ОТНОШЕНИЕ НОРМ ПОВЕДЕНИЯ И МЫШЛЕНИЯ К ЯЗЫКУ

«Люди живут не только в объективном мире и не только в мире об­щественной деятельности, как это обычно полагают; они в значитель­ной мере находятся под влиянием того конкретного языка, который стал средством выражения для данного общества.

Эдуард Сепир

Вероятно, большинство людей согласится с утверждением, что принятые нормы употребления слов определяют некоторые формы мышления и поведения; однако это предположение обычно не идет дальше признания гипнотической силы философского и научного языка, с одной стороны, и модных словечек и лозунгов - с другой.

Ограничиться только этим — значит не понимать сути одной из важнейших форм связи, которую Сепир усматривал между язы­ком, культурой и психологией и которая кратко сформулирована в приведенной выше цитате.

Мы должны признать влияние языка на различные виды дея­тельности людей не столько в особых случаях употребления языка, сколько в его постоянно действующих общих законах и в его по­вседневной оценке им тех или иных явлений.

ОБОЗНАЧЕНИЕ ЯВЛЕНИЯ И ЕГО ВЛИЯНИЕ НА ДЕЙСТВИЯ ЛЮДЕЙ

Я столкнулся с одной из сторон этой проблемы еще до того* как начал изучать Сепира, в области, обычно считающейся очень отдаленной от лингвистики. Это произошло во время моей работы

в обществе страхования от огня. В мои задачи входил анализ со­тен докладов об обстоятельствах, приведших к возникновению пожара или взрыва.

Так, например, около склада так называемых gasoline drums (бензиновых цистерн) люди ведут себя определенным образом, т. е. с большой осторожностью; в то же время рядом со складом с названием empty gasoline drums (пустые бензиновые цистерны) люди ведут себя иначе — недостаточно осторожно, курят и даже бросают окурки. Однако эти «пустые» (empty) цистерны могут быть более опасными, так как в них содержатся взрывчатые испарения. При наличии реально опасной ситуации лингвистический анализ ориентируется на слово «пустой», предполагающее отсутствие всякого риска. Существуют два различных случая употребления слова empty: 1) как точный синоним слов — null, void, negative, inert (порожний, бессодержательный, бессмысленный, ничтожный, вялый) и 2) в применении к обозначению физической ситуации, не принимая во внимание наличия паров, капель жидкости или любых других остатков в цистерне или другом вместилище. Об­стоятельства описываются с помощью второго случая, а люди ведут себя в этих обстоятельствах, имея в виду первый случай. Это становится общей формулой неосторожного поведения людей, обусловленного чисто лингвистическими факторами.

На лесохимическом заводе металлические дистилляторы были изолированы смесью, приготовленной из известняка, именовавше­гося на заводе «центрифугированным известняком». Никаких мер по предохранению этой изоляции от перегревания и соприкосно­вения с огнем принято не было.

Огромный железный котел для варки олифы оказался перегре­тым до температуры, при которой он мог воспламениться. Рабочий сдвинул его с огня и откатил на некоторое расстояние, но не при­крыл. Приблизительно через одну минуту олифа воспламенилась. В этом случае языковое влияние оказалось более сложным благо­даря переносу значения (о чем ниже будет сказано более подробно) «причины» в виде контакта или пространственного соприкоснове­ния предметов на понимание положения on the fire (на огне) в противоположность off the fire (вне огня). На самом же деле та стадия, когда наружное пламя являлось главным фактором, за­кончилась; перегревание стало внутренним процессом конвенции в олифе благодаря сильно нагретому котлу и продолжалось, когда котел был уже вне огня (off the fire).

Электрический рефлектор, висевший на стене, мало употреб­лялся и одному из рабочих служил удобной вешалкой для пальто. Ночью дежурный вошел и повернул выключатель, мысленно обо­значая свое действие как turning on the light (включение света). Свет не загорелся, и это он мысленно обозначил как light is burned out (перегорели пробки). Он не мог увидеть свечения рефлектора только из-за того, что на нем висело старое пальто. Вскоре паль­то загорелось от рефлектора, отчего вспыхнул пожар во всем здании.

Кожевенный завод спускал сточную воду, содержавшую орга­нические остатки, в наружный отстойный резервуар, наполовину закрытый деревянным настилом, а наполовину открытый.

Сушильня для кож была устроена с воздуходувкой в одном конце комнаты, чтобы направить поток воздуха вдоль комнаты и далее наружу через отверстие на другом конце. Огонь возник в воздуходувке, которая направила его прямо на кожи и распро­странила искры по всей комнате, уничтожив таким образом весь материал. Опасная ситуация создалась, таким образом, благодаря термину blower (воздуходувка), который является языковым экви­валентом that which blows (то, что дует), указывающим на то, что основная функция этого прибора — blow (дуть). Эта же функция может быть обозначена как blowing air for drying (раздувать воз­дух для просушки); при этом не принимается во внимание, что он может «раздувать» и другое, например искры и языки пламени. В действительности воздуходувка просто создает поток воздуха и может втягивать воздух так же, как и выдувать. Она должна была быть поставлена на другом конце помещения, там, где было отверстие, где она могла бы тянуть воздух над шкурами, а затем выдувать его наружу.

Рядом с тиглем для плавки свинца, имевшим угольную топку, была помещена груда scrap lead (свинцового лома) — обозначение, вводящее в заблуждение, так как на самом деле «лом» состоял из листов старых радиоконденсаторов, между которыми все еще были парафиновые прокладки. Вскоре парафин загорелся и под­жег крышу, половина которой была уничтожена.

Количество подобных примеров может быть бесконечно увели­чено. Они показывают достаточно убедительно, как рассмотрение лингвистических формул, обозначающих данную ситуацию, может явиться ключом к объяснению тех или иных поступков людей и каким образом эти формулы могут анализироваться, классифи­цироваться и соотноситься в том мире, который «в значительной степени бессознательно строится на основании языковых норм данной группы».

ГРАММАТИЧЕСКИЕ МОДЕЛИ В КАЧЕСТВЕ ИСТОЛКОВАТЕЛЕЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ

Лингвистический материал приведенных выше примеров огра­ничивается отдельными словами, фразеологическими оборотами и- словосочетаниями определенного типа. Изучая влияние такого материала на поведение людей, нельзя не думать о том, какое не­сравненно более сильное влияние на это поведение могут оказы­вать разнообразные типы грамматических категорий, таких, как категория числа, понятие рода, классификация по одушевленности, неодушевленности и т. п.; времена, залоги и другие формы глагола, классификация по частям речи и вопрос о том, обозначена ли дан­ная ситуация одной морфемой, формой слова или синтаксическим словосочетанием. Такая категория, как категория числа (един­ственное в противоположность множественному), является попыт­кой обозначить целый класс явлений действительности. В ней содержится указание на то, каким образом различные явления должны классифицироваться и какой случай может быть назван «единичным» и какой «множественным». Но обнаружить такое косвенное влияние чрезвычайно сложно, во-первых, из-за его неясности, а во-вторых, из-за трудности взглянуть со стороны и изучить объективно свой родной язык, который является при­вычным средством общения и своего рода неотъемлемой частью культуры. Если же мы возьмем язык, совершенно не похожий на наш родной, мы начинаем изучать его так, как мы изучаем природу. Мы обычно мыслим средствами своего родного языка и при анализе чужого, непривычного языка. Или же мы обнаруживаем, что за­дача разъяснения всех морфологических трудностей настолько сложна, что поглощает все остальное. Однако, несмотря на слож­ность задачи выяснения того косвенного влияния грамматических категорий языка на поведение людей, о котором говорилось выше, она все же выполнима и разрешить ее легче всего при помощи какого-нибудь экзотического языка, так как, изучая его, мы волей- неволей бываем выбиты из привычной колеи.

Мысль о возможности работы над этой проблемой впервые пришла мне в голову во время изучения мною языка хопи, даже раньше, чем я задумался над самой проблемой. Казавшееся бес­конечным описание морфологии языка, наконец, было закончено. Но было совершенно очевидно, особенно в свете лекций Сепира о языке навахо, что описание языка в целом являлось далеко не полным. Я знал, например, правила образования множественного числа, но не знал, как оно употребляется. Было ясно, что кате­гория множественного числа в языке хопи значительно отличается от категории множественного числа в английском, французском и немецком. Некоторые понятия, выраженные в этих языках множественным числом, в языке хопи обозначаются единственным. Стадия исследования, начавшаяся с этого момента, заняла еще два года.

Прежде всего надо было определить способ сравнения языка хопи с западноевропейскими языками. Сразу же стало очевидным, что даже грамматика хопи отражала в какой-то степени культуру хопи, так же как грамматика европейских языков отражает «за­падную», или «европейскую», культуру. Оказалось, что эта взаимо­связь дает возможность выделить при помощи языка классы представлений, подобные «европейским»,—«время», «пространство», «субстанция», «материя». Так как в отношении тех категорий, ко­торые будут подвергаться сравнению в английском, немецком и французском, а также и в других европейских языках, за исклю­чением, пожалуй (да и это очень сомнительно), балто-славянских и неиндоевропейских языков, существуют лишь незначительные отличия, я собрал все эти языки в одну группу, названную SAE, или «среднеевропейский стандарт» (Standard Average European).

Та часть исследования, которая здесь представлена, может быть кратко суммирована в двух вопросах: 1) являются ли наши пред­ставления «времени», «пространства» и «материи» в действитель­ности одинаковыми для всех людей или они до некоторой степени обусловлены структурой данного языка и 2) существуют ли види­мые связи между: а) нормами культуры и поведения и б) основ­ными лингвистическими категориями? Я отнюдь не утверждаю, что есть непосредственная прямая связь между культурой и языком и тем более между этнологическими рубриками, как, например, «сельское хозяйство», «охота» и т. д., и такими лингвистическими рубриками,как«флективный»,«синтетический»или«изолирующий»^[74].

Когда я начал изучение данной проблемы, она вовсе не была так ясно сформулирована, и у меня не было никакого представ­ления о том, каковы будут ответы на поставленные вопросы.

МНОЖЕСТВЕННОЕ ЧИСЛО И СЧЕТ В SAE И ХОПИ

В наших языках, т. е. в SAE, множественное число и количе­ственные числительные применяются в двух случаях: 1) когда они обозначают действительно множественное число и 2) при обозна­чении воображаемой множественности. Или более точно, хотя менее выразительно: при обозначении воспринимаемой нами про­странственной совокупности и совокупности с переносным зна­чением. Мы говорим ten men (десять человек) и ten days (десять дней). Десять человек мы или реально представляем или во вся­ком случае можем себе представить эти десять как целую группу ^[75] (десять человек на углу улицы, например). Но ten days (десять дней) мы не можем представить себе реально. Мы представляем реально только один день, сегодня, остальные девять (или даже все десять) — только по памяти или мысленно. Если ten days (десять дней) и рассматриваются как группа, то это «воображае­мая», созданная мысленно группа.

Каким образом создается в уме такое представление? Таким же, как и в случаях ошибочных представлений, служивших при­чиной пожара, благодаря тому что наш язык часто смешивает две различные ситуации, так как для обеих имеется один и тот же спо­соб выражения. Когда мы говорим о «десяти шагах вперед» (ten steps forward), «десяти ударах колокола» (ten strokes on a bell) и о какой-либо подобной циклической последовательности, имея в виду несколько «раз» (times), у нас возникает такое же представ­ление, как и в случае «десять дней» (ten days). Цикличность вызы­вает представление о воображаемой множественности. Но сходство цикличности с совокупностью не обязательно дается нами в вос­приятии раньше, чем это выражается в языке, иначе это сходство наблюдалось бы во всех языках, а этого не происходит. В нашем восприятии времени и цикличности содержится что-то непосред­ственное и субъективное: в основном мы ощущаем время как что- то «становящееся все более и более поздним». Но в мышлении людей, говорящих на SAE, это отражается совсем иным путем, кото­рый не может быть назван субъективным, хотя и является мыслен­ным. Я бы назвал его «объективизированным» или воображаемым, так как он основан на понятиях внешнего мира. В нем отражаются особенности нашей языковой системы. Наш язык не делает раз­личия между числами, составленными из реально существующих предметов, и числами «самоисчисляемыми». Сама форма мышления обусловливает то, что в последнем случае числа составляются из каких-то предметов, так же как и в первом. Это и есть объективи­зация. Понятия времени теряют связь с субъективным восприятием «становящегося более поздним» и объективизируются в качестве исчисляемых количеств, т. е. отрезков, состоящих из отдельных величин, в частности длины, так как длина может быть реально разделена на дюймы. «Длина», «продолжительность» времени пред­ставляется как ряд одинаковых величин, подобно, скажем, ряду бутылок.

В языке хопи положение совершенно иное. Множественное число и количественные числительные употребляются только для обозначения тех предметов, которые образуют или могут образо­вать реальную группу. Там не существует воображаемых множе­ственных чисел, вместо них употребляются порядковые числитель­ные в единственном числе. Такое выражение, как ten days (десять дней), не употребляется. Эквивалентом ему служит выражение, указывающее на процесс счета. Таким образом, they stayed ten days (они пробыли десять дней) превращается в «они прожили до один­надцатого дня», или «они уехали после десятого дня». Ten days is greater than nine days (десять дней — больше чем девять дней) превращается в «десятый день — позже девятого». Наше понятие «продолжительность времени» рассматривается не как фактическая продолжительность или протяженность, а как соотношение между двумя событиями, одно из которых произошло раньше другого. Вместо нашей лингвистически осмысленной объективизации той области сознания, которую мы называем «время», язык хопи не дал никакого способа, содержащего идею «становиться позднее», являющуюся сущностью понятия времени.

СУЩЕСТВИТЕЛЬНЫЕ, ОБОЗНАЧАЮЩИЕ МАТЕРИАЛЬНОЕ КОЛИЧЕСТВО В SAE И ХОПИ

Имеются два вида существительных, обозначающих материаль­ные предметы: существительные, обозначающие отдельные пред­меты, и существительные, обозначающие вещества: water, milk, wood, granite, sand, flour, meat (вода, молоко, дерево, гранит, песок, мука, мясо). Существительные первой группы относятся к предметам, имеющим определенную форму: a tree, a stick, a man, a hill (дерево, палка, человек, холм). Существительные второй группы обозначают однородную массу, не имеющую четких гра­ниц. Существует и лингвистическое различие между этими двумя группами: у существительных первой группы отсутствует множе­ственное число ^х, в английском языке перед ними опускается артикль, во французском ставится партитивный артикль du, de, la, des. Это различие гораздо более ярко выступает в языке, чем в действительности. Очень немногое можно представить себе как не имеющее границ: air (воздух), иногда water, rain, snow, sand, rock, dirt, grass (вода, дождь, снег, песок, горная порода, грязь, трава). Но butter, meat, cloth, iron, glass (масло, мясо, материя, железо, стекло), как и большинство им подобных веществ, встре­чаются не в «безграничном» количестве, а в виде больших или малых тел определенной формы. Различие это в какой-то степени навязано нам потому, что оно имеется в языке. В большинстве случаев это оказывается так неудобно, что приходится применять новые лингвистические способы, чтобы конкретизировать сущест­вительные второй группы. Отчасти это делается с помощью на­званий, обозначающих ту или иную форму: stick of wood, piece of cloth, pane of glass, cake of soap (брусок дерева, лоскут материа­ла, кусок стекла, брусок мыла); гораздо чаще с помощью названий сосудов, в которых находятся вещества, хотя в данных случаях мы имеем в виду сами вещества: glass of water, cup of coffee, dish of food, bag of flour, bottle of beer (стакан воды, чашка кофе, та­релка пищи, мешок муки, бутылка пива). Эти обычные формулы, в которых of имеет явное значение «содержащий», способствовали появлению менее явных случаев употребления той же самой кон­струкции: stick of wood, lump of dough (обрубок дерева, ком теста) и т. д. В обоих случаях формулы одинаковы: существительное первой группы плюс один и тот же связывающий компонент (в английском языке предлог of). Обычно этот компонент обозначает содержание. В более сложных случаях он только «предполагает» содержание. Таким образом, предполагается, что lumps, chunks, blocks, pieces (комья, ломти, колоды, куски) содержат какие-то stuff, substance, matter (вещество, субстанцию, материю), которые соответствуют water, coffee, flour (воде, кофе, муке) в соответст­вующих формулах. Для людей, говорящих на SAE, философские понятия «субстанция» и «материя» несут в себе более простую идею; они воспринимаются непосредственно, они общепонятны. Это происходит благодаря языку. Законы наших языков часто застав­ляют нас обозначать материальный предмет словосочетанием, ко­торое делит представление на бесформенное вещество плюс та или иная его конкретизация («форма»).

В хопи опять-таки все происходит иначе. Там есть строго огра­ниченный класс существительных. Но в нем нет особого подклас­са — «материальных» существительных. Все существительные обозначают отдельные предметы и имеют и единственное и множе­ственное число. Существительные, являющиеся эквивалентами наших «материальных» существительных, тоже относятся к телам с неопределенными, не имеющими четких границ формами. Но они имеют в виду неопределенность, а не отсутствие формы и раз­меров. В каждом конкретном случае water (вода) обозначает опре­деленное количество воды, а не то, что мы называем «субстанцией воды». Абстрактность передается глаголом или предикативной формой, а не существительным. Так как все существительные от­носятся к отдельным предметам, нет необходимости уточнять их смысл названиями сосудов или различных форм, если, конечно* форма или сосуд не имеют особого значения в данном случае. Само существительное указывает на соответствующую форму или сосуд. Говорят не a glass of water (стакан воды), а кэ. yi (вода), не a pool of water (лужа воды), a pa ho *, не a dish of cornflour (миска муки), a Ipmni (количество муки), не a piece of meat (кусок мяса), a sik^wi (мясо). В языке хопи нет ни необходимости, ни соот­ветствующих правил для обозначения понятия существования вещества как соединения бесформенного предмета и формы. От­сутствие определенной формы обозначается не существительными, а другими лингвистическими символами.

ПЕРИОДИЗАЦИЯ ВРЕМЕНИ В SAE И ХОПИ

Такие термины, как summer, winter, September, morning, moon, sunset (лето, зима, сентябрь, утро, луна, заход солнца), которые у нас являются существительными и мало чем формально отличаются по форме от других существительных, могут быть под­лежащими или дополнениями; мы говорим at sunset (на заходе солнца) или in winter (зимой), так же как мы говорим at a corner (на углу), in the orchard (в саду) ^[76]. Они образуют множественное число и исчисляются подобно тем существительным, которые обозначают предметы материального мира, о чем говорилось выше. Наше представление о явлениях, обозначаемых этими словами, таким образом объективизируется. Без объективизации оно было бы субъективным переживанием реального времени, т. е. сознания — becoming later and later (становление более поздним), проще говоря,— повторяющимся периодом, подобным предыдущему пе­риоду в становлении все более поздней протяженности. Только в воображении можно представить себе подобный период рядом с другим таким же, создавая, таким образом, пространственную (мысленно представляемую) конфигурацию. Но сила языковой аналогии такова, что мы устанавливаем подобную объективиза­цию циклической периодизации. Это происходит даже в случае, когда мы говорим a phase (период) и phases (периоды) вместо, например, phasing (периодизация). Модель, охватывающая как существительные, обозначающие отдельные предметы, так и су­ществительные, обозначающие вещества, результатом чего являет­ся двучленное словосочетание «бесформенное вещество плюс форма», настолько распространена, что подходит для всех сущест­вительных. Таким образом, такие общие понятия, как substance, matter (субстанция, материя), могут заменить в данном словосо­четании почти любое существительное. Но даже и они недостаточно обобщены, так как не могут включить в себя существительные, выражающие протяженность во времени. Для последних и по­явился термин time (время). Мы говорим a time, т. е. какой-то период времени, событие, исходя из правила о mass nouns (суще­ствительных, обозначающих вещества), подобно тому как a sum­mer (некое лето) мы превращаем в summer (лето как общее понятие) по той же модели. Итак, используя наше двучленное словосоче­тание, мы можем говорить или представлять себе a moment of time (момент времени), a second of time (секунда времени), a year of time (год времени). Я считаю долгом еще раз подчеркнуть, что здесь точно сохраняется формула a bottle of milk (бутылка молока) или a piece of cheese (кусок сыра). И это помогает нам представить, что a summer реально содержит такое и такое-то количество time.

В хопи, однако, все «временные» термины, подобные summer, morning (лето, утро) и другие, являются не существительными, а особыми формами наречий, если употреблять терминологию SAE. Это особая часть речи, отличающаяся от существительных, глаголов и даже от других наречий в хопи. Они не являются фор­мой местного или другого падежа, как des Abends (вечером) или in the morning (утром). Они не содержат морфем, подобных тем, которые есть в in the house (в доме) и at the tree (на дереве)^[77]. Такое наречие имеет значение when it’s morning (когда утро) или while morningphase is occurring (когда период утра происходит). Эти temporals («временные наречия») не употребляются ни как подле­жащее, ни как дополнение, ни в какой-либо другой функции суще­ствительного. Нельзя сказать it’s a hot summer (жаркое лето) или summer is hot (лето жарко); лето не может быть жарким, лето — это тогда, когда погода теплая, когда наступает жара. Нельзя сказать this summer (это лето), надо сказать summer now (теперь лето) или summer recently (недавно лето). Здесь нет никакой объек­тивизации (например, указания на период, длительность, коли­чество) субъективного чувства протяженности во времени. Ничто не указывает иа время, кроме постоянного представления о getting later (становлении более позднем). Поэтому в этом языке и нет осно­вания для создания абстрактного термина, подобного нашему time.

Трехвременная система глагола в SAE оказывает влияние на все наши представления о времени. Эта система объединяется с той более широкой схемой объективизации субъективного вос­приятия длительности, которая уже отмечалась в других случаях— в двучленной формуле, применимой к существительным вообще, во «временных» (обозначающих время) существительных, во мно­жественности и исчисляемости. Эта объективизация помогает нам мысленно «выстроить отрезки времени в ряд». Осмысление времени как ряда гармонирует с системой трех времен, однако система двух времен, «раннего» и «позднего», более точно соответствовала бы ощущению «длительности» в его реальном восприятии. Если мы сделаем попытку проанализировать сознание, мы найдем не прошедшее, настоящее и будущее, а сложный комплекс, включаю­щий в себя все эти понятия. Они присутствуют в нашем сознании, неразрывно связанные друг с другом. В нашем сознании соеди­нены чувственная и нечувственная стороны восприятия. Мы можем назвать чувственную сторону — то, что мы видим, слышим, ося­заем — the present (настоящее), а другую сторону — обширную, воображаемую область памяти — обозначить the past (прошедшее), а область веры, интуиции и неопределенности — the future (будущее), но и чувственное восприятие, и память, и предвидение — все это существует в нашем сознании вместе; мы не можем обозна­чить одно как yet to be (еще не существует, но должно существо­вать), а другое как once but no more (существовало, но уже нет). В действительности реальное время отражается в нашем сознании как getting later (становиться позднее), как необратимый процесс изменения определенных отношений. В этом latering («опоздне- нии») или durating (протяженности во времени) и есть основное противоречие между самым недавним, позднейшим моментом, находящимся в центре нашего внимания, и остальными, предше­ствовавшими ему. Многие языки прекрасно обходятся двумя вре­менными формами, соответствующими этому противоречивому отношению между later (позже) и earlier (раньше). Мы можем, ко­нечно, создать и мысленно представить себе систему прошедшего, настоящего и будущего времени в объективизированной форме точек на линии. Именно к этому ведет нас наша общая тенденция к объективизации, что подтверждается системой времен в наших языках.

В английском языке настоящее время находится в наиболее резком противоречии с основным временным отношением. Оно как бы выполняет различные и не всегда вполне совпадающие друг с другом функции. Одна из них заключается в том, чтобы обозначать нечто среднее между объективизированным прошед­шим и объективизированным будущим в повествовании, аргумен­тации, обсуждении, логике и философии. Вторая заключается в обозначении чувственного восприятия: I see him (я вижу его).

Третья включает в себя констатацию общеизвестных истин: we see with our eyes (мы видим глазами). Эти различные случаи употреб­ления вносят некоторую путаницу в наше мышление, чего мы в большинстве случаев не осознаем.

В языке хопи, как и можно было предполагать, это происходит иначе. Глаголы здесь не имеют времен, подобных нашим: вместо них употребляются формы утверждения (assertions), видовые формы и формы, связывающие предложения (наклонения),— все это придает речи гораздо большую точность. Формы утверждения обозначают, что говорящий (не субъект) сообщает о событии (это соответствует нашему настоящему и прошедшему), или что он предполагает, что событие произойдет (это соответствует нашему будущему) ⁴, или что он утверждает объективную истину (что со­ответствует нашему «объективному» настоящему). Виды опреде­ляют различную степень длительности и различные направления «в течение длительности». До сих пор мы не сталкивались ни с каким указанием на последовательность двух событий, о которых говорится. Необходимость такого указания возникает, правда, только тогда, когда у нас есть два глагола, т. е. два предложения. В этом случае наклонения определяют отношения между предло­жениями, включая предшествование, последовательность и одно­временность. Кроме того, существует много отдельных слов, ко­торые выражают подобные же отношения, дополняя наклонения и виды: функции нашей системы грамматических времен с ее ли­нейным, трехчленным объективизированным временем распреде­лены среди других глагольных форм, коренным образом отличаю­щихся от наших грамматических времен; таким образом, в глаго­лах языка хопи нет (так же, как и в других категориях) основы для объективизации понятия времени; но это ни в коей мере не значит, что глагольные формы и другие категории не могут выра­жать реальные отношения совершающихся событий.

ДЛИТЕЛЬНОСТЬ, ИНТЕНСИВНОСТЬ И НАПРАВЛЕННОСТЬ В SAE И ХОПИ

Для описания всего многообразия действительности любой язык нуждается в выражении длительности, интенсивности и на­правленности. Для SAE и для многих других языковых систем характерно описание этих понятий метафорически. Метафоры, применяемые при этом,— это метафоры пространственной протя­женности, т. е. размера, числа (множественность), положения* формы и движения. Мы выражаем длительность словами: long, short, great, much, quick, slow (длинный, короткий, большой, многое, быстрый, медленный) и т. д.; интенсивность — словами: large, much, heavy, light, high, low, sharp, faint (много, тяжело, легко, высоко, низко, острый, слабый) и т. д. и направленность — словами: more, increase, grow, turn, get, approach, go, come, rise, fall, stop, smooth, even, rapid, slow (более, увеличиваться, расти, превращаться, становиться, приближаться, идти, приходить, подниматься, падать, останавливаться, гладкий, равный, быстрый, медленный) и т. д. Можно составить почти бесконечный список метафор, которые мы едва ли осознаем как таковые, так как они практически являются единственно доступными лингвистическими средствами. Неметафорические средства выражения данных по­нятий, такие, как early, late, soon, lasting, intense, very (рано, поздно, скоро, длительный, напряженный, очень), настолько мало­численны, что ни в коей мере не могут быть достаточными.

Ясно, каким образом создалось такое положение. Оно являет­ся частью всей нашей системы — объективизации, мысленного представления качеств и потенций как пространственных, хотя они не являются на самом деле пространственными (насколько это ощущается нашими чувствами). Значение существительных (в SAE), отталкиваясь от названий физических тел, идет к обозна­чениям совершенно иного характера. А так как физические тела и их форма в видимом пространстве обозначаются терминами, от­носящимися к форме и размеру, и исчисляются разного рода чис­лительными, такие способы обозначения и исчисления переходят в символы, лишенные пространственного значения и предпола­гающие воображаемое пространство. Физические явления: move, stop, rise, sink, approach (двигаться, останавливаться, поднимать­ся, опускаться, приближаться) и т. д.— в видимом пространстве вполне соответствуют, по нашему мнению, их обозначениям в мыслимом пространстве. Это зашло так далеко, что мы постоянно обращаемся к метафорам, даже когда говорим о простейших не­пространственных ситуациях. «Я «схватываю» «нить» рассуждений моего собеседника, но, если их «уровень» слишком «высок», мое внимание может «рассеяться» и «потерять связь» с их «течением», так что, когда мы «приходим» к конечному «пункту», мы «далеко расходимся» во мнениях, наши «взгляды» так «отстоят» друг от друга, что «вещи», о которых он говорит, «представляются» очень условными или даже «нагромождением чепухи».

Поражает полное отсутствие такого рода метафор в хопи. Упо­требление слов, выражающих пространственные отношения, когда таких отношений на самом деле нет, просто невозможно в хопи, на них в этом случае как бы наложен абсолютный запрет. Причина становится ясной, если принять во внимание, что в языке хопи есть многочисленные грамматические и лексические средства для описания длительности, интенсивности и направления как таковых, а грамматические законы в нем не приспособлены для проведения аналогий с мыслимым пространством. Многочисленные виды гла­голов выражают длительность и направленность тех или иных действий, в то время как некоторые формы залогов выражают ин­тенсивность, направленность и длительность причин и факторов, вызывающих эти действия. Далее, особая часть речи, интенсифи- каторы (the tensors), многочисленнейший класс слов, выражает только интенсивность, направленность, длительность и последо­вательность. Основная функция этой части речи — выражать степень интенсивности,, «силу», в каком состоянии она находится и как выражается; таким образом, общее понятие интенсивности, рассматриваемое с точки зрения постоянного изменения, с одной стороны, и непрерывности — с другой, включает в себя также и понятия направленности и длительности. Эти особые временные формы — интенсификаторы — указывают на различия в степени, скорости, непрерывности, повторяемости, увеличения и уменьше­ния интенсивности, прямой последовательности, последователь­ности, прерванной некоторым интервалом времени, и т. д., а также на качества напряженности, что мы бы выразили метафорически посредством таких слов, как smooth, even, hard, rough (гладкий, ровный, твердый, грубый).

Поражает полное отсутствие в этих формах сходства со словами, выражающими реальные пространственные отношения и движе­ния, которые для нас значат одно и то же. В них почти нет следов непосредственной деривации от пространственных терминов *.

Таким образом, хотя хопи в отношении существительных ка­жется предельно конкретным языком, в формах интенсификаторов он достигает такой абстрактности, что она почти превышает наше понимание.

НОРМЫ МЫШЛЕНИЯ в SAE И ХОПИ

Сравнение, проводимое между нормами мышления людей, говорящих на языках SAE, и нормами мышления людей, гово­рящих на языке хопи, не может быть, конечно, исчерпывающим.

Оно может лишь коснуться некоторых отчетливо проявляющихся особенностей, которые, по-видимому, происходят в результате языковых различий, уже отмечавшихся выше. Под нормами мыш­ления, или «мыслительным миром», разумеются более широкие понятия, чем просто язык или лингвистические категории. Сюда включаются и все связанные с этими категориями аналогии, все, что они с собой вносят (например, наше «мыслимое пространство» или то, что под этим может подразумеваться), все взаимодействие между языком и культурой в целом, в котором многие факторы, хотя они и не относятся к языку, указывают на его формирующее влияние. Иначе говоря, этот «мыслительный мир» является тем микрокосмом, который каждый человек несет в себе и с помощью которого он пытается измерить и понять макрокосм.

Микрокосм SAE, анализируя действительность, использовал главным образом слова, обозначающие предметы (тела и им подоб­ные) и те виды протяженного, но бесформенного существования, которые называются «субстанцией» или «материей». Он стремится увидеть действительность через двучленную формулу, которая выражает все сущее как пространственную форму плюс простран­ственная бесформенная непрерывность, соотносящаяся с формой, как содержимое соотносится с формой содержащего. Непростран­ственные явления мыслятся как пространственные, несущие в себе те же понятия формы и непрерывности.

Микрокосм хопи, анализируя действительность, использует главным образом слова, обозначающие явления (events или, точ­нее, eventing), которые рассматриваются двумя способами: объек­тивно и субъективно. Объективно — и это только в отношении к непосредственному физическому восприятию — явления обозна­чаются главным образом с точки зрения формы, цвета, движения и других непосредственно воспринимаемых признаков. Субъек­тивно как физические, так и нефизические явления рассматри­ваются как выражение невидимых факторов силы, от которой зависит их незыблемость и постоянство или их непрочность и из­менчивость. Это значит, что не все явления действительности оди­наково становятся «все более и более поздними». Одни развиваются, вырастая, как растения, вторые рассеиваются и исчезают, третьи подвергаются процессу превращения, четвертые сохраняют ту же форму, пока на них не воздействуют мощные силы. В природе каж­дого явления, способного проявляться как единое целое, заклю­чена сила присущего ему способа существования: его рост, упадок, стабильность, повторяемость или продуктивность. Таким образом, все уже подготовлено ранними стадиями к тому, как явление про­является в данный момент, а чем оно станет позже — частично уже подготовлено, а частично еще находится в процессе «подготовки». В этом взгляде на мир как на нечто находящееся в процессе какой- то подготовки заключается для хопи особый смысл и значение, соответствующее, возможно, тому «свойству действительности», которое «материя» или «вещество» имеет для нас.

Поведение людей, говорящих на SAE, как и поведение людей, говорящих на хопи, очевидно, многими путями соотносится с лин­гвистически обусловленным микрокосмом. Как можно было наблю­дать при регистрации случаев пожара, в той или иной ситуации люди ведут себя соответственно тому, как они об этом говорят. Для поведения хопи характерно то, что они придают особое зна­чение подготовке. О событии объявляется, и к нему начинается подготовка задолго до того, как оно должно произойти, разраба­тываются соответствующие меры предосторожности, обеспечива­ющие желаемые условия, и особое значение придается доброй воле как силе, способной подготовить нужные результаты. Возьмем способы исчисления времени. Время исчисляется главным образом «днями» (talk-tala) или «ночами» (tok), причем эти слова являются не существительными, а особой частью речи (tensors); первое слово образовано от корня со значением «свет», второе — от корня со значением «спать». Счет ведется порядковыми числительными. Этот способ счета не применяется к группе различных людей или предметов, даже если они следуют друг за другом, ибо даже в этом случае они могут объединяться в группу. Но этот способ применя­ется по отношению к последовательному появлению того же самого человека или предмета, не способных объединиться в группу. «Несколько дней» воспринимается не так, как «несколько людей», к чему как раз склонны наши языки, а как последовательное появ­ление одного и того же человека. Мы не можем изменить сразу нескольких человек, воздействуя на одного, но мы можем подгото­вить и таким образом изменить последующие появления того же самого человека, воздействуя на его появление в данный момент. Так хопи рассматривают будущее — они действуют в данной си­туации так или иначе, полагая, что это окажет влияние, как оче­видное, так и скрытое, на предстоящее событие, которое их интере­сует. Можно было бы сказать, что хопи понимают нашу пословицу «Well begun is half done» («Хорошее начало — это уже половина дела»), но не понимают нашу другую пословицу «Tomorrow is ano­ther day» («Завтра — это уже новый день»).

Это многое объясняет в характере хопи. Что-то подготавлива­ющее поведение хопи всегда можно грубо разделить на объяв­ление, внешнюю подготовку, внутреннюю подготовку, скрытое участие и настойчивое проведение в жизнь. Объявление или пред­варительное обнародование является важной обязанностью особого официального лица — Главного Глашатая. Внешняя подготовка охватывает широкую, открытую для всех деятельность, в которой не все, с нашей точки зрения, является непосредственно полезным. Сюда входят обычная деятельность, репетиция, подготовка, пред­варительные формальности, приготовление особой пищи и т. п. (все это делается с такой тщательностью, которая может показаться нам чрезмерной), интенсивно поддерживаемая физическая дея-

тельность, например бег, состязания, танцы, которые якобы спо­собствуют интенсивности развития событий (скажем, росту посе­вов), мимикрическая и прочая магия, действия, основанные на таинствах, с применением особых атрибутов, как, например, свя­щенные палочки, перья, пища и, наконец, танцы и церемонии, якобы подготовляющие дождь и урожай. От одного из глаголов, означающих «подготовить», образовано существительное «жатва», или «урожай», na’twani — то, что подготовлено, или то, что под­готовляется ^[78].

Внутренней подготовкой являются молитва и размышление и в меньшей степени добрая воля и пожелания хороших резуль­татов. Хопи придают особое значение силе желания и мысли. Эго вполне естественно для их микрокосма. Желание и мысль являются самой первой и потому важнейшей, решающей стадией подготовки. Более того, с точки зрения хопи, наши желания и мысли влияют не только на наши поступки, но также и на всю природу. Это также понятно. Мы сами сознаем, ощущаем усилие и энергию, которые вложены в желание и мысль. Опыт более широкий, чем опыт языка, говорит о том, что, если расходуется энергия, достигаются ре­зультаты. Мы склонны думать, что мы в состоянии остановить действие этой энергии, помешать ей воздействовать на окружающее до тех пор, пока мы не приступили к физическим действиям. Но мы думаем так только потому, что у нас есть лингвистическое ос­нование для теории, согласно которой элементы окружающего мира, лишенные формы, как, например, «материя», являются ве­щами в себе, воспринимаемыми только посредством подобных же элементов и благодаря этому отделимыми от жизненных и духов­ных сил. Считать, что мысль связывает все, охватывает всю все­ленную, не менее естественно, чем думать, как мы все это делаем, так о свете, зажженном на улице. И естественно предположить, что мысль, как и всякая другая сила, всегда оставляет следы своего воздействия. Так, например, когда мы думаем о каком-то кусте роз, мы не предполагаем, что наша мысль направляется к этому кусту и освещает его подобно направленному на него прожек­тору. С чем же тогда имеет дело наше сознание, когда мы думаем о кусте роз? Может быть, мы полагаем, что оно имеет дело с «мыс­ленным представлением», которое является не кустом роз, а лишь его мысленным заменителем? Но почему представляется естествен­ным думать, что наша мысль имеет дело с суррогатом, а не с под­линным розовым кустом? Возможно, потому, что в нашем созна­нии всегда присутствует некое воображаемое пространство, напол­ненное мысленными суррогатами. Мысленные суррогаты — зна­комое нам средство. Данный, реально существующий розовый куст мы воспринимаем как воображаемый наряду с образами мыслимого пространства, возможно, именно потому, что для него у нас есть такое удобное «место». «Мыслительный мир» хопи не знает воображаемого пространства. Отсюда следует, что они не могут связать мысль о реальном пространстве с чем-либо иным, кроме реального пространства, или отделить реальное простран­ство от воздействия мысли. Человек, говорящий на языке хопи, стал бы, естественно, предполагать, что его мысль (или он сам) путешествует вместе с розовым кустом или, скорее, с ростком маиса, о котором он думает. Мысль эта в таком случае должна оставить какой-то след и на растении в поле. Если это хорошая мысль, мысль о здоровье или росте,— это хорошо для растения, если плохая,— плохо.

Хопи подчеркивает интенсифицирующее значение мысли. Для того чтобы мысль была наиболее действенной, она должна быть живой в сознании, определенной, постоянной, доказанной, полной ясно ощущаемых добрых намерений. По-английски это может быть выражено как «concentrating, holding it in your heart, putting your mind on it, earnestly hoping» («сосредоточиваться, сохранять в своем сердце, направлять свой разум, горячо надеяться»). Сила мысли — это та сила, которая стоит за церемониями со священ­ными палочками, обрядовыми курениями и т. п. Священная трубка рассматривается как средство, помогающее «сосредоточиться» (так сообщил мне информант). Ее название na’twanpi значит «сред­ство подготовки».

Скрытое участие есть мысленное соучастие людей, которые фактически не действуют в данной операции, что бы это ни было: работа, охота, состязание или церемония,— они направляют свою мысль и добрую волю к достижению успеха предпринятого. Объяв­лением часто стремятся обеспечить поддержку подобных мыслен­ных помощников, так же как и действительных участников,— в нем содержится призыв к людям помочь своей доброй волей L Это напоминает сочувствующую аудиторию или подбадривающих болельщиков на футбольном матче, и это не противоречит тому, что от скрытых соучастников ожидается прежде всего сила на­правленной мысли, а не просто сочувствие или поддержка. В самом деле, ведь основная работа скрытых соучастников начинается до игры, а не во время нее. Отсюда и сила злого умысла, т. е. мысли, несущей зло; отсюда одна из целей скрытого соучастия — добиться массовых усилий многих доброжелателей, чтобы противостоять губительной мысли недоброжелателей. Подобные взгляды очень способствуют развитию чувства сотрудничества и солидарности. Это не значит, что в обществе хопи нет соперничества или столк­новения интересов. В качестве противодействия тенденции к об­щественной разобщенности в такой небольшой изолированной группе теория «подготовки» силой мысли, логически ведущая к усилению объединенной, интенсивированной и организованной мысли всего общества, должна действовать в значительной степени как сила сплачивающая, несмотря на частные столкновения, которые наблюдаются в селениях хопи во всех основных областях их культурной деятельности.

«Подготавливающая» деятельность хопи еще раз показывает действие лингвистической мыслительной среды, в которой осо­бенно подчеркивается роль упорства и постоянного неустанного повторения. Ощущение силы всей совокупности бесчисленных единичных энергий притупляется нашим объективизированным пространственным восприятием времени, которое усиливается мышлением, близким к субъективному восприятию времени как непрестанному потоку событий, расположенных на «временной линии». Нам, для которых время есть движение в пространстве, кажется, что неизменное повторение теряет свою силу на отдельных отрезках этого пространства. С точки зрения хопи, для кото­рых время есть не движение, а «становление более поздним» всего, что когда-либо было сделано, неизменное повторение не рас­трачивает свою силу, а накапливает ее. В нем нарастает невидимое изменение, которое передается более поздним событиям ^[79]. Это происходит так, как будто возвращение дня воспринимается так же, как возвращение того же самого лица, ставшего немного стар­ше, но несущего все признаки прошедшего дня. Мы воспринимаем его не как «другой день», т. е. не как совсем другое «лицо». Этот принцип, соединенный с принципом силы мысли и общим харак­тером культуры пуэбло, выражен как в передаче смысла цере­мониального танца хопи, призванного вызывать дождь и урожай, так и в его коротком дробном ритме, повторяемом тысячи раз в течение нескольких часов.

НЕКОТОРЫЕ СЛЕДЫ ВЛИЯНИЯ ЯЗЫКОВЫХ НОРМ В ЗАПАДНОЙ

ЦИВИЛИЗАЦИИ

Обрисовать в нескольких словах лингвистическую обуслов­ленность некоторых черт нашей собственной культуры труднее, чем в культуре хопи. Это происходит потому, что трудно быть объективным, когда анализируются знакомые, глубоко укоренив­шиеся в сознании явления. Я бы хотел только дать приблизитель­ный набросок того, что свойственно нашей лингвистической дву­членной формуле — форма + лишенное формы «вещество», или «субстанция», нашей метафоричности, нашему мыслительному пространству и нашему объективизированному времени. Все это, как мы уже видели, относится к языку.

Философские взгляды, наиболее традиционные и характерные для «западного мира», во многом основываются на двучленной формуле — форма + содержание. Сюда относится материализм, психофизический параллелизм, физика — по крайней мере в ее традиционной — ньютоновской — форме и дуалистические взгля­ды на вселенную в целом. По существу сюда относится почти все, что можно' назвать «твердым, практическим, здравым смыслом». Монизм, холизм и релятивизм во взглядах на действительность близки философам и некоторым ученым, но они с трудом уклады­ваются в рамки «здравого смысла» среднего западного человека не потому, что их опровергает сама природа (если бы это было так, философы бы открыли это), но потому, что, для того чтобы о них говорить, требуется какой-то новый язык. «Здравый смысл», как показывает само название, и «практичность», название которой ничего не показывает, составляют содержание такой речи, в ко­торой все легко понимается. Иногда утверждают, что ньютонов­ские пространство, время и материя ощущаются всеми интуитивно, в то время как относительность приводится как доказательство того, как математический анализ опровергает интуицию. Данное суждение, не говоря уже о его несправедливости по отношению к интуиции, является попыткой, не задумываясь, ответить на пер­вый вопрос, поставленный в начале этой работы, и ради которого было предпринято данное исследование. Изложение соображений и наблюдений почти исчерпано, и ответ, я думаю, ясен. Импрови­зированный ответ, возлагающий всю вину за нашу медлительность в постижении таких тайн космоса, как, например, относительность, на интуицию, является ошибочным. Правильно ответить на этот вопрос следует так: ньютоновские понятия пространства, времени и материи не есть данные интуиции. Они даны культурой и языком. Именно из этих источников и взял их Ньютон.

Наше объективизированное представление о времени соответст­вует историчности и всему, что связано с регистрацией фактов, в то время как представление хопи о времени противоречит этому. Пред­ставление хопи о времени слишком тонко, сложно и постоянно раз­вивается, оно не дает готового ответа на вопрос о том, когда «одно» событие кончается и «другое» начинается. Если считать, что все, что когда-либо произошло, продолжается и теперь, но обязательно в форме, отличной от того, что дает память или запись, то ослаб­ляется стремление изучать прошлое. Настоящее же не записы­вается, а рассматривается как «подготовка». А наше объективизи­рованное время вызывает в представлении что-то вроде ленты или свитка, разделенного на равные отрезки, которые должны быть заполнены записями. Письменность, несомненно, способствовала нашей языковой трактовке времени, даже если это последнее на­правляло использование письменности. Благодаря этому взаимо­обмену между языком и всей культурой мы получаем, напри­мер:

1. Записи, дневники, бухгалтерию, счетоводство, математику, стимулированную счетом.

2. Интерес к точной последовательности — датировку, кален­дари, хронологию, часы, исчисление зарплаты по затраченному времени, измерение времени, время, как оно применяется в фи­зике.

3. Летописи, хроники — историчность, интерес к прошлому, археологию, проникновение в прошлые периоды, как оно выражено в классицизме и романтизме.

Подобно тому как мы представляем себе наше объективизиро­ванное время простирающимся в будущем так же, как оно прости­рается в прошлом, наше представление о будущем складывается на основании записей прошлого, и по этому образцу мы вырабаты­ваем программы, расписания, бюджеты. Формальное равенство якобы пространственных единиц, с помощью которых мы измеряем и воспринимаем время, ведет к тому, что мы рассматриваем «бес­форменное явление» или «субстанцию» времени как нечто одно­родное и пропорциональное по отношению к какому-то числу единиц. Поэтому стоимость мы исчисляем пропорционально за­траченному времени, что приводит к созданию целой экономиче­ской системы, основанной на стоимости, соотнесенной со временем: заработная плата (количество затраченного времени постоянно вы­тесняет количество вложенного труда); квартирная плата, кредит, проценты, издержки по амортизации и страховые премии. Конечно, эта некогда созданная обширная система продолжала бы существо­вать при любом лингвистическом понимании времени, но сам факт ее создания, обширность и та особая форма, которая ей присуща в западном мире, находятся в полном соответствии с категориями языков SAE. Трудно сказать, возможна была бы или нет цивили­зация, подобная нашей, с иным лингвистическим пониманием вре­мени; нашей цивилизации присущи определенные лингвистические категории и нормы поведения, складывающиеся на основании дан­ного понимания времени, и они полностью соответствуют друг дру­гу. Конечно, мы употребляем календари, различные часовые механизмы, мы пытаемся все более и более точно измерять время, это помогает науке, и наука в свою очередь, следуя этим хорошо разработанным путям, возвращает культуре непрерывно растущий арсенал приспособлений, навыков и ценностей, с помощью которых культура снова направляет науку. Но что находится за пределами этой спирали? Наука начинает находить что-то во вселенной, что не соответствует представлениям, которые мы выработали в пре­делах этой спирали. Она пытается создать новый язык, чтобы с его помощью установить связь с расширившимся миром.

Ясно, что особое значение, которое придается «экономии вре­мени», вполне понятное на фоне всего вышесказанного и пред­ставляющее очевидное выражение объективизации времени, при­водит к тому, что «скорость» приобретает высокую ценность, и это отчетливо проявляется в нашем поведении.

Влияние данного понимания времени на наше поведение за­ключается еще и в том, что характер однообразия и регулярности, присущей нашему представлению о времени как о ровно вымерен­ной безграничной ленте, заставляет нас вести себя так, как будто это однообразие присуще и событиям. Это еще более усиливает нашу косность. Мы склонны отбирать и предпочитать все то, что соответствует данному взгляду, мы как будто приспосабливаемся к этой установившейся точке зрения на существующий мир. Это проявляется, например, в том, что в своем поведении мы исходим из ложного чувства уверенности, верим в то, что все всегда будет идти гладко, и не способны предвидеть опасности и предотвращать их. Наше стремление подчинить себе энергию вполне соответствует этому установившемуся взгляду, и, развивая технику, мы идем все теми же привычными путями. Так, например, мы как будто -совсем не заинтересованы в том, чтобы помешать действию энергии, которая вызывает несчастные случаи, пожары и взрывы, происхо­дящие постоянно и в широких масштабах. Такое равнодушие к непредвиденному в жизни было бы катастрофическим в обществе, столь малочисленном, изолированном и постоянно подвергающемся опасностям, каким является, или, вернее, являлось, общество хопи.

Таким образом, наш лингвистически детерминированный мы­слительный мир не только соотносится с нашими культурными идеалами и установками, но захватывает даже наши, собственно, подсознательные действия в сферу своего влияния и придает им некоторые типические черты. Это проявляется, как мы видели, в небрежности, с какой мы, например, обычно водим машины, или в том, что мы бросаем окурки в корзину для бумаги. Типичным проявлением этого влияния, но уже в несколько ином плане, яв­ляется наша жестикуляция во время речи. Очень многие из жестов, характерных по крайней мере для людей, говорящих по-англий­ски, а возможно и для всей группы SAE, служат для иллю­страции, с помощью движения в пространстве, по существу не пространственных понятий, а каких-то внепространственных пред­ставлений, которые наш язык трактует с помощью метафор мысли­мого пространства: мы скорее склонны сделать хватательный жест, когда мы говорим о желании поймать ускользающую мысль, чем когда говорим о том, чтобы взяться за дверную ручку. Жест стремится передать метафору, туманное высказывание сделать более ясным. Но если язык, имея дело с непространственными понятиями, обходится без пространственной аналогии, жест не сделает непространственное понятие более ясным. Хопи очень

мало жестикулируют, а в том смысле, как понимаем жест мы, они не жестикулируют совсем.

Казалось бы, кинестезия, или ощущение физического движения тела, хотя она и возникла до языка, должна сделаться значительно более осознанной через лингвистическое употребление вообража­емого пространства и метафорическое изображение движения. Кинестезия характеризует две области европейской культуры — искусство и спорт. Скульптура, в которой Европа достигла такого мастерства (так же как и живопись), является видом искусства в высшей степени кинестетическим, ярко передающим ощущение движения тела. Танец в нашей культуре выражает скорее наслаж­дение движением, чем символику или церемонию, а наша музыка находится под сильным влиянием формы танца. Этот элемент «поэзии движения» в большой степени проникает и в наш спорт. В состязаниях и спортивных играх хопи на первый план ставится, пожалуй, выносливость и сила выдержки. Танцы хопи в высшей степени символичны и исполняются с большой напряженностью и серьезностью, но в них мало движения и ритма.

Синестезия, или возможность восприятия с помощью органов какого-то одного чувства явлений, относящихся к области другого, например восприятие цвета или света через звуки, и наоборот, должна была бы сделаться более осознанной благодаря лингви­стической метафорической системе, которая передает непростран­ственное представление с помощью пространственных терминов, хотя, вне всяких сомнений, она возникает из более глубокого ис­точника. Возможно, первоначально метафора возникает из сине­стезии, а не наоборот, но, как показывает язык хопи, метафора не обязательно должна быть тесно связана с лингвистическими категориями. Непространственному восприятию присуще одно хорошо организованное чувство — слух, обоняние же и вкус менее организованны. Непространственное восприятие — это глав­ным образом сфера мысли, чувства и звука. Пространственное восприятие—это сфера света, цвета, зрения и осязания, и оно дает нам формы и измерения. Наша метафорическая система, на­зывая непространственные восприятия по образцу пространствен­ных, приписывает звукам, запахам и звуковым ощущениям, чув­ствам и мыслям такие качества, как цвет, свет, форму, контуры, структуру и движение, свойственные пространственному воспри­ятию. Этот процесс в какой-то степени обратим, ибо, если мы говорим: высокий, низкий, резкий, глухой, тяжелый, чистый, медленный звук, нам уже нетрудно представлять пространствен­ные явления как явления звуковые. Так, мы говорим о «тонах» цвета, об «однотонном» сером цвете, о «кричащем» галстуке, о «вку­се» в одежде — все это составляет обратную сторону пространствен­ных метафор. Для европейского искусства характерно нарочитое обыгрывание синестезии. Музыка пытается вызвать в воображении¹ целые сцены, цвета, движение, геометрические узоры; живопись и скульптура часто сознательно руководствуются музыкально­ритмическими аналогиями; цвета ассоциируются по аналогии о ощущениями созвучия и диссонанса. Европейский театр и опера стремятся к синтезу многих видов искусства. Возможно, именно таким способом наш метафорический язык, который неизбежно несколько искажает мысль, достигает с помощью искусства важно­го результата — создания более глубокого эстетического чувства, ведущего к более непосредственному восприятию единства, лежа­щего в основе явлений, которые в таких разнообразных и разроз­ненных формах даются нам через наши органы чувств.

ИСТОРИЧЕСКИЕ СВЯЗИ

Как исторически создается такое сплетение между языком, культурой и нормами поведения? Что было первичным? Нормы языка или нормы культуры?

В основном они развивались вместе, постоянно влияя друг на друга. Но в этом взаимовлиянии природа языка является тем фактором, который ограничивает свободу и гибкость этого взаимо­влияния и направляет его развитие строго определенными путями. Это происходит потому, что язык является системой, а не просто комплексом норм. Структура большой системы поддается суще­ственному изменению только очень медленно, в то время как во многих других областях культуры изменения совершаются сравни­тельно быстро. Язык, таким образом, отражает массовое мышление; он реагирует на все изменения и нововведения, но реагирует слабо и медленно, в то время как в сознании производящих эти изме­нения это происходит моментально.

Возникновение комплекса язык — культура SAE относится к древним временам. Многое из его метафорической трактовки не­пространственного посредством пространственного утвердилось в древних языках, в частности в латыни. Это даже можно назвать отличительной чертой латинского языка. Сравнивая его, скажем, о древнееврейским языком, мы видим, что если для древнеев­рейского языка и характерно некоторое отношение к непростран­ственному как к пространственному,— для латыни это характерно в большей степени. Латинские термины для непространственных понятий, как-то:educo, religio, principia, comprehendo,—это обычно метафоризованные физические понятия: вывести, связывать и т. д. Это относится не ко всем языкам, это совсем не относится к хопи. Тот факт, что в латыни направление развития шло от простран­ственного к непространственному (отчасти вследствие столкно­вения интеллектуально неразвитых римлян с греческой культурой, давшего новый стимул к абстрактному мышлению) и что более поздние языки стремились подражать латинскому, способствовал, возможно, появлению теории, которой еще и теперь придержи­ваются некоторые лингвисты, что это естественное направление семантического изменения во всех языках, а также явился причиной твердо укоренившегося в западных научных кругах убеждения (которое не разделяется учеными Востока), что объективные вос­приятия первичны по отношению к субъективным. Некоторые философские доктрины представляют убедительные доказательства в пользу противоположного взгляда, и, конечно, иногда процесс идет в обратном направлении. Так можно, например, доказать, что в хопи слово, обозначающее «сердце», является поздним об­разованием, созданным от корня, означающего «думать» или «пом­нить». То же самое происходит со словом radio (радио), если мы сравним значение слова radio (радио) в предложении Не bought a new radio (Он купил новое радио) с его первичным значением Science of wireless telephony (Наука о беспроволочной теле­фонии).

В средние века влияние языковых категорий, уже выработан­ных в латыни, стало переплетаться со все увеличивающимся влиянием изобретений в механике, влиянием торговли и схоласти­ческой и научной мысли. Потребность в измерениях в промышлен­ности и торговле, склады и грузы материалов в различных контей­нерах, типовые вместилища для разных товаров, стандартизация единиц измерения, изобретение часового механизма и измерение «времени», ведение записей, счетов, хроник, рост математики и соединение прикладной математики с наукой — все это, вместе взятое, привело наше мышление и язык к их современному со­стоянию.

В истории хопи, если бы мы могли прочитать ее, мы нашли бы иной тип языка и иной характер взаимовлияния культуры и ок­ружающей среды. Мирное земледельческое общество, изолиро­ванное географически положением и врагами-кочевниками, обитаю­щее на земле, бедной осадками, земледелие на сухой почве, способ­ное принести плоды только в результате чрезвычайного упорства (отсюда то значение, которое придается настойчивости и повторе­нию), необходимость сотрудничества (отсюда та роль, которую играет психология коллектива и психологические факторы вообще), зерно и дождь как исходные критерии ценности, необходимость усиленной подготовки и мер предосторожности для обеспечения урожая на скудной почве при неустойчивом климате, ясное со­знание зависимости от угодной природе молитвы и религиозное отношение к силам природы, особенно молитва и религия, направ­ленные к вечно необходимому благу —дождю,— все это, взаимо­действуя с языковыми нормами хопи, формирует их характер и мало-помалу создает определенное мировоззрение.

Чтобы подвести итог всему вышесказанному относительно пер­вого вопроса, поставленного вначале, можно, следовательно, ска­зать так: понятия «времени» и «материи» не даны из опыта всем людям в одной и той же форме. Они зависят от природы языка или языков, благодаря употреблению которых они развились. Они зависят не столько от какой-либо одной системы (как-то: кате­гории времени или существительного) в пределах грамматической структуры языка, сколько от способов анализа и обозначения восприятий, которые закрепляются в языке как отдельные «манеры речи» и которые накладываются на типические грамматические категории так, что подобная «манера» может включать в себя лек­сические, морфологические, синтаксические и т. п., в других слу­чаях совершенно несовместимые средства языка, соотносящиеся друг с другом в определенной форме последовательности.

Наше собственное «время» существенно отличается от «длитель­ности» у хопи. Оно воспринимается нами как строго ограниченное пространство или иногда как движение в таком пространстве и соответственно используется как категория мышления. «Дли­тельность» у хопи не может быть выражена в терминах простран­ства и движения, ибо именно в этом понятии заключается отличие формы от содержания и сознания в целом от отдельных простран­ственных элементов сознания. Некоторые понятия, явившиеся результатом нашего восприятия времени, как, например, понятие абсолютной одновременности, было бы или очень трудно или не­возможно выразить в языке хопи, или они были бы бессмысленны в восприятии хопи и были бы заменены какими-то иными, более приемлемыми для них понятиями. Наше понятие «материи» яв­ляется физическим подтипом «субстанции» или «вещества», которое мыслится как что-то бесформенное и протяженное, что должно принять какую-то определенную форму, прежде чем стать формой действительного существования. В хопи, кажется, нет ничего, что бы соответствовало этому понятию; там нет бесформенных про­тяженных элементов; существующее может иметь, а может и не иметь формы, но зато ему должны быть свойственны интенсивность и длительность — понятия, не связанные с пространством и в своей основе однородные.

Но как же следует рассматривать наше понятие «пространства», которое также включалось в первый вопрос? В понимании про­странства между хопи и SAE нет такого отчетливого различия, как в понимании времени, и, возможно, понимание пространства дается в основном в той же форме через опыт, независимый от языка. Эксперименты, проведенные структурной психологической школой (Gestaltpshychologie) над зрительными восприятиями, как будто уже установили это, но понятие пространства несколько варьиру­ется в языке, ибо как категория мышления ^[80] оно очень тесно свя­зано с параллельным использованием других категорий мышления, таких, например, как «время» и «материя», которые обусловлены лингвистически. Наш глаз видит предметы в тех же простран­ственных формах, как их видит и хопи, но для нашего представ­ления о пространстве характерно еще и то, что оно используется для обозначения таких непространственных отношений, как время, интенсивность, направленность; и для обозначения вакуума, на­полняемого воображаемыми бесформенными элементами, один из которых может быть назван «пространство». Пространство в вос­приятии хопи не связано психологически с подобными обозначе­ниями, оно относительно «чисто», т. е. никак не связано с непро­странственными понятиями.

Обратимся к нашему второму вопросу. Между культурными нормами и языковыми моделями есть связи, но нет корреляций или прямых соответствий. Хотя было бы невозможно объяснить существование Главного Глашатая отсутствием категории времени в языке хопи, вместе с тем, несомненно, наличествует связь между языком и остальной частью культуры общества, которое этим языком пользуется. В некоторых случаях «манеры речи» составляют неотъемлемую часть всей культуры, хотя это и нельзя считать общим законом, и существуют связи между применяемыми лингви­стическими категориями, их отражением в поведении людей и теми разнообразными формами, которые принимает развитие культуры. Так, например, значение Главного Глашатая, несомненно, связано если не с отсутствием грамматической категории времени, то с той системой мышления, для которой характерны категории, отлича­ющиеся от наших времен. Эти связи обнаруживаются не столько тогда, когда мы концентрируем внимание на чисто лингвистичес­ких, этнографических или социологических данных, сколько тогда, когда мы изучаем культуру и язык (при этом только в тех случаях, когда культура и язык сосуществуют исторически в течение зна­чительного времени) как нечто целое, в котором можно предпола­гать взаимозависимость между отдельными областями, и если эта взаимозависимость действительно существует, она должна быть обнаружена в результате такого изучения.