Язык

Дар речи и упорядоченного языка характеризует все извест­ные человеческие общности. Нигде и никогда не открывали пле­мени, которое не знало бы языка, и все утверждения противно­го — не более как сказки.

Существует ряд характеристик, которые применимы ко всем языкам — живым или мертвым, письменным или бесписьменным. Во-первых, язык в основе своей есть система фонетических симво­лов для выражения поддающихся сообщению мыслей и чувств. Другими словами, языковые символы являются дифференциро­ванными продуктами голосовой деятельности, ассоциированной с гортанью высших млекопитающих. Теоретически можно пред­положить, что нечто подобное языковой структуре могло бы раз­виться из жестов или иных движений тела. Факт, что возникшее уже на высоких ступенях развития человеческой расы письмо пред­ставляет прямую имитацию моделей разговорного языка, доказы­вает, что язык как чисто «техническое» и логическое изобретение не зависит от употребления артикулированного звука. Тем не менее действительная история человека и обилие антропологиче­ских данных с безусловной определенностью свидетельствуют в пользу того положения, что звуковой язык доминировал над всеми другими видами коммуникативного символизма, которые как письмо использовались в замещающей функции или же как жест только сопровождали речь. Употребляемый для языковой деятель­ности речевой аппарат — один и тот же у всех известных нам на­родов.

Но все языки по своему характеру не только фонетические; они также «фонематичны». Между артикуляцией голоса в форме звуковой деятельности, непосредственно воспринимаемой как про­стое ощущение, и сложным членением этой звуковой деятельности на такие символически значимые единицы, как слова, словосоче­тания и предложения, происходят очень интересные процессы фо­нетического отбора и обобщения, которые легко просмотреть, но которые чрезвычайно важны для развития специфически символиче­ского аспекта языка. Язык — это не только артикулированный звук; его значимая структура зависит от бессознательного отбо­ра фиксированного количества «фонетических позиций» или звуко­вых единиц. В фактическом употреблении они подвергаются неко­торым индивидуальным модификациям. Однако чрезвычайно важ­ным при этом является то, что в результате бессознательного отбо­ра звуков в качестве фонем между различными ^фонетическими по­зициями возникают определенные психологические барьеры, так что речь перестает быть простым эмоциональным речевым потоком и превращается в символическое образование, состоящее из огра­ниченного количества единиц.

Во всех известных языках фонемы образуют определенные и условные сочетания, которые тотчас узнаются говорящими как наделенные значением символы данных предметов (референтов). В английском, например, сочетание g и о дает слово go (идти), представляющее нерасчленимое единство: значение, закрепленное за этим символом, нельзя получить из соединения «значений» g и о, взятых в отдельности.

Помимо этих общих формальных особенностей, язык обладает определенными психологическими качествами, делающими его изу­чение особенно важным для исследований в области социальных наук.

Следующей психологической характеристикой языка является тот факт, что, хотя язык может рассматриваться как символиче­ская система, указывающая, соотносящаяся или иным способом замещающая непосредственный опыт, он в своей фактической дея­тельности не стоит отдельно от непосредственного опыта и не рас­полагается параллельно ему, но полностью переплетается с ним. Это подтверждается широко распространенными, особенно среди примитивных народов, поверьями о физической тождественности или тесном соответствии слов и вещей, что является основой ма­гических заклинаний. Даже и при нашем культурном уровне не­редко бывает трудно провести четкое разграничение между объек­тивной реальностью и нашими лингвистическими символами соот­ношения с ней; вещи,- качества и события вообще воспринимаются такими, как они называются. Для нормального человека всякий реальный или потенциальный опыт насыщен вербализмом. Это объясняет, почему, например, многие любители природы не чув­ствуют себя в действительном общении с ней до тех пор, пока они не овладеют названиями великого множества цветов и деревьев, как будто первичным миром реальности является словесный мир, и никто не в состоянии приблизиться к природе, пока не овладеет терминологией, как-то магически выражающей ее. Именно это постоянное взаимодействие между языком и опытом выключает язык из безжизненного ряда таких чистых и простых символиче­ских систем, как математическая символика или сигнализация флажками. Это взаимопроникновение языкового символа и эле­мента опыта не только тесный ассоциативный факт, но также и факт, обусловленный конкретной ситуацией. Важно понять, что язык не только соотносится с опытом или даже формирует, истолко­вывает и раскрывает опыт, но что он также замещает его — в том смысле, что в процессах общественного поведения, составляющих большую часть нашей ежедневной жизни, язык и деятельность взаимно дополняют друг друга и выполняют работу друг друга. Если кто-нибудь говорит мне: «Дайте мне доллар взаймы», я могу, не говоря ни слова, вручить ему деньги или же дать их с сопроводи­тельными словами: «Вот, получите», или я могу сказать: «У меня нет», или «Я дам вам завтра». Каждый из этих ответов тождествен в структурном отношении, если иметь в виду более широкие модели поведения. Совершенно ясно, что если язык по своей аналитиче­ской форме представляет символическую систему отношений, то он далеко не таковой, если мы будем учитывать психологическую роль, которую он играет в поведенческом процессе. Причина той почти беспредельной близости к человеку, которой язык резко выделяется среди прочих известных символических явлений, зак­лючается, по-видимому, в том, что он изучается с самых ранних детских лет.

Именно потому, что язык начинает изучаться так рано и по­степенно, в постоянной связи с особенностями и требованиями конкретной ситуации, язык, несмотря на свою квазиматематиче- скую форму, редко бывает чистой системой отношений. Он стре­мится быть таковым только в научной речи, но и в этом случае возникают серьезные сомнения, что идеал чистых отношений вооб­ще применим к языку. Обычная речь характеризуется непосредст­венной экспрессивностью, и чисто формальные модели звуков, слов, грамматических форм, словосочетаний и предложений, если их рассматривать лишь с точки зрения поведения, всегда состав­ляются из намеренного или ненамеренного символизма экспрессии. Выбор слов в конкретной ситуации может сообщить совершенно противоположное тому, что они обычно значат. Одно и то же внеш­нее сообщение истолковывается по-разному соответственно тому, какими психологическими чертами характеризуются личные от­ношения говорящего, и с учетом того, не воздействовали ли такие элементарные эффекты, как злоба или страх, на первоначальное значение произнесенных слов таким образом, что придали им про­тивоположный смысл. Впрочем, нет оснований опасаться, что экс­прессивный характер языка может быть недооценен. Он настолько очевиден, что всегда привлекал к себе внимание. Что часто иг­норируется и, кстати говоря, не так-то просто для понимания,— это то, что квазиматематические модели (как мы их называем) язы­ка грамматики, хотя они и не являются реальными с точки зрения конкретной ситуации, обладают тем не менее огромной интуитив­ной жизненностью. Эти модели, никогда в опыте не отграничива­емые от экспрессивных моделей, нормальный индивид тем не менее может легко выделить. То обстоятельство, что большая часть слов или фраз может почти безгранично варьировать свое значение, сви­детельствует, видимо, о том, что в деятельности языка сплетаются в необыкновенно сложные комплексы выделимые модели двух по­рядков. В общих чертах их можно определить как модели отно­шения и модели выражения (экспрессии).

То, что язык является совершенной системой символизации опыта, что в конкретном контексте поведения он неотделим от действия и что он является носителем бесчисленных нюансов экс­прессивности,— все это общеизвестные психологические факты. Но существует еще четвертая психологическая особенность, кото­рая, в частности, применима к языку образованных людей. Она заключается в том, что система форм отношения, реализирующа- яся в деятельности языка, не всегда нуждается в речи в прямом смысле этого слова, чтобы сохранить свою целостность. В своей основе история письма представляет попытку сформировать неза­висимую символическую систему на основе графических знаков; она сопровождалась постепенным осознанием того, что звуковой язык представляет более мощную символическую систему сравни­тельно с любой графической и что настоящий прогресс в искус­стве письма заключается в отказе от принципов, из которых оно первоначально исходило. Эффективные системы письма — как алфавитные, так и иные — представляют фактически более или менее точную передачу речи. Исходная языковая система может сохраняться и в более отдаленных способах передачи, наилучшим примером чего является телеграфный код Морзе. Интересен тот факт, что принципы языковой передачи не чужды и бесписьмен­ным народам мира. Во всяком случае, некоторые из видов сигна­лизации с помощью барабана или рожка, которые употребляются туземцами Западной Африки, в принципе своем являются систе­мами для передачи речи, часто с мельчайшими фонетическими под­робностями.

Было сделано много попыток установить происхождение язы­ка, но в большей своей части они не выходят за пределы простых упражнений в умозрительном воображении. В целом лингвисты утеряли интерес к этой проблеме — и по следующим двум причи­нам. Во-первых, стало ясно, что в нашем распоряжении нет ис­тинно примитивных языков в психологическом смысле, что совре­менные исследования в области археологии безгранично далеко отнесли прошлое человеческой культуры и что поэтому бесцельно выходить за пределы перспектив, открывающихся исследованием доступных языков. Во-вторых, наше знание психологии и в осо­бенности символических процессов вообще недостаточно основа­тельно и глубоко, чтобы оказать реальную помощь проблеме про­исхождения речи. Возможно, происхождение языка не относится к числу тех проблем, которые можно решить ресурсами одной лингвистики; быть может, она представляет часть более широкой проблемы генезиса символического поведения и локализации тако­го рода поведения в области гортани, которая первоначально вы­полняла только экспрессивные функции. Быть может, более при­стальное изучение поведения самых малолетних детей в заданных условиях способно будет дать некоторые важные выводы, однако вместе с тем представляется опасным на основе подобных экспе­риментов делать заключения о поведении доисторического чело­века. Больше оснований полагать, что исследования, которые проводятся в настоящее время над поведением высших обезьян, помогут нам составить некоторое представление о генезисе речи.

Наиболее популярными из ранних теорий были теории междо­метная и ономатопоэтическая. Первая возводит речь к непредна­меренным крикам экспрессивного характера, а вторая исходит из предположения, что слова нынешних языков представляют собой условные формы подражаний природным, звукам. Обе эти теории страдают двумя фатальными недостатками. Хотя действительно и междометные и ономатопоэтические элементы обнаруживаются в большинстве языков, они, как правило, относительно несуществен­ны И находятся В некотором Противоречии С более обычным ЯЗЫКО­ВЫМ материалом. То обстоятельство, что они постоянно создаются заново, свидетельствует о том, что они скорее относятся не­посредственно к экспрессивному пласту речи, который пересека­ет основную плоскость символизма отношений. Второй недоста­ток еще более серьезный. Суть проблемы происхождения языка заключается не в попытке установить характер голосовых элемен­тов, образующих историческое ядро языка. Задача скорее заклю­чается в выяснении того, каким образом голосовые артикуляции любого вида освободились от своего первоначального экспрессив­ного содержания. Все, что в настоящее время можно сказать по этому поводу, сводится к тому, что, хотя речь как законченный продукт является чисто человеческим достижением, ее истоки, очевидно, восходят к способности высших обезьян решать ряд за­дач посредством выведения общих форм или схем из деталей кон­кретных ситуаций. Привычка истолковывать отобранные элементы ситуации в качестве знаков всей совокупности могла постепенно привести первобытного человека к неясному ощущению симво­лизма, а затем в течение длительного процесса и по причинам, ко­торые едва ли удастся отгадать, элементом опыта, чаще всего истол­ковываемым в символическом смысле, оказалась в основном бесполезная и имеющая дополнительный характер голосовая дея­тельность, которая часто сопровождалась значимой деятельностью. В соответствии с этой точкой зрения язык представляет не столь­ко прямое развитие экспрессивных криков, сколько реализацию (в формах голосовой деятельности) тенденции овладеть реальностью не непосредственно и ad hoc этого явления, а в результате соотне­сения опыта со знакомыми формами. Экспрессивные крики только внешне схожи с языком. Тенденция выводить речь из экспрессив­ных криков не может привести к чему-нибудь приемлемому с точ­ки зрения научной теории, и поэтому должна быть сделана по­пытка увидеть в языке медленно развившийся продукт особой техники или тенденции, которую можно назвать символической. Таким образом, язык достиг своих качеств не в силу своей заме­чательной выразительности, а несмотря на нее. Речь как дея­тельность есть чудесное слияние двух систем моделей — символи­ческой и экспрессивной; ни одна из них не смогла бы достичь со­временного совершенства без воздействия другой.

Трудно с точностью установить функции языка, так как он настолько глубоко коренится во всем человеческом поведении, что остается очень немногое в функциональной стороне нашей созна­тельной деятельности, где язык не принимал бы участия. В ка­честве первичной функции языка обычно называют общение. Нет надобности оспаривать это утверждение, если только при этом осознается, что возможно эффективное общение без речевых форм и что язык имеет самое непосредственное отношение к ситуациям, которые никак нельзя отнести к числу поддающихся сообщению. Сказать, что мышление, которое едва ли возможно без привноси­мой языком символической системы, является такой формой обще­ния, при которой говорящий или слушающий воплощается в одном лице, это значит принять все бездоказательно. Эгоцентрическая речь детей свидетельствует, видимо, о том, что коммуникативный аспект речи преувеличен. Более правильным представляется ут­верждение, что первично язык является реализацией тенденции рассматривать объективную реальность символически, и именно это его качество сделало его пригодным для целей общения; в процессе социального общения он приобрел те усложненные и утонченные формы, в которых он нам известен ныне. Помимо очень общих функций, выполняемых языком в сфере мышления, общения и выражения, можно назвать и некоторые производные от них, которые представляют особый интерес для исследователей об­щества.

Язык является огромной обобществляющей силой, может быть, наибольшей из всех существующих. Под этим разумеется не только очевидный факт, что без языка едва ли возможно осмыс­ленное социальное общение, но также и тот факт, что общая речь выступает в качестве своеобразного потенциального символа со­циальной солидарности всех говорящих на данном языке. Психо­логическое значение этого обстоятельства выходит далеко за пре­делы ассоциации конкретных языков с нациями, политическими единствами или более мелкими локальными группами. Между признанным диалектом или языком как целым и индивидуализи­рованной речью отдельных людей обнаруживается род языковой связи, которая не часто является предметом рассмотрения линг­вистов, но которая чрезвычайно важна для социальной психоло­гии. Это подразделения языка, находящиеся в употреблении у группы людей, связанных общими интересами. Такими группами могут быть семья, ученики школы, профессиональный союз, пре­ступный мир больших городов, члены клуба, группы друзей в че­тыре и пять человек, прошедших совместно через всю жизнь, не­смотря на различие профессиональных интересов, и тысяча иных групп самого разнообразного порядка. Каждая из них стремится развить речевые особенности, обладающие символической функ­цией выделения данной группы из более широкой группы, способ­ной полностью растворить в себе членов меньшей группы. Полное отсутствие лингвистических указателей таких мелких групп неяс­но ощущается как недостаток или признак₀эмоциональной бед­ности. В пределах, например, конкретной семьи произнесение в детстве «Дуди» вместо «Джорджи» может привести к тому, что первая форма утверждается навсегда. И это фамильярное произно­шение знакомого имени в применении к данному лицу превращается в очень важный символ солидарности конкретной семьи и сохра­нения чувств, объединяющих ее членов. Постороннему не легко дается привилегия говорить «Дуди», если члены семьи чувствуют, что он не преступил еще степени фамильярности, символизируемой употреблением «Джорджи» или «Джордж». И опять-таки никто не скажет trig или math *, если только он не обладает опытом уче­бы в школе или в высшем учебном заведении. Употребление по­добных слов сразу же обнаруживает принадлежность говорящего к лишенной организации, но тем не менее психологически реальной группе. Математик-самоучка едва ли употребит слово math по отношению к своим интересам, так как студенческие нюансы этого слова ничего не говорят ему. Чрезвычайная важность мельчайших языковых различий для символизации реальных групп, противо­поставленных политически или социологически официальным, инстинктивно чувствуется большинством людей. «Он говорит, как мы» равнозначно утверждению «Он один из наших».

Существует другое важное употребление, в котором язык яв­ляется объединяющим явлением, помимо своего основного назначе­ния — средства общения. Это установление связи между членами временной группы, например во время приема гостей. Важно не столько то, что при этом говорится, сколько то, что вообще ве­дется разговор. В частности, когда культурное взаимопонимание отсутствует среди членов данной группы, возникает потребность заменить его легкой болтовней. Это успокаивающее и вносящее уют качество речи, используемой и тогда, когда, собственно, и не­чего сообщить, напоминает нам о том, что язык представляет собой нечто большее, чем простая техника общения. Ничто лучше этого не демонстрирует того, что жизнь человека как животного, возвышенного культурой, полностью проходит под властью голо­совых субститутов для предметов физического мира.

Польза языка при культурном накоплении и исторической преемственности очевидна и очень существенна. Это относится как к высокому уровню культуры, так и к примитивным ее формам. Большая часть культурного обихода примитивного общества сох­раняется в более или менее четко определенной лингвистической форме. Пословицы, лечебные заклинания, молитвы, фольклорные предания, песни, генеалогические повествования — более или ме­нее постоянные формы, в которых язык выступает в качестве хра­нилища культуры. Прагматический идеал образования, стремя­щийся свести к минимуму влияние унифицированных дисциплин и осуществляющий образование человека через посредство воз­можно более непосредственного контакта с окружающей его дейст­вительностью, несомненно, не принимается примитивными на­родами, которые, как правило, столь же тесно привязаны к слову, как и сама гуманистическая традиция. Мало других культур, кроме китайской классической и еврейской раввинской, заходили так далеко, чтобы заставить слово как конечную единицу реально­сти выполнять работу вещи или индивидуального опыта. Совре­менная цивилизация в целом, с ее школами, библиотеками, * бее - конечными запасами знаний, мнениями, с ее фиксированными в словесной форме чувствами, немыслима без языка, обладающего вечностью документа. В целом мы, видимо, склонны преувеличи­вать различие между «высокими» и «низкими» или старыми и моло­дыми культурами, основываясь на сохраняемой традицией вер­бальной авторитетности. Видимо, действительно существующее огромное различие заключается скорее в различии внешней фор­мы и содержания самой культуры, нежели в психологических отношениях, складывающихся между индивидуумом и его куль­турой.

Несмотря на то что язык выступает в качестве обобществля­ющей и униформирующей силы, он в то же время является наибо­лее мощным фактором развития индивидуальности. Характерные качества голоса, фонетический облик речи, быстрота и относитель­ная гладкость произношенья, длина и построение предложений, характер и объем лексики, насыщенность ее учеными элементами, способность слов откликаться на потребности социальной среды, и в частности ориентация речи на языковые привычки своих собеседников,— все это небольшая часть сложных показателей, характеризующих личность. «Действия говорят громче слов»,— с прагматической точки зрения это, может быть, и замечательный афоризм, но он свидетельствует о недостаточном проникновении в природу языка. Языковые привычки народа отнюдь не безраз­личны для оценки более существенных его черт, и в психологиче­ском отношении народ оказывается более мудрым, чем этот афо­ризм, когда волей или неволей уделяет много внимания психоло­гическому значению языка человека. Обычный человек никогда не убеждается одним содержанием речи, но очень чувствителен к многочисленным оттенкам речевого процесса, как ни трудно они поддаются (если вообще поддаются) сознательному анализу. В об­щем и целом не будет преувеличением сказать, что одна из дейст­вительно важных функций языка заключается в постоянном ука­зании обществу психологического места, занимаемого его членами.

Языки мира можно классифицировать на основе структурного или генетического принципа. Точный структурный анализ — сложное дело, и поэтому не существует еще основанной на нем классификации, которая учла бы все поражающее многообразие форм.

Генетическая классификация языков стремится распределить их по группам и подгруппам в соответствии с основными направ­лениями исторической связи, устанавливаемой либо на основе свидетельства памятников, либо посредством тщательного срав­нения изучаемых языков. Вследствие всеобъемлющего воздействия постепенных фонетических изменений и других причин языки, представлявшие первоначально не что иное, как диалекты одной и той же формы речи, разошлись настолько далеко, что истолкова­ние их как специфического развития общего прототипа представ­ляется отнюдь не очевидным. В генетическую классификацию языков мира был вложен огромный труд, но многие проблемы все еще ждут своего исследования и разрешения. В настоящее время с определенностью известно, что существует некоторое количество больших лингвистических групп, или, как их еще называют, се­мейств, члены которых можно, говоря в общих чертах, рассматри­вать как прямые потомки языков, поддающихся теоретической реконструкции в своих основных фонетических и структурных чер­тах. Впрочем, ясно, что языки могут и настолько разойтись, что со­храняют очень незначительные следы первоначальных отношений. Поэтому чрезвычайно опасно полагать, что данные языки не яв­ляются разошедшимися членами единой генетической группы только на том основании, что мы располагаем негативными свиде­тельствами. Единственным правомерным различием является раз­личие между языками, известными как исторически близкие, и языками, об исторической близости которых нет данных. Пря­мое противопоставление языков, относящихся к первой и второй группам, не правомерно.

В силу того факта, что языки обладают неодинаковой степенью различий, а также ввиду распространения культуры, что привело к тому, что занимающие стратегически важные позиции языки, как например арабский, латинский и английский, заняли значитель­ную часть земли за счет оттеснения других, сложились весьма разнообразные условия в отношении распространения языковых семейств. Например, в Европе в настоящее время превалируют два языковых семейства — индоевропейских языков и угро-фин­ских языков. Баскский язык Южной Франции и Северной Испании является пережитком иной и, по-видимому, изолированной группы. С другой стороны, в туземной Америке лингвистическая дифферен­циация носит крайний характер; здесь можно обнаружить большое количество преимущественно неродственных лингвистических групп. Некоторые из этих семейств занимают очень небольшое про­странство, но другие, как алгонкинские и атабаскские языки Се­верной Америки, распространились по огромной территории. Ме­тодика установления лингвистических семейств и определения характера отношений между языками, включающимися в эти се­мейства, слишком сложна, чтобы заниматься ею здесь. Достаточно сказать, что случайное сравнение слов не может дать никаких ре­зультатов. Опыт показывает, что между языками той или иной группы должны существовать точные фонетические отношения, а что касается основных морфологических черт, то они сохраняются в течение значительного периода времени. Так, современный ли­товский язык по своей структуре, лексике и в значительной сте­пени по своей фонологической модели очень приближается к язы­ку, который считается прототипом всех индоевропейских языков в целом.

Несмотря на то что структурная классификация в теории не имеет отношения к генетической и что языки способны оказывать друг на друга влияние не только в области фонетики и словаря, но также в известной степени и в структурном отношении, не часто случается, что языки генетической группы обнаруживают не­сопоставимые структуры. Так, даже английский, наименее консер­вативный из индоевропейских языков, имеет значительное количе­ство общих черт с таким отдаленным языком, как санскрит, в противоположность, например, баскскому или финскому. Или: как бы ни различались ассирийский, современный арабский и семит­ские языки Абиссинии, они обнаруживают значительные сходные черты в фонетике, лексике и в структуре, которые резко отделяют их, например, от тюркских или негритянских языков верховья Нила.

Причины лингвистических изменений, основывающихся на многих и чрезвычайно сложных психологических и социологиче­ских процессах, еще не получили удовлетворительного объясне­ния, однако существует некоторое количество общих явлений, обладающих большой четкостью. В практических целях врожден­ные изменения обычно отделяют от изменений, обусловленных контактами с другими языковыми общностями. Между этими двумя группами изменений трудно провести четкую демаркацион­ную линию, так как язык каждого индивида представляет особое психологическое единство, вследствие чего все врожденные из­менения в конечном счете могут рассматриваться как особенно да­лекие или утонченные формы изменений, обусловленных контак­тами. Но это различие имеет, однако, большое практическое зна­чение, тем более что среди антропологов и социологов существует тенденция обращаться со всеми лингвистическими изменениями как с изменениями, возникшими под влиянием внешних этниче­ских и культурных воздействий. Огромное количество исследова­ний по истории конкретных языков и языковых групп очень ясно показывает, что наиболее мощными дифференцирующими факто­рами являются не внешние влияния, как они обычно понимаются, а в большей степени очень медленные, но значительные бессозна­тельные изменения в определенных направлениях, которые зало­жены в фонологических системах и морфологии самих языков. Эти «тенденции» находятся под воздействием бессознательного чувства формы и обусловливаются неспособностью человеческих существ реализовать идеальные модели в постоянных образова­ниях.

Важность языка для определения, выражения и передачи культуры не подлежит сомнению. Роль лингвистических элемен­тов — их формы и содержания — в более глубоком познании куль­туры также ясна. Из этого, однако, не следует, что между формой языка и формой культуры говорящих на нем существует простое соответствие. Тенденция рассматривать лингвистические кате­гории как прямое выражение внешних культурных черт, ставшая модной среди некоторых социологов и антропологов, не подтверж­дается фактами. Не существует никакой общей корреляции между культурным типом и языковой структурой. Изолирующий, агглю­тинативный или инфлективный строй языка возможен на любом уровне цивилизации. Точно так же отсутствие или наличие, напри­мер, грамматического рода не имеет никакого отношения к пони­манию социальной организации, религии или фольклора соответ­ствующего народа. Если бы такой параллелизм существовал, как это иногда полагают, было бы невозможно понять быстроту, с которой распространяется культура, несмотря на глубокие лингвистические различия между берущими и дающими общно­стями.

Культурное значение лингвистической формы лежит скорее в подоснове, чем на поверхности определенных культурных моде­лей. Как свидетельствуют факты, очень редко удается установить, каким образом та или иная культурная черта оказала влияние на основы лингвистической структуры. До известной степени от­сутствие здесь соответствия может обусловливаться тем обстоя­тельством, что лингвистические изменения протекают не в таких же темпах, как большинство культурных изменений, происходя­щих обычно с большей скоростью. Если не говорить об отступле­нии перед другими языками, занимающими его место, языковое образование, главным образом потому, что оно является бессо­знательным, сохраняет независимое положение и не позволяет своим основным формальным категориям поддаваться серьезным влияниям со стороны меняющихся культурных потребностей. Если бы формы культуры и языка даже и находились в полном соответ­ствии друг с другом, природа процессов, осуществляющих линг­вистические и культурные изменения, быстро нарушила бы это соответствие. Это фактически и имеет место. Логически необъяс­нимо, почему мужской, женский и средний роды в немецком и рус­ском языках продолжают свое существование в современном мире, но всякая намеренная попытка уничтожить эти необязательные роды была бы бесплодной, так как обычный человек фактически и не ощущает здесь какого-либо беспорядка, вызывающего досаду логиков.

Другое дело, если мы перейдем от общих форм к элементам содержания языка. Лексика—очень чувствительный показатель культуры народа, и изменение значений, утеря старых слов, со­здание или заимствование новых—все это зависит от истории самой культуры. Языки очень неоднородны по характеру своей лек­сики. Различия, которые кажутся нам неизбежными, могут совер­шенно игнорироваться языками, отражающими абсолютно иной тип культуры, а эти последние в свою очередь могут проводить различия, непонятные для нас.

Подобные лексические различия выходят далеко за пределы имен культурных объектов, таких, как острие стрелы, кольчуга или канонерка. Они в такой же степени характерны и для интел­лектуальной области. В некоторых языках, например, очень труд­но выразить разницу, которую мы чувствуем между to kill и to murder, по той простой причине, что правовые нормы, определяю­щие наше употребление этих слов, не представляются понятными для всех обществ. Абстрактные термины, которые столь необхо­димы для нашего мышления, редко встречаются в языках народов, формулирующих нормы своего поведения более рациональным об­разом. С другой стороны, наличие или отсутствие абстрактных имен может быть связано с особенностями структуры языка. Ведь существует же большое количество примитивных языков, струк­тура которых позволяет с легкостью создавать и использовать абстрактные имена действия и качества.

Существуют и иные языковые модели особого порядка, пред­ставляющие специальный интерес для социологов. Одна из них заключается в объявлении табу на определенные имена и слова. Например, очень широко распространенным обычаем среди при­митивных народов является табу, которое накладывается не толь­ко на употребление имени недавно умершего человека, но и на любое слово, которое ощущается говорящими как этимологически связанное с этим словом. Это приводит к тому, что соответствующие понятия выражаются описательно или же необходимые термины заимствуются из соседних диалектов. Иногда устанавливается, что определенные имена или слова являются священными и по­этому могут употребляться только в особых условиях, в соответ­ствии с чем возникают чрезвычайно странные модели поведения, направленные на то, чтобы воспрепятствовать использованию таких запрещенных терминов. Примером является еврейский обы­чай произнесения еврейского имени для бога не как Ягве или Ие­гова, но как Адонай — «мой бог». Такие обычаи кажутся нам стран­ными, но не менее странным для многих примитивных народов может показаться наше стремление всячески избегать произнесе­ния «неприличных» слов в нормальных социальных условиях.

Другим видом особых лингвистических явлений является упот­ребление тайных выражений, как, например, паролей или техни­ческой терминологии, используемой при различных церемониях. У эскимосов, например, знахари употребляют особую лексику, непонятную для тех, кто не является членом их цеха. Специаль­ные диалектные формы или иные лингвистические модели широко применяются примитивными народами в их песнях. В некоторых случаях, как в Меланезии, это обусловливается влиянием сосед­них диалектов. Подобные явления представляют забавную анало­гию с нашим обычаем петь песни скорее по-итальянски, по-фран­цузски или по-немецки, чем по-английски, и очень возможно, что исторические процессы, приведшие к параллельным обычаям, обла­дают схожей природой. Можно упомянуть еще и о воровских жар­гонах и детских тайных языках. Это приводит нас к специальным знакам и языку жестов, многие формы которого непосредственно основываются на звуковой и письменной речи. Они, видимо, су­ществуют на всех уровнях культуры. Язык жестов равнинных индейцев Северной Америки возник в результате потребности в средстве общения для племен, говорящих на взаимно непонят­ных языках. Христианская религия способствовала созданию языка жестов у монахов, давших обет молчания.

Не только язык или лексика, но даже и внешние формы его письменной фиксации могут приобретать значение символов со­циальных и иных различий. Так, хорватский и сербский представ­ляют в общем один и тот же язык, но они используют разные пись­менные формы: первый употребляет латинские буквы, а второй — кирилловскую письменность греческой ортодоксальной церкви. Это внешнее различие, связанное с религиозными различиями, об­ладает важной функцией препятствовать народам, говорящим на близких языках или диалектах, но не желающим по тем или иным причинам образовать более крупное единство, осознать, насколько они на самом деле близки.

Отношение языка к национализму и интернационализму пред­ставляет ряд интересных социологических проблем. Антропология проводит строгое различие между этническими образованиями, ос­нованными на расе, культуре и языке. Выясняется, что они не обязательно должны совпадать, они фактически и редко совпадают. Всяческое подчеркивание национализма, характерное для нашего времени, привело к тому, что вопрос о символическом значении расы и языка приобрел новое значение, и что бы ученые ни гово­рили, обычный человек склонен видеть в культуре, языке и расе только различные аспекты единого социального образования, отождествляемого обычно с такими политическими единицами, как Англия, Франция, Германия и т. д. Указать, как это с легко­стью делают антропологи, что культурные единства и националь­ные образования перекрывают языковую и расовую группировку, еще не значит для социологов разрешить эту проблему, так как они чувствуют, что понятие нации или национальности для чело­века, не рассматривающего их аналитически, включают в себя — обоснованно или необоснованно — понятие как расы, так и язы­ка. С этой точки зрения действительно представляется безразлич­ным, подтверждает история и антропология или нет популярные представления о тождественности национальности, языка и расы. Более важным является то обстоятельство, что каждый конкрет­ный язык стремится превратиться в надлежащее выражение на­ционального самосознания.

Что же касается языка и расы, то это правда, что большинство человеческих рас в прошлом отграничивалось друг от друга посред­ством значительных языковых различий. Но этому обстоятельству, однако, не следует придавать большого значения, так как лингви­стические дифференциации в пределах одной расы носят такой же широкий характер, как и те, которые обнаруживаются на пересе­чении расовых границ, хотя оба этих вида дифференциаций и не показывают никакого согласования. Даже важнейшие расовые образования не всегда четко разделяются языками. Это, в частно­сти, имеет место в случае с малайско-полинезийскими языками, на которых говорят народы, в расовом отношении настолько же различные, как малайцы, полинезийцы и негры Меланезии. Ни один из великих языков современности не следует за расовыми де­лениями. На французском, например, говорит чрезвычайно сме­шанное население, куда входит северный тип на севере Франции, альпийский — в центре и средиземноморский — на юге, причем все эти расовые подразделения свободно расселяются и в других частях Европы.