той мере, в какой ко всем своим

чертам оно плюсует довесок претензии и пафос

вселенской правоты. Америка - это действительно плохое кино. Хорошо бы сказать: не хочешь - не смотри. Но ее мир становится все более

принудительным. Так что - повторяю - это уже

не только вопрос вкуса.

Я не буду говорить, как этот новый мир . Достаточно понять, до какой степени он - чужой. И именно здесь не должно быть ни малейших

сомнений и ни малейшей лазейки для самообмана.

Одним из уроков американских взрывов стало,

как мы помним, осознание того, что . Здесь можно ставить акцент на последнем

слове - и тогда тезис будет сведен к идее парадоксальной свободы субъективного участия. Сделав

же акцент на первом слове, мы получим признание того, что субъективно конструируются не отдельные ситуации, мизансцены, ландшафты, но собственно мир. Создание мира, в секулярном

смысле, - это его разметка. Так представьте себе

некоего секулярного Демиурга, который вдруг

91

добро и зло, небо и землю, и всех, кто летает в небе, и всех, кто пресмыкается по земле и затем, грозно озираясь вокруг, обращается к

каждому: вы по ту или по эту сторону моего мира?

Если вы не хотите занять надлежащее место в

разметке, то должны помнить, что - хаос: , беспросветная тьма

со всеми вытекающими последствиями. Если же

вы согласны - что ж, молитесь Демиургу и попросите его, чтобы он не создал вас чем-нибудь пресмыкающимся.

В эти дни карательных приготовлений вопрос

обращен ко всем. Если перевести его из плана в более рутинный, то можно

сказать, что это вопрос о суверенитете. Карл

Шмитт неоспоримо прав, когда определяет суверенитет через свободу принимать . Сейчас Америка принимает такое решение,

принимает абсолютно волюнтаристически. Никто

не отказывает ей в этом праве: суверенная страна... (Суверенитет и есть, в некотором роде, право

на волюнтаризм.) Но мы тоже принимаем решение, ибо это полностью зависит от нас: будет ли

назначаемый Америкой враг ныне и присно врагом ? Будет ли она

принимать решение о враге за всех? Будет ли ее

суверенитет - глобальным?

И не надо плоских возражений: мол, международный терроризм на самом деле является врагом

всего цивилизованно мира! Понятно ведь, что

- это не враг, а идеальный тип, который используется как некий мандат на назначение врага. Это не константа, а переменная, которая будет свободно менять значения,

пробегая по множеству потенциальных противников США. В рамках любой реальной антитеррористической коалиции государств лишь американские определения субъектов терроризма будут обладать глобальной легитимностью.

Заметьте, уже сейчас, воюя в Чечне, мы в собственных глазах оправдываем себя тем, что сра

92

жаемся там с врагом. То есть - и с врагом Америки! С ее стороны соответствующих заверений еще не последовало, но боюсь, что даже

ее небольшая доброжелательная отмашка будет

воспринята здесь как источник высшей легитимности и абсолютного смысла.

Увы. Неужели мы не способны даже мыслить

суверенно?..

И здесь я возвращаюсь к вам, сострадательные.

Неврастеники вселенской отзывчивости, вселенского страха, вселенской неразделенной любви.

Ведь это шанс, о котором вы всегда мечтали: в

вступить в легионы ! Эти слова (о ...) принадлежат уже цитированному мной теологу (Дж. Буш младший), и

хотя риторика не нова, на этот раз она, судя по

всему, призвана маркировать давно назревающий

переход: окончательный переход от международного права к моральному.

Возникающие на глазах глобальные институты морального права, собственно, и являются институтами глобального суверенитета. На них зиждется механизм, благодаря которому враги Америки становятся . Возьмите, к

примеру, институт справедливого возмездия. Его

ключевая черта - чудовищное тождество акта

насилия и акта суда под сенью вселенской морали. Это поистине парадоксальное тождество, основанное на одновременном отрицании и суда, и

насилия. То есть на одновременном отрицании политического и правового сознания. Взятые по отдельности оба типа отношений по-своему сбалансированы. Политическое отношение (война) во

всех случаях содержит в себе существенную симметрию: враги статуарно равны - независимо от

силовых потенциалов. Правовое отношение содержит в себе существенные процедурные гарантии, уравновешивая асимметрию обвинителей и

обвиняемых властью безличной логики фактов.

Моральное отношение по модели напрочь исключает и то, и другое. Оно

93

покоится на абсолютной асимметрии, и статус

жертвы даже не может быть проговорен. Это беспрецедентная и оскорбительная форма господства.

Сейчас говорят, что почвой глобального терроризма являются неравенство, бедность, обида

(, как выразился политолог Марков). Эти гипотезы к лицу малодушным. Неужели

не ясно, что субстанцией глобального терроризма

является именно оскорбление, оскорбительность

нового мирового господства?

- кажется, один из

фундаментальных институтов библейской морали. И между прочим, именно Ветхий завет дает

ключ к пониманию того, что имеется в виду под

словом . Вспомните ,

где точки над i расставлены с парадигматической

мощью. Справедливо не то, что может быть удостоверено посредством общезначимых и критериев (, к примеру). Не то, что основано на принятых нормах

(, может быть, глобальный кодекс борца с терроризмом...). Справедливо - то,

чего возжелал . И дальше полный

список угроз.

Вероятно, все-таки правы те, кто говорят, что

эта повисшая в воздухе война - религиозная с

обеих сторон. Нет, разумеется, я имею в виду не

войну христианства (или, скажем, иудаизма) с исламом... Просто ислам как особо чувствительная в

вопросе единобожия религия (или просто как еще живая) реагирует наиболее болезненно на демиургическую амбицию США и вообще на этот

выверт американского бессознательного, склонного к отождествлению с ветхозаветным Богом.

Невозможно игнорировать эту общность стиля:

самовлюбленная напыщенность, безвкусная морализация вкупе с праведной жестокостью, суверенно карающая длань...

94

* * *

Перед бурей, как всегда, затишье. Каждый понимает, что в эти дни интенсивность кабинетной политики максимальна. Власть думает и выбирает. В

этом есть даже некая новизна давно забытого чувства. Тот самый вкус. Вкус решения. Неожиданным образом, Россия, которая в последнее время

привыкла действовать в режиме диктатуры обстоятельств, оказалась так свободна в своем выборе.

Сейчас мы ощущаем эту свободу, и в этом заключен, несомненно, глубокий смысл. Согласимся ли

мы войти в чужую войну, чужой суверенитет, чужой мир? - Такие решения всегда свободны, поскольку они суть - решения о свободе.

Между прочим, это бросает свет и на природу

всякого рабства. На самом деле, оно добровольно.

Слова и вещи*

Такие явления, как израильский демарш Миронова, невозможно списать на глупость. Поскольку ясно, что

речь о глупости тщательно выверенной и, главное,

коллективной. Здесь можно строить массу догадок

о роли простоватого спикера СФ в закулисной

комбинаторике Кремля. Но я оставляю эту тему

лицам более осведомленным. Вокруг вообще

очень много людей, норовящих заглянуть

, рассчитывая обнаружить там , и слишком мало внимательных взглядов на

, где все зачастую . Разве

не звучало в последнее время из всех углов, что

нельзя делать различий между , а

надо всех мочить поровну? Сказать больше, этот

истасканный незамысловатый мотивчик стал поистине строевой песней нашей элиты. Так не потому ли все вдруг набросились на Миронова, что

его поведение является не столько эксцессом,

*Опубликовано: Русский журнал (www.russ.ru), 16 марта 2002 г.

95

сколько симптомом новой российской политкорректности? Некоторые из ее идеологов были достаточно искренни, чтобы солидаризоваться с героем и увидеть в - . Это комментарий Леонтьева. Вообще, если признать, что Россия, в самом деле, - то кто,

спрашивается, ее до такой степени ослепил?

Здесь можно ожидать, что я вот-вот поспешу

вульгарно надругаться над зарождающейся российской политкорректностью и начну говорить,

что, наряду с разного рода , существуют, пусть отчаянные, но хорошие палестинские взрывники, которые борются за выполнение резолюций ООН на . Мы регулярно слышим

что-нибудь в таком роде от самих палестинцев

или от европейцев, сострадающих ущемленным

арабам, вайнахам etc. Для того же Леонтьева эти

левачествующие европейцы стали излюбленной

мишенью, что само по себе понятно: их строго выборочный морализм должен быть по достоинству

оценен. Но по мне куда интересней претензия на

самого Леонтьева, который критикует отнюдь не левый морализм в политике, а именно его избирательность и идет в контратаку с той

же, вырванной из рук соперника , предлагая считать всех

или одинаково (это

говорится из соображений лукавства), или одинаково . Рассуждение, что и говорить, вполне в духе реплики Тургенева, адресованной

г-же Виардо: . И ровно по той же

причине - только один враг: . Между тем, если уж говорить о правом мировоззрении

в политике, то применительно к вопросу о терроризме и любому другому вопросу оно означало

96

бы: не занимать никаких общих позиций, а занимать в каждом случае только свои. Именно этот

такт ангажированности, это искусство предвзятости являются единственно возможной почвой

пресловутого и именно они стоят

за классической дипломатией, которая становится все более невозможной по мере того, как сановные моралисты равняют внешнюю политику

по фронту борьбы со злом.

Дело серьезно усугубляется тем, что сам фронт невидимый. В этом смысле, нынешнее совсем не похоже на новомодную киносказку о

. Толкиеновское пространство устроено, по-существу, манихейски, на началах онтологического равноправия и . С совсем не то: он больше напоминает августинианское зло, которое ни в коей мере не является

самостоятельным полюсом, а проникает в бытия, заполняет лакуны , существует

на правах его недостачи. Эту теологию очень легко

проследить в современном мире, где очагами Зла самым последовательным образом объявляются темные углы и ложбины, не отмеченные прямым присутствием США. Соответственно, основной формой

изгнания бесов в космологическом масштабе является сам акт размещения американских контингентов в затемненных мировых точках, невзирая на

юрисдикции.

На заре Нового времени называли тех, кто тактически лавировал между религиозных лагерей, сохраняя относительный нейтралитет. По существу, именно их идеологом выступил Макиавелли. Этот отставной царедворец всегда будет прочитан не до конца, если упускать из

виду идеологическую изнанку его технологической мысли. С точки зрения содержания, он просто

описал некий инвентарь власти, известный, по

большому счету, и без него. Революционной была

лишь сама откровенность письма. Эта непритязательно-деловитая морально-религиозная индифферентность должна была звучать вызывающе по

97

отношению к теологическим стратегиям господства. И именно она, в большей степени, чем заключительные патриотические тирады ,

сделала Макиавелли идеологом национального государства, чье выживание на перекрестках властных амбиций католичества и реформации, напрямую зависело от раскрепощения а-религиозного,

а-морального политического языка.

Если угодно выводов, то теперь самое время подумать о реанимации макиавеллизма как стиля

российской власти в ответ на удушливое лицемерие религиозной экспансии. Это потребовало бы

довольно строгой языковой евгеники, то есть тоже

своего рода политкорректности. Для начала предлагаю изъять из употребления слово

как опасное, обскурантистское религиозное клише. Представьте: если наши политики окажутся

перед необходимостью подбирать слова в тех самых местах, которые на сегодняшний момент они

затыкают этим кляпом, этим симулякром, этой

бессмысленной красной тряпкой, - то, быть может, они пробудятся к мысли, приблизятся к сути

дела, научатся различать сущности и разбирать

контексты? Наконец, многое просто вернется на

свои места: и , и вновь окажутся в своих естественных ареалах, перестав быть

подвижными элементами заскрипевшего в умелых руках космического .

А если серьезно, политик должен просто остерегаться слов, которые заранее содержат в себе

решения. Тем более, чужие решения.

Слякоть*

Сам факт, что российская внешняя политика вновь

обратилась к публике голосом Сергея Иванова,

следует признать показательным. После памятного

расхождения на тему американских баз в Средней

*Опубликовано: Русский журнал (www.russ.ru), 8 февраля 2002 г.

98

Азии^ министр обороны, кажется, воздерживался

от собственных внешнеполитических заявлений.

И если после паузы его речь возобновилась на прерванном месте, то не потому ли, что, причудливо

покружив, наша внешняя политика сама вернулась к тому, на чем он закончил. Вернулась - но,

разумеется, с потерянными очками. Дело доходит

до смешного, когда официальные лица вынуждены

махать кулаком после несостоявшейся драки Среднюю Азию или базу в Лурдесе.

В унисон с однофамильцем, с другого конца

света, выступил и министр иностранных дел: тоже

протестовал против . Знакомый мотив. В течение последних лет критика

стала контрапунктом российской дипломатии, и ее возобновление всякий

раз служит знаком известного оздоровления отношений и нашего возвращения к норме. Однако,

увы, следует видеть, как много болезненности в

самой этой норме. С одной стороны, риторика разоблачения говорит о сохранившейся здоровой способности замечать за

общими словами раздельные интересы. Но с другой стороны, эта риторика замутняет жизненно

важную для нас ясность: ясность относительно того, что никаких стандартов в политике

быть не может и не должно.

Смысловая стратегия российского МИДа наводит на мысль о левых , которые

порицают официальный глобализм лишь за то, что

его приверженность глобальным ценностям недостаточно последовательна (если сравнить декларативные тексты этих параллельных форумов - в

Нью-Йорке и в Бразилии, - то единственное уловимое в них различие будет стилистическим). Об этом

предупреждал Валлерстайн, иронизируя над сорат

^Напомню: вскоре после жесткого заявления министра обороны о том,

что он не видит даже гипотетической возможности размещения американских контингентов на территории стран СНГ, состоялось известное решение президента, сводившееся к обратному.

99

никами по культурной борьбе. Допустим, - говорит он, - мы поднимаем на щит некие культурные

ценности, которые вытесняются универсализирующим процессом, исходящим из центров мировой

силы. Но затем, как по команде, мы начинаем . Словом, . Точно так же,

критикуя принятый Соединенными Штатами универсальный стандарт за то, что он применяется недостаточно универсально, российская дипломатия

легитимирует его. Но главное, она косвенно признает монополию США на практическую интерпретацию универсального стандарта. При всей сопутствующей , критика является извращенной формой признания глобального суверенитета и парадоксальной

гримасой колониальной зависимости.

К несчастью, это не только логическое следствие, вытекающее из самой структуры мидовской

критики, но и эмпирический факт ее применения

на протяжении последних лет. Еще некоторое время назад смысловой осью в конструкции глобальной гегемонии служила тема защиты. После 11-го сентября ось сместилась, и механика осуществляемого США перестроилась под антитеррористические сюжеты. В обоих случаях Россия не упускала

случая указать США на политическую непоследовательность в применении заявленного стандарта

и положить им на стол свой список обвиняемых,

будь то Прибалтика в вопросе или Грузия в вопросе пособничества . Но как бы

громко и жестко ни звучали эти заявления, все они

имели целью - . Москва взывала к справедливости и требовала верховных энциклик, вместо того,

чтобы заняться суверенной, избирательной интер

100

претацией глобального в зонах своих

ближайших интересов. Если уж говорить, что идущие извне импульсы легче присвоить чем переломить, скажем честно: их присвоение могло бы быть только таким.

И если мы по сей день так и не решились реально усилить свое присутствие в СНГ за счет активной , то не оттого, что не хватило ресурсов. Скорее, не хватило духа глобальный стандарт

международной правозащиты. Точно так же обстоит дело и с стандартом.

Поистине тестовым был тот момент, когда Путин,

безоговорочно признав легитимное право США на

антитеррористическую интервенцию, назвал заваруху в Кондорском ущелье

Грузии ().

Лучший момент для того, чтобы отстроить свой суверенитет в мире глобализированных стандартов, было трудно себе представить. Москва заговорила с Бушем на общем антитеррористическом

языке. Так почему бы ей не превратить этот язык

мирового суверенитета США в язык российского

суверенитета на постсоветском пространстве?

И ведь нельзя сказать, что в силу новой геополитической скромности Кремль уже не стремится

к контролю над СНГ. Он стремится. И продолжает

намекать на взрывоопасные зоны пособничества

террористам где-то к югу от своих границ. Может

быть, Кремль хочет, чтобы еще один иностранный

контингент обеспечил безопасность еще одной

южной зоны? Или, по старой московской привычке, надеется сам получить ханский ярлык, значок

жандарма малой Евразии? Это уже не важно. Развитие событий не оставляет сомнений в том, что

Вашингтон не выдал России легитимный мандат

на ее собственную миссию, и выгодный вассалитет не состоялся.

Туман рассеялся, наступает ясность антициклона. Комментаторы американо-российских отно

101

шений наперебой сообщают о . С

нетерпением ждем того же от синоптиков! Москва устала от оттепелей. Предательская слякоть в

середине зимы сродни постсентябрьскому разжижению мозгов. Прав Гераклит. Душа должна быть

сухой. И снег должен хрустеть под ногами.

Общество жертв*

Стаи политических голубей, норовящих выпорхнуть в распахнутое террористами информационное окно, как выясняется, всегда наготове. Всегда

на страже премудрые пескари и наследники гуманистических традиций, которым привычно говорить о войне как о срыве . Теперь, когда окно захлопнуто, на подъеме иная стилистика истолкований - с вариациями

на тему и

без религии и национальности. Таков неврастенический маятник нашей политической лексики. Диапазон, в котором самые крайние значения, самые

антагонистические смысловые фигуры обслуживают, в конечном счете, одну и ту же потребность

ускользнуть от вызова: попытку косвенно оправдать либо морально дискредитировать врага вместо того, чтобы социально, идеологически, организационно, экзистенциально опознать его. Ведь если , было бы полезно увидеть противника в лицо, посмотреть ему в глаза или, на худой

конец, в нейтральных терминах, составить его коллективный , не так ли?

Дело даже не в том, что вопросы относительно

движущих сил политического сценария под названием остаются в значительной части

без ответа, а в том, что возможные содержательные

ответы уже заведомо признаны не слишком-то

нужными и существенными - пробелы (возможно, роковые пробелы) в картине боевых диспози

*Текст опубликован в (www.russ.ru), 29 октября 2002 г.

под названием .

102

ций сами собой заполняются посредством эффектных риторических муляжей, крепких эпитетов, фигур агрессивного непонимания, главной из которых - я продолжаю на этом настаивать - служит

сама ритуальная формула .

- если вдуматься,

странная вещь. Представьте, что участники второй мировой, вместо того, чтобы узнавать врага

друг в друге, провозглашают некую священную

борьбу против ночных бомбардировок и танковых

атак, против шпионажа и диверсионных тактик словом, против разрозненного множества

средств войны, словно бы превращенных в ее

раскрепостившихся духов^. Между тем, в нашем

случае тенденция воспринимать как

особенную субстанцию, как самодеятельную демоническую сущность

(разве когда-нибудь он был безопасным?), которая объясняет все его проблемы не хуже, чем

объясняет горение костра, - налицо. И чем больше закрепляется эта тенденция восприятия, тем в большей мере война превращается

из социального отношения - то есть из отношения между группами людей, преследующих взаимно соотнесенные цели - в отношение магическое. Подобный процесс, очевидно, не лишен объективных предпосылок: в своем логическом пределе они позволяют говорить о переходе человече

^Следует сказать, конечно, что и во второй мировой процедура не была риторически чистой. Русские говорили, что воюют с

, немцы, что воюют с ; но ситуация в целом оставалась в классических рамках постольку, поскольку под этими

ярлыковыми они подразумевали просто-напросто друг друга. Если допустить, в чисто аналитических целях, что подобная кодовая

система имеет место также в нашем случае, и термин (с

приставкой ) является в социально-психологическом и даже военно-стратегическом смысле иносказанием для вполне

определенного культурно-территориального стратегического субъекта, то таким субъектом может быть лишь пресловутая . Вариант подобного кодирования я

склонен рассматривать как худший из всех возможных, однако в данном случае исхожу из других семантических подтекстов .

103

ских сообществ из политического состояния которое при всей своей метарациональности является состоянием высшей осмысленности - в состояние постполитическое. Где невозможно социальное различение и , а возможны лишь - материализуемые

и перемежаемые экстатическим втыканием иголок в фотографии тотемических репрезентантов .

Мы имеем большие шансы оказаться в мире (анти)террористического магизма; но, как мне хотелось бы верить, - также большую волю к тому, чтобы никогда в нем не оказаться. Единственный путь,

на котором эта воля может себя обрести, есть путь

сознательной реполитизации вражды (о чем после

11 сентября убедительно говорил Поль Вирилио).

Это значит, что вопреки соблазну истолковывать

как некую самодвижущую универсальную сущность, необходимо в каждом случае

рассматривать террористические проявления как

функцию от конкретных игроков, интересов, идентичностей, идеалов. Необходимо как никогда ясное

контекстуальное мышление, нацеленное на моделирование врага в его конкретности; на воссоздание больших стратегических перспектив - вековых перспектив народов, - в рамках которых всякий терроризм является лишь фактором или игровым эпизодом; на избавление от

дурного автоматизма, с которым сваливаются в одну кучу все террористические проявления во всем

мире лишь на том основании, что они . Этот последний тезис, хотя и противоречит регламенту новейших международных языковых игр, вполне соответствует духу , предлагающей рассматривать социальные действия как функции от смыслов (одинаковые по форме действия различны, поскольку

включены в разные смысловые контексты).

Подходы , конечно, являются методологической условностью, как

и все остальное, но условностью, которая, в отли

104

чие от многих других, позволяет нам заниматься

осознанным воспроизводством себя самих и

структуры мира, в котором мы живем. Социальное отношение (как отношение, основанное на

взаимодействии смысловых установок) может

быть при определенных условиях разрешено социальным образом; магическое отношение может

лишь настигать нас, самовоспроизводясь в бесконечной циклической перспективе. В этом

смысле, риторика , по мере своего врастания в социальную ткань, воспроизводит фундаментальнейшие предпосылки пантеррористического универсума (о нет, совсем не

потому, что потенциальных террористов - вот уж поистине аргумент из арсенала), а лозунг о будущей победе над - оказывается заведомо,

логически ложным. Подчеркну: я здесь совсем не

утверждаю, что идеология

является просто результатом недопонимания, обманом или банальным подлогом, при котором

вместо настоящего врага нам

фикцию вроде . Проблема именно в

том, что эта идеология является симптомом и указывает на определенную реальность: реальность

того внутреннего состояния современных обществ, которое и делает их потенциальным объектом террористической войны. Или, что то же

самое, субъектом антитеррористической.

Когда мы, упорствуя, утверждаем: война ведется не с врагом, использующим террористические

методы (возможно, за недостатком других), а с

, - надо хорошо понимать, что именно это должно значить для нас самих и как именно это нас характеризует. Неужели

не ясно? Мыслить свою ситуацию в категориях

(то есть, этимологически, с

который всегда - лишь твой собственный) значит эталонно воспроизводить себя в качестве жертвы. Плохо защищенной или хорошо защищенной - жертвы. Соответственно, и все об

105

щество, живущее в режиме (анти)террористической войны является разновидностью общества

жертв, где каждый гражданин неявно определен

как потенциальный заложник. И не надо разводить руками: мол, что делать, если это так? Ибо

речь о различных возможностях нашего сознания

и самосознания в ситуации.

Победа над террором, если уж всем угодно о

ней говорить, не может быть понята иначе, нежели как момент самовозобладания. И возможно,

первым шагом, с которого следовало бы начать

путь этой победы, является отказ от стереотипнослезливого образа заложника. От той праведной,

пошлой, никчемной, безграничной снисходительности к самим себе, которая сквозит в ключевом

образе (анти)террористической драмы: образе

. Дело даже не в общефилософских соображениях, согласно которым мы не сможем, не кривя душой, представить

себе хотя бы одного такого, человека. Дело в том, что по сути эта почти

уже паразитическая фигура речи служит своеобразным мандатом на абсолютную безответственность асоциальных масс. Безотчетным символом веры всех тех, кто считает своей священной

привилегией: к

войнам, которые ведет их страна. А также всех

тех, кто, не имея возможности применить эту

привилегию к себе, молча соглашается признать

ее за другими.

(Анти)террористические войны должны быть

поняты как конвульсии обществ отчуждения. И не

в последнюю очередь - отчуждения , посещающего премьеры музыкального антертеймента, от , сгорающих в топке южной войны. Если в произошедшем заключен шанс, то он состоит непременно в

том, чтобы преодолеть эту физически и повсеместно ощущаемую аномию - посредством новых и

выверенных форм общенациональной мобилизации (с опорой на обновленный символический ре

106

сурс президента)^. Можно предположить, что

именно к ней призывают вокруг, восклицая: . Но повторюсь: именно здесь мне слышится

лежащая в сердцевине отчуждения экзистенциальная ложь. Люди, которые понимают, что , или, по меньшей

мере, что соучаствуют в ее деле, принципиально

не могут быть объектом (и субъектом ). Те , что

происходят на настоящих фронтах, называют скорее словом . Как категория восприятия, предпочтительнее. Если хотите,

это момент самоуважения: нас нельзя - нас можно, в худшем случае, всего

лишь взорвать.

Достанет ли каждому сил повторить про

себя эту мантру? Достанет ли всем вместе сил хотя бы для того, чтобы повторить ее хором? Не берусь судить. Собственно, я говорю лишь о том, каким должно быть подлинно правое мироощущение перед лицом Трагедии. Ибо когда

входит в моду, войдя предварительно в саму

жизнь, выясняется, что alarme, как способ мысли и чувства не так-то легко подделать.

Когда все хотят быть , обнаруживается, насколько у многих коротки крылья.

^Лозунгом, этически адекватным ситуации, могло бы стать, например:

. Ибо таковая представляет собой удел

обществ, где война деликатна и избирательна, а эффективно искупается .