ЗВУКОВЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ

То, что звуковой облик слов изменяется с течением времени, естественно, было замечено еще древними, но они, насколько я знаю, не выдвигали теорий относительно разновидностей и при­чин таких изменений.

особенности стремился доказать, подчинены все звуковые пере­ходы, в том числе и спорадические. Для спорадического замещения звуков также остается в силе общее правило, по которому можно ожидать перехода более трудного звука в более легкий, но не об­ратно.

⁷ Если звуковой переход связан, таким образом, с определенным направлением, то в пределах этого направления допустима изве­стная свобода. Сюда относится то, что в европейских языках древнее а представлено то посредством а, то посредством е, a древнее k в греческом обнаруживается в виде и, т, я. По отношению к таким неправильностям также можно обнаружить в более уз­ких пределах определенные закономерности, но встречаются и отдельные исключения, отклонения от правил, неясные случаи, нарушения норм. К такого рода случаям относится, например, то, что в греч. яатдааі — отцам сохранилось а, хотя оно во всех других падежах превратилось в е. По крайней мере часть этих исключений находит объяснение, если вспомнить о двух силах, господствующих в жизни языка: о стремлении к сохранению зву­ков или слогов, имеющих значение, и об аналогии. Относительно первой проблемы Курциус высказывается прежде всего в своих «Замечаниях о значении фонетических законов, в особенности в греческом и латинском языках». В этой статье он утверждает, что звуки и слоги, которые воспринимаются как носители значения, дольше оказывают сопротивление выветриванию, чем другие звуки, и что поэтому при оценке фонетических изменений нельзя упускать из виду значимость звука...

...В этой связи особенно интересно следующее утверждение, содержащееся в названной выше статье. «Для исследования языка наибольшее значение имеют два основных понятия: понятие ана­логии и понятие фонетического закона. Я думаю, что не ошибусь, если скажу, что большая часть различий во мнениях относительно частных вопросов зависит от того, как оценивают различные ис­следователи значение двух этих понятий для жизни языка». Из этого видно, что спор о фонетическом законе и об аналогии наме­чался уже тогда. Далее, можно заметить, как подготавливалась почва для утверждения о том, что фонетические законы не имеют . исключений. Вопрос о том, кто первый высказал это мнение, остается спорным. Утверждали, что Шлейхер был основателем этой теории.

В то время фонетические законы, о которых здесь идет речь, сравнивались с законами природы, которые изучаются физикой. Против этого ошибочного представления в 1880 г. выступили не­зависимо друг от друга Пауль и я. Пауль в своих «Prinzipien» говорил следующее: «Понятие «фонетический закон» нельзя по­нимать в том смысле, в каком мы говорим в физике или химии о законах. Фонетический закон не говорит о том, что должно про­исходить снова и снова при наличии определенных условий об­щего характера; он только констатирует однородность определен­ной группы известных исторических явлений». Сходным образом я говорил в первом издании этого сочинения: «Я не могу согла­ситься с определением фонетических законов как законов природы. Очевидно, что эти исторические явления однородного характера не имеют ничего общего с химическими или физическими зако­нами. Язык слагается из действий людей, и, следовательно, фоне­тические законы относятся не к учению о закономерности явлений природы, а к учению о закономерности человеческих действий,

кажущихся произвольными». Из той же основной мысли исходит в высшей степени полезная работа Г. Шухардта «О фонетических законах», автор которой настойчиво предостерегал против априор­ных теоретических построений. Эта точка зрения находила под­тверждение и во взглядах специалистов по фонетике, среди кото­рых в первую очередь следует назвать Зиверса и Бремера \ Они высказали трезвый взгляд, основанный на наблюдении реальных фактов, согласно которому каждое изменение исходит от неболь­шой группы людей, постепенно распространяется и, наконец, добивается господства. Следуя всем этим идеям, мы в настоящее время представляем себе положение вещей следующим образом. Только небольшое число людей при изменении произношения действует самопроизвольно, большинство же относится к этому подражательно. Однородность в произношении наличествует по­стольку, поскольку внутри данной общности сообщающихся друг с другом людей достигнуто единообразие. Закономерное в этом смысле фонетическое изменение может иметь только такие исклю­чения, которые вызываются действием аналогии.

Если сравнить этот итоговый вывод со взглядами Курциуса, то станет ясным значительный прогресс, основанный на успехах исследований, посвященных отдельным вопросам. От принятия спорадического развития звуков отказались потому, что вместо труднообъяснимого расщепления звука а и гуттурального смыч­ного установлено первоначальное многообразие вокализма и рядов гуттуральных и многие отдельные отклонения от нормы нашли свое объяснение; например, а в патдаоь объясняется из плавного слогообразующего. Вместе с тем обнаруживается, что мы продвинулись вперед и в принципиальных вопросах, так как мы научились понимать то, что язык — это не организм, а обще­ственное установление, которое основано на бесчисленных дей­ствиях людей, объединенных в один народ. Но в другом отноше­нии итог на первый взгляд кажется менее благоприятным. Отри­цательный ответ должен быть дан на особенно привлекательный для дилетанта вопрос о том, доказано ли отсутствие исключений из фонетических законов на фактическом материале по отношению к какому-нибудь одному языку. Ничего другого нельзя ожидать по отношению к историческим законам. Их применимость ко всем случаям не может быть доказана опытом; следует ограничиться собиранием доказательств, оставляя не поддающийся объяснению материал для будущего исследования. Но на основании единич­ных необъясненных случаев нельзя делать вывод о недей­ствительности всего закона в целом. Конечно, дело обстояло бы иначе, если бы существовали целые группы явлений, которые

можно было бы объяснить только как исключения. Турнейзен приводит в качестве таких групп явлений следующие две группы. В различных языках существуют слова, подверженные особым из­менениям звуков (так называемому ослаблению), например союзы и вспомогательные глаголы, а также группы слов, например при­ветственные формулы, которые произносятся небрежно. О другой группе слов, а именно о группе непривычных для нас названий, он говорит: «Если изучить во всех диалектах языка названия животных, менее тесно связанных с людьми, чем домашние жи­вотные, то обнаружится такой почти бесконечный ряд разнооб­разных вариаций, что можно прийти в отчаяние, пытаясь подвести их все поД какой-либо разряд обычных фонетических изменений. Обозначения этих животных, которые редко привлекают к себе внимание людей, за исключением любителей природы и представи­телей определенных профессий (и, прибавлю от себя, не имеют этимологических связей), очевидно, не запечатлеваются отчетливо в памяти и поэтому должны претерпевать всевозможные индиви­дуальные изменения». Эти наблюдения, несомненно, правильны, но нет необходимости безоговорочно называть эти группы слов исключениями. Можно ограничиться выделением их из данной области исследования, которая охватывает привычный для го­ворящего языковой материал, воспроизводимый с обычной тща­тельностью и отчетливостью. Это та область, где в определенных границах во времени и в пространстве мы должны ожидать еди­нообразия в произношении, особенно в изменении произношения. ' При этом, естественно, предполагается, что объединяемые нами ⁴ случаи действительно однотипны, не отличаются, например, друг от друга в отношении места ударения или соседних звуков.

То, что в указанной выше области произношение с течением времени изменяется, представляет собой удивительное явление. Немецким числительным zwei — два и drei — три соответствуют готские twai и threis. Почему эти числительные в немецком языке не остались такими же? Дает ли изменение t в z какое-либо пре­имущество для общения или же г красивее, чем t? И почему г со­хранилось, тогда как th перешло в d? Наука дает на эти вопросы не очень удовлетворительный ответ. Курциус, как уже говори­лось, вид§л главную причину всех изменений в удобстве. Эта мысль кажется настолько очевидной, что она приходит в голову каждому дилетанту. Тем не менее при внимательном изучении этого вопроса возникают затруднения. Если (как нужно допустить согласно указанному предположению) в последовательном ряду поколений обнаруживается продвижение ко все большему удоб­ству, то, восходя в обратном направлении к более древнему вре­мени, мы должны были бы встречаться со все более неудобным произношением и были бы вынуждены прийти к заключению, что наши самые отдаленные предки сделали свой язык удивительно неудобным для себя. Конечно, можно избежать этого вывода, если принять, что понятие удобства имеет силу только для одного

поколения, вследствие чего, например, одному поколению, может быть, удобно изменить ei и аи в Ї и и, тогда как другому поколению удобно допустить переход Ї и й обратно в ei и аи (как это действи­тельно произошло в немецком языке). Но в этом случае понятие удобства лишается своего положительного содержания и превра­щается просто в констатацию того факта, что слова произносятся то так, то иначе. Если стремиться вложить в слово «удобство» положительное содержание, то его можно понимать только в смысле экономии труда, как это делал Георг Курциус, видевший облегчение произношения в передвижении места артикуляции от более заднего к более переднему. Этому передвижению места артикуляции в полости рта особое значение придавал Бодуэн де Куртене, усматривавший в данном явлении очеловечивание языка. Однако сколь бы привлекательным ни казался принцип экономии труда, все же нужно отметить, что облегчению труда противо­стоит его увеличение, которое имеет место, когда, например, слабый согласный (lenis) превращается в сильный (fortis) или смычный звук превращается в удвоенный спирант..,

...Помимо стремления к удобству, приводились еще и другие причины общего характера. Так, предполагалось, что, поселив­шись в стране с другим строением почвы, народдолжен изменить работу мускулов, производимую при говорении, и при этом дол­жен изменить произношение звуков речи. Изменение звуков объ­яснялось также тем, что якобы произошло ускорение потока слов. Я не буду здесь рассматривать эти вопросы, изучавшиеся в пре­дыдущем издании. Ограничусь сейчас упоминанием двух точек зрения, значение которых, как я полагаю, неоспоримо. Первая исходит из того, что всегда существуют люди, которые должны учиться языку окружающей их среды. Каждое звуковое изме­нение, как учит Зиверс, основано на ошибочном воспроизведении традиционного произношения. Ошибки, совершенные отдельными людьми, распространяются благодаря подражанию и, наконец, становятся общими для определенного слоя говорящих. Согласно Зиверсу, новаторы не обязательно принадлежат к младшему по­колению; другие, например Пауль, придают особое значение про­тивоположной точке зрения. Уилер следующим образом пробовал объяснить то, как образуется новое произношение у отдельного человека. Говорящий, перенимая новый звук, обучается ему прежде всего в отдельных словах. В течение некоторого времени он держит в памяти как старый звуковой образ, так и новый. Когда же в других словах он произносит старый звук, с которым он ранее заучил их, ему тотчас приходит на ум победоносный новый звуковой образ, и таким образом он укореняется во всех словах. Турнейзен воспринял и развил эти мысли. В какой мере изложенные взгляды подтверждаются фактами, покажут даль­нейшие наблюдения. Во всяком случае эта теория имеет то преиму­щество, что она может быть проверена наблюдением. Уже мно­гократно ученые пытались установить отличия языка младшего поколения от языка старшего поколения и обнаружить промежу­точные звенья. Но я не рискну ничего добавить к уже сказанному, потому что не считаю свое мнение бесспорным. Согласно моему впечатлению, здесь мы напали на золотоносную жилу.

Вторая точка зрения — это теория языкового смешения. Из­вестно, что многие народы либо совсем не могут воспроизводить отдельные звуки другого языка, либо произносят их лишь весьма неудовлетворительно. Так, например, эстонцы не произносят не­мецкого / и заменяют его посредством w \ В отношении других звуков различие на слух неощутимо, но не подлежит сомнению, что способ произношения звуков у каждого народа имеет свои особенности. Причина этого заключается не столько в устройстве органов, сколько в их привычном положении. Благодаря этому привычному положению органов речи каждый народ, принужден­ный вследствие своего политического положения говорить наряду со своим собственным языком на чужом языке, как правило, плохо говорит на этом последнем, например эстонцы по-немецки. Если бы эстонцы, как это было возможно, подверглись германи­зации, то вместо двух языков возник бы один, а именно немецкий диалект с эстонским, следовательно, изменившимся произноше­нием. То, что в данном случае представлено в виде возможности, очень часто происходит на самом деле, и, как сейчас предпола­гается, то же происходило в давние времена, о которых мы не имеем никаких сведений. Согласно общепринятому в настоящее время мнению смешение языков является одной из важнейших причин фонетических изменений.