НАТУРАЛИСТИЧЕСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ В ЯЗЫКОЗНАНИИ (А. ШЛЕИХЕР)

Развитие натуралистического направления связано с именем Августа Ш л е й х е р а (1821 —1868) — выдающегося представителя языко­знания XIX в., научная деятельность которого характеризуется широтой и многообразием интересов.

Начав с конкретных исследований в области сравнительной грамматики и изучения отдельных, в частности балто-славянских, языков (в 1852 г. он опубликовал «Морфологию церковнославянского языка», а в 1855—1857 гг.— «Руководство по изучению литовского языка»), А. Шлейхер в 1861 г. вы­пустил первое издание своего главного и систематизирующего большой материал труда «Компендий сравнительной грамматики индоевропейских языков», который оказал большое влияние на последующее развитие язы­кознания К этой работе примыкает опубликованная в 1869 г. «Индоевро­пейская хрестоматия», содержащая образцы и краткие описания исследуемых в «Компендии» языков (к этой работе А. Шлейхер привлек и своих учеников).

С наибольшей отчетливостью натуралистические воззрения А. Шлейхера отражены в двух его поздних работах — «Теория Дарвина и наука о языке», 1863 (в 1864 г. вышел русский перевод этой работы) и «Значение языка для естественной истории человека», 1865. Наиболее полно общетеоретические взгляды А. Шлейхера изложены в книге «Немецкий язык». (Первое издание вышло в 1860 г., второе, переработанное и расширенное, в 1869 г.) В этой — по мысли автора — популярной книге подробно развиваются общие прин­ципы изучения языка в связи с приложением их к немецкому языку (точнее— германским языкам), а также высказывается (хотя и в неразвернутом виде) ряд мыслей, перекликающихся с теми проблемами, которые в дальнейшем оказались в центре внимания лингвистов (например, о фонетическом законе, об аналогии, о системном характере языка и пр.).

Рассматривая язык как естественный организм, подчиняющийся тем же закономерностям функционирования и развития, что и прочие создания природы, А.

Целью своего основного труда — «Компендия» — А. Шлейхер ставил, опираясь на вскрытые законы, восстановление индоевропейского языка и прослеживание его развития в каждом из его разветвлений. При этом ос­новной упор он делал на фонетическую сторону изучаемых языков, а затем

уже на их морфологическую структуру. Результаты своих исследований в области отношений языков друг к другу и определения последовательности процессов их формирования он представил в виде родословного дерева раз­вития индоевропейских языков. Он был настолько уверен в своих рекон­струкциях, что даже написал басню на «индоевропейском» языке.

«Шлейхер реконструировал общий язык, определил его существенные черты и эволюцию; он был неправ, видя в этой эволюции только упадок, он не сумел всегда быть верным принципу закономерности, который он теоре­тически признавал, но метод, им примененный, сделался с тех пор методом всех лингвистов и подчинил себе все последующее развитие науки» (А. Мейе).

Биологическая концепция языка, помимо А. Шлейхера, в той или иной степени и с рядом видоизменений находит свое отражение и в работах других (хотя и немногочисленных) языковедов: Морица Раппа («Физиология языка», 1840, и «Сравнительная грамматика, как естественная наука», 1852), Макса Мюллера («Лекции по науке о языке», 1861; русский перевод под названием «Наука о языке» вышел в 1865 г.), а также частично В. Д. Уитни («Жизнь и рост языка», 1875; русский перевод под тем же названием начал печататься в журнале «Филологические записки» в 1885 г., вып. IV, но остался неза­конченным).

ЛИТЕРАТУРА

Б. Дельбрюк, Введение в изучение языка, Петербург, 1904. Опуб­ликовано в «Трудах Петербургского университета» совместно с работой С.

В. То м с е и, История языковедения до конца XIX века, Учпедгиз, М., 1938.

А. В. Д е с и и ц к а я, Вопросы изучения родства индоевропейских языков, изд. АН СССР, М.—Л., 1955.

А. М е й е, Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков (приложение: «Очерк развития сравнительной грамматики»), ОГИЗ, М., 1938.

А. С. Ч и к о б а в а, Проблема языка как предмета языкознания, Уч­педгиз, М., 1959.

КОМПЕНДИЙ СРАВНИТЕЛЬНОЙ ГРАММАТИКИ ИНДОЕВРОПЕЙСКИХ ЯЗЫКОВ ‘

(ПРЕДИСЛОВИЕ)

Грамматика составляет часть языкознания, или глоттики ^[17]. Эта последняя есть часть естественной истории человека. Ее ме­тод в основном — метод естественных наук вообще; он состоит из точного наблюдения над объектом и выводов, которые устанавли­ваются на основе наблюдения. Одной из главных задач глоттики является установление и описание языковых родов или языковых семейств, т. е. языков, происходящих от одного и того же пра­языка, и классификация этих родов по естественной системе. От­носительно немногие языковые семейства точно исследованы на се­годня, так что разрешение этой главной задачи глоттики — дело будущего.

Грамматикой мы называем научное рассмотрение и описание звуков, форм, функций слова и его частей, а также строения пред­ложения. Грамматика, следовательно, состоит из учения о звуках, или фонологии, учения о формах, или морфологии, учения о функ­циях, или учения о значениях и отношениях, и синтаксиса. Пред­метом изучения грамматики может быть язык вообще, или опреде­ленный язык, или группа языков: общая грамматика и частная грамматика. В большинстве случаев она изучает язык в процессе его становления и, следовательно, должна исследовать и описать жизнь языка в ее законах. Если она занимается исключительно только этим и, следовательно, имеет своим предметом описание жизни языка, то ее называют исторической грамматикой или исто­рией языка; правильнее было бы именовать ее учением о жизни языка^[18] (о жизни звуков, форм, функций, предложений), которое в свою очередь может быть как общим, так и более или менее част­ным.

Грамматика индоевропейских языков есть, следовательно, част­ная грамматика. Так как она, далее, рассматривает эти языки

в процессе становления и исходит из их более или менее древних состояний, то ее правильнее было бы назвать частной исторической грамматикой индоевропейских языков.

Примечание 1. Вошло в обычай именовать сравнительной грам­матикой не только описательную грамматику, но также и грамматику, по возможности объясняющую языковые формы и поэтому, как правило, не ограничивающуюся отдельным языком.

Примечание 2. Настоящий труд охватывает только две стороны, доступные научному рассмотрению при изучении языка,— звуки и формы. Функции и строение предложения индоевропейских языков мы еще не в со­стоянии обработать в такой же степени научно, как это оказалось возмож­ным в отношении более внешних и более доступных сторон языка—его звуков и форм.

Невозможно установить общий праязык для всех языков, ско­рее всего существовало множество праязыков. Это с очевидностью явствует из сравнительного рассмотрения ныне еще живущих язы­ков. Так как языки все более и более исчезают и новые при этом не возникают, то следует предположить, что первоначально было больше языков, чем ныне. В соответствии с этим и количество пра­языков было, по-видимому, несравненно большим, чем это можно полагать на основе еще живущих языков.

Жизнь языка (обычно именуемая историей языка) распадается на два периода.

1. Развитие языка — доисторический период. Вместе с чело­веком развивается язык, т. е. звуковое выражение мысли. Даже простейшие языки есть результат постепенного процесса становле­ния. Все высшие формы языка возникли из более простых: агглю­тинирующие из изолирующих, флективные из агглютинирующих.

2. Распад языка в отношении звуков и форм, причем одновре­менно происходят значительные изменения в функциях и строении предложения — исторический период. Переход от первого периода ко второму осуществляется постепенно. Установление законов, по которым языки изменяются в течение их жизни, представ­ляет одну из основных задач глоттики, так как без познания их невозможно понимание форм языков, в особенности ныне жи­вущих.

Посредством различного развития в разных областях своего распространения один и тот же язык распадается на несколько языков (диалектов, говоров ^г) в течение второго периода, начало которого, однако, также выходит за пределы исторических сви­детельств. Этот процесс дифференциации может повторяться мно­гократно.

Все это происходит в жизни языка постепенно в течение дли­тельного времени, так как все совершающиеся в жизни языка изменения развиваются постепенно.

Языки, возникшие первыми из праязыка, мы называем язы­ками-основами; почти каждый из них дифференцируется в языки, а языки могут далее распадаться на диалекты и диалекты — на поддиалекты.

Все языки, происходящие из одного праязыка, образуют язы­ковой род, или языковое дерево, которое затем делится на языко­вые семьи, или языковые ветви.

Индоевропейскими языками называют определенную группу языков Азии и Европы, которые обнаруживают настолько тожде­ственные и отличающиеся от всех прочих языков свойства, что происхождение их от одного общего праязыка не вызывает сомне­ний.

В результате неравномерного развития в различных областях своего распространения индоевропейский язык первоначально разделился на две части. Сначала выделился славо-германский (который позднее расчленился на германский и славо-литовский); оставшаяся часть праязыка — арио-греко-итало-кельтский — раз­делилась на греко-итало-кельтский и арийский, из которых первый расчленился на (албано-)греческий и итало-кельтский, а второй, т. е. арийский, еще долго оставался неразделенным. Позднее славо­литовский, арийский (индо-иранский) и итало-кельтский разде­лились еще раз. Не исключено, что при некоторых или даже при всех делениях возникало больше языков, чем теперь представля­ется возможным установить, так как с течением времени некоторые индоевропейские языки могли исчезнуть.

Чем восточнее живет индоевропейский народ, тем более древ­ним остался его язык, и чем западнее, тем менее древних черт и более новообразований содержит он.

Относительно индийцев, покинувших свою исконную родину последними, мы знаем с абсолютной достоверностью, что они на своей новой родине вытеснили неиндоевропейский народ, из языка которого переняли некоторые черты. Применительно к другим ин­доевропейским народам это также в высшей степени возможно. Древнейшие деления индоевропейского вплоть до возникновения языков-основ и языковых семейств, образующих родословное де­рево, можно проиллюстрировать следующей схемой. Длина линий обозначает на ней длительность периода, а отдаленность их друг от друга — степень родственной близости.

(ИЗВЛЕЧЕНИЯ)

...Что такое язык? Популярное определение — язык есть мыш­ление, выраженное звуками,— абсолютно правильно. Остановимся на этом на некоторое время.

Язык есть звуковое выражение мысли, проявляющийся в зву­ках процесс мышления. Чувства, восприятия, волеизъявление язык прямо не выражает; язык — не непосредственное выражение чув­ства и воли, но только мысли. Если необходимо через посредство языка выразить чувства и волю, то это можно сделать только опосредствованным путем, и именно в форме мысли. Непосредствен­ное выражение чувств и восприятия, так же как воли и желания, осуществляется не через язык, но через естественные звуки — кри­ки, смех, а также через звуковые жесты и подлинные междометия, как, например, о! эй! пет! их-ш! и др. Эти звуки, выражающие чувство и волю непосредственно,— не слова, не элементы языка, но приближающиеся к животным крикам звуковые жесты, которые мы употребляем наряду с языком. Они в большей степени свой­ственны инстинктивному человеку (ребенку, необразованному или охваченному болезненными чувствами и аффектами человеку), нежели человеку образованному и находящемуся в спокойных условиях культурных форм жизни. Эти звуки не имеют ни функ­ций, ни форм слова, они находятся ниже языка.

Язык имеет своей задачей создать зв.уковой образ представле- ний, понятий и существующих между ними отношений, он вопло­щает в звуках процесс мышления. Звуковое отображение мысли может быть более или менее полным; оно может ограничиться неяс­ными намеками, но вместе с тем язык посредством имеющихся в его распоряжении точных и подвижных звуков может с фотографи­ческой точностью отобразить тончайшие нюансы мыслительного процесса. Язык, однако, никогда не может обойтись без одного элемента, именно звукового выражения понятия и представ­ления; звуковое выражение обоих явлений образует обязательную сторону языка. Меняться или даже совершенно отсутствовать мо­жет только звуковое выражение отношения; это меняющаяся и способная на бесконечные градации сторона языка.

Представления и понятия, поскольку они получают звуковое выражение, называют значением. Функции звука состоят, следо­вательно, в значении и отношении.

Звуки и звуковые комплексы, функцией которых является выражение значения, мы называем корнями.

Значение и отношение, совместно получившие звуковое выражение, образуют слово. Слова в свою очередь составляют язык. В соответствии с этим сущность слова, а тем самым и языка заключается в звуковом выражении значения и отношения. Сущ­ность каждого языка в отдельности обусловливается способом, каким значение и отношение получают звуковое выражение.

Кроме звучания, кроме звуковой материи, применяемой для выражения значения и отношения (функций), и кроме функций, мы должны выделить еще третий элемент в природе языка. То многообразие [способов соединения слов], которое мы отметили, частично основывается не на звуке и не на функциях, а на отсут­ствии или наличии выражения отношений и на том положении, которое занимают относительно друг друга выражение значения и выражение отношения. Эту сторону языка мы называем его фор­мой. Мы должны, следовательно, в языке, а затем и в слове выде­лять три элемента. Точнее говоря, сущность слова, а тем самым и всего языка определяется тремя моментами: звуком, формой и функцией.

Для определения родства языков, объединяемых в языковые роды, . . . решающим является не их форма, а языковая материя, из которой строятся языки. Если два или несколько языков упо­требляют для выражения значения и отношения настолько близ­кие звуки, что мысль о случайном совпадении оказывается совер­шенно неправомерной, и если, далее, совпадения проходят через весь язык и обладают таким характером, что их нельзя объяснить заимствованием слов, то подобного рода тождественные языки, несомненно, происходят из общего языка-основы, они являются родственными. Верным критерием родства является прежде всего происходящее в каждом языке особым образом изменение общей с другими языками звуковой материи, посредством которой он отделяется как особый язык от других языков. Эту свойственную каждому языку и диалекту форму проявления общей для родст­венных языков звуковой материи мы называем характерными зву­ковыми законами данного языка. Ниже будет показано, что языки находятся в беспрерывном изменении и что эти изменения не рав; номерны для всей области языка. Посредством подобного неравно­мерного изменения в различных областях языка из языка-основы с течением времени возникает несколько языков, которые позднее развиваются еще в некоторое количество языков или диалектов и т. д. Все возникшие таким образом языки, которые хотя и через множество поколений, но в конечном счете можно свести к единому языку-основе, образуют языковой род, или, как обычно говорят, единое языковое дерево; относящиеся к нему языки являются родственными. В пределах подобных языковых родов мы часто мо­жем выделить языковые семейства, а в этих последних — отдель­ные языки, распадающиеся затем на диалекты, говоры и т. д.

В действительности, конечно, развитие происходит не так ре­гулярно; отдельные языки развиваются по-разному, одни имеют более многочисленные и частые деления, чем другие, и т. д.

Несомненно, далее, что не каждое языковое дерево состоит из обильно членящегося рода; члены этого последнего могут в про­цессе исторического развития исчезать, что в большинстве слу­чаев происходит в результате того, что народы принимают другие языки. Так, например, в настоящее время от баскского языкового дерева сохранилась только одна ветвь, распадающаяся, правда, на несколько диалектов, и мы не знаем ни одного другого языка, ко­торый обнаруживал бы родственные связи с ним. Языковой род, таким образом, может быть представлен одним индивидуумом в силу того, что другие вымерли, или же потому, что ониещенебыли обнаружены нами.

Нет ни одного случая, чтобы все ранние ступени развития язы­кового организма, образующего языковой род, оставили после себя письменные памятники; часто оказывается, следовательно, необхо­димым восстанавливать на основе доступных нам более поздних форм существовавшие в прошлом формы языка-основы семейства или же праязыка всего рода. Метод восстановления подсказывает­ся нам жизнью языка и, в частности, жизнью звуков. Мы познаем законы, по которым происходит изменение языка, на основе наблю­дений над языками, развитие которых мы можем проследить в исторический период на протяжении столетий и даже тысячелетий. Применяя установленные таким путем законы изменения языков, .мы продлеваем историю языков в доисторические времена.

Если два или несколько членов языкового дерева обнаружи­ла вают значительные сходства, мы делаем логический вывод, что они уже как самостоятельные члены недавно отделились друг от друга. Это дает нам даже критерий, с помощью которого можно установить последовательность происходивших в доисторические времена языковых делений.

Языковые роды находятся в процессе постоянного становления, своим происхождением они обязаны закону развития, проявля­ющемуся в жизни языков. Это приводит нас к новому аспекту, ко­торый языки предоставляют наблюдению, именно к рассмотрению их жизни, их становления, расцвета и исчезновения,— короче говоря, к рассмотрению истории их развития.

Все языки, которые мы прослеживаем на протяжении длитель­ного времени, дают основания для заключения, что они находятся в постоянном и беспрерывном изменении. Языки, эти образованные из звуковой материи природные организмы, притом самые высшие из всех, проявляют свои свойства природного организма не только в том, что все они классифицируются на роды, виды, подвиды и т. д., но и в том, что их рост происходит по определенным законам.

Но какого же рода этот рост языкового организма и как про­текает жизнь языка?

Возникновение и становление языка мы никогда не можем наблюдать непосредственно; историю развития языка можно уста­новить только посредством разложения образовавшегося языково­го организма.

Э/от вывод мы могли бы,, несомненно, сделать и в связи с тем обстоятельством, что историческое существование народа без языка невозможно, что историческая жизнь предполагает существование языка, что человек, когда его разум связывается со звуком, целью своей бессознательной духовной деятельности имеет язык, а бу­дучи духовно свободным и желая самоутвердиться, может исполь­зовать язык только как средство выражения своей духовной дея­тельности. Образование языка и история — чередующиеся дея­тельности человека, два способа проявления его сущности, кото­рые никогда не осуществляются одновременно и из которых первое всегда предшествует второй.

Можно даже объективно доказать, что история и развитие языка находятся в обратных отношениях друг к другу. Чем богаче и сложнее история, тем скорее происходит распад языка, и чем бед­нее, медленнее и устойчивее первая, тем более верным себе оста­ется язык.

Как только народ вступает в историю, образование языка пре­кращается. Язык застывает на той ступени, на какой его застает этот процесс, но с течением времени язык все более теряет свою звуковую целостность. Некоторые народы развивают свои языки

в доисторический период до высоких форм, другие ограничиваются более простым» языковыми образованиями. В образовании языка и в истории (охватывающих всю совокупность духовного развития) проявляется сущность человека, и каждой народности в частности. Этот особый в каждом отдельном случае способ проявления назы­вают национальностью. Тот же разум, который в своей связанности со звуком образует язык, в своей свободной деятельности обус­ловливает историческое развитие. Поэтому между языком и исто­рией народа наблюдается непременная связь...

Жизнь языка распадается прежде всего, следовательно, на два совершенно отдельных периода: история развития языка (доисто­рический период) и история распада языковых форм (историче­ский период).

Тем самым жизнь языка не отличается существенно от жизни всех других живых организмов — растений и животных. Как и эти последние, он имеет период роста от простейших структур к более сложным формам и период старения, в который языки все более и более отдаляются от достигнутой наивысшей степени раз­вития и их формы терпят ущерб. Естествоиспытатели называют это обратной метаморфозой.

Где развиваются люди, там возникает и язык; первоначально, очевидно, это были только звуковые рефлексы полученных от внешнего мира впечатлений, т. е. отражение внешнего мира в мышлении, так как мышление и язык столь же тождественны, как содержание и форма. Существа, которые не мыслят, не люди; становление человека начинается, следовательно, с возникнове­ния языка, и обратно — с человеком возникает язык. Звуки языка, т. е. звуковые образы представлений, полученных мыслительным органом посредством чувств и понятий, образованных в этом орга­не, у различных людей были различны, но, по-видимому, в основ­ном однородны, а у людей, живущих в одинаковых условиях, тож­дественны. И в позднейшей жизни языка обнаруживается анало-^ гичное явление: в основном одинаковые и живущие в одних и тех же условиях люди изменяют свой язык тождественным образом, следуя внутреннему неосознанному стимулу. Поэтому в высшей степени возможно, что как позднее у целых народов изменения языка происходили в основном однородным образом, так и в доис­торическое время образование простейших звуков, наделенных зна­чением, осуществлялось среди общавшихся друг с другом индиви­дуумов идентичными путями.

Почему у разных людей проявляются различия, почему не все люди развивают в своей среде один и тот же язык — на эти вопросы должна нам дать ответ антропология. Относительно различия язы­ков мы знаем только то, что уже в.звуках первых языков обнару­живаются большие различия. Эти различия проявляются, однако, не только в звуках, но основываются прежде всего на том, что с

самого начала в языках существуют различные потенции развития; одни языки обладают большей способностью к более высокому развитию, чем другие, хотя первоначально форма всех языков должна быть одинаковой. Подобным образом происходит развитие органической жизни вообще. Первичные клеточки, например, различных животных в семени совершенно одинаковы по форме и материи; точно так же и лучший ботаник не сможет отличить семена простейшей астры от семян роскошной гигантской астры, и тем не менее в этих, казалось бы, абсолютно одинаковых объек­тах содержится все будущее и особое развитие. Это же имеет место и в царстве языков.

Так же как развитие языков, их распад происходит по опре­деленным законам, которые мы устанавливаем на основе наблюде­ния над языками, прослеживаемыми на протяжении столетий и тысячелетий. Таких языков, конечно, немного, так как прини­маться во внимание могут только языки народов, вошедших в ка­честве культурных в историю в очень раннее время. Впрочем, по­лученный из немногих примеров историко-языковедческий мате­риал настолько богат, что его вполне достает, чтобы получить отчетливое представление о процессе языковых изменений во второй период жизни языка. На основе этих данных мы в состоянии делать историко-языковедческие предположения и относительно тех язы­ков, жизненное развитие которых мы не имели возможности на­блюдать в течение длительного времени. Часто в их формах мы усматриваем более поздние стадии развития и посредством изве­стных нам законов с уверенностью восстанавливаем формы, пред­шествующие фиксированным. Мы реконструируем более или менее ранние жизненные эпохи языков, возводя фактически известную нам позднюю форму к более древней. Говоря образно, достаточно знать нижнее течение потока, чтобы не только установить, что он имеет верхнее течение или источник, но и выявить характер этого источника.

Ясно, что в результате отпадения конечных звуков, т. е. той части слова, где большинство языков сосредоточивает словообра­зующие органы, или, что то же, элементы, выражающие грам­матические отношения, форма языков значительно изменяется.

Впрочем, уже в более древние языковые периоды, в то время, когда звуки еще устойчивы, ощущается действие силы, которая враждебно воздействует на многообразие форм и ограничивает ее все более и более самым необходимым. Это — выравнивание хотя и обоснованных в своем своеобразии, но менее употребитель­ных в языке форм применительно к более употребительным и потому находящим в языковом чувстве более сильную опору, ины­ми словами, аналогия. Стремление к удобной унификации, к трак­товке возможно большего количества слов единообразным спо­собом и все более затухающее чувство значения и первичности свое­образных явлений — все это привело к тому, что позднейшие язы­ки обладают меньшим количеством форм, чем более ранние, и строение языков с течением времени все больше упрощается. Старое богатство форм отбрасывается, как ненужный балласт. Следовательно, в то время как в поздние периоды жизни языков многообразие звуков увеличивается, языки теряют древнее оби­лие грамматических форм.

Но почему ранее богатство форм не было балластом?.. В более ранние периоды жизни от распада языки удерживало чувство функций отдельных элементов слова; как только это чувство осла­бевает, выветриваются и сглаживаются четко отграниченные формы слова и утверждается стремление освободиться от того, что уже не воспринимается как нечто значимое...

Чувство функций слова и его частей мы назовем языковым чувством. Языковое чувство, таким образом,— добрый дух языко­вых форм; в такой же степени, в какой он затухает с тем, чтобы затем исчезнуть, происходит звуковая порча слова. Языковое чувство и целостность звуковой формы стоят, следовательно, в прямых отношениях друг к другу, а языковое чувство и звуковые за­коны, аналогия, упрощение языковых форм — в обратных отно­шениях.

По отсутствию фонетических законов, действующих без исклю­чения, вполне ясно заметно, что наш письменный язык не есть на­речие, живущее в устах народа, или спокойное, беспрепятственное дальнейшее развитие более древней формы языка. Наши народные говоры обычно представляются научному наблюдению как выше стоящие по развитию языка, более закономерные организмы, чем письменный язык.

ТЕОРИЯ ДАРВИНА В ПРИМЕНЕНИИ К НАУКЕ О ЯЗЫКЕ

ПУБЛИЧНОЕ ПОСЛАНИЕ ДОКТОРУ ЭРНСТУ ГЕККЕЛЮ, Э. О. ПРОФЕССОРУ ЗООЛОГИИ И ДИРЕКТОРУ ЗООЛОГИЧЕСКОГО МУЗЕЯ ПРИ ИЕНСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ »

(ИЗВЛЕЧЕНИЯ)

...Законы, установленные Дарвином для видов животных и рас­тений, применимы, по крайней мере в главных чертах своих, и к организмам языков. Изложение этого применения составляет прямую задачу этих строк, и мы приступим к нему теперь, показав вообще, что все наблюдательные науки настоящего времени, к кото­рым принадлежит и наука о языке, имеют одну общую черту, обус­ловленную известным философским воззрением.

Обратимся к книге Дарвина и посмотрим, что в языкознании аналогично со взглядами, изложенными Дарвином.

Прежде всего вспомним, что разделения и подразделения в об­ласти языков в сущности того же рода, как и вообще в царстве естественных организмов, но что выражения, употребляемые линг­вистами для обозначения этой классификации, отличны от тех, ко­торые встречаются у натуралистов. Прошу иметь это постоянно в виду, так как это принимается во всем следующем. То, что естество­испытатели назвали бы родом, у глоттиков именуется племенем; роды, более сродственные между собою, называются иногда семей­ствами одного племени языков. Сознаюсь, впрочем, что при опре­делении родов исследователи языка столь же не согласны между собою, как зоологи и ботаники; к этому характеристическому обстоятельству, повторяющемуся во всех степенях специфициро­вания, я еще возвращусь впоследствии. Виды одного рода у нас называются языками какого-либо племени; подвиды — у нас диа­лекты или наречия известного языка; разновидностям соответ­ствуют местные говоры или второстепенные наречия; наконец, от­дельным особям — образ выражения отдельных людей, говорящих на известных языках. Известно, что отдельные особи одного вида не бывают совершенно сходны между собою, и это относится в равной степени и к особям языка; даже образ выражения отдель­ных людей, говорящих на одном и том же языке, всегда имеет более или менее резкий индивидуальный оттенок.

Что же касается установленной Дарвином изменчивости ви­дов, которая, если только она не однородна и равномерна у всех особей, содействует возникновению из одной формы многих новых (процесс, разумеется, беспрерывно повторяющийся), то в отно­шении к организмам языка эта способность уже давно признана. Те языки, которые, по выражению ботаников и зоологов, следовало бы обозначить видами одного рода, мы считаем за детей одного общего основного языка, из которого они произошли путем посте­пенного изменения. Из племен языков, нам хорошо известных, мы точно так же составляем родословные, как это старался сделать Дарвин для видов растений и животных. Уже никто более не сом­невается втом, что все племя индоевропейских языков: индийский, иранский (персидский, армянский и др.), греческий, италийский (латинский, оскский, умбрийский, со всеми детьми первого), кельтский, славянский, литовский, германский, или немецкий, языки, т. е. племя, состоящее из множества видов, подвидов и раз­новидностей, получило свое начало из одной отдельной основной формы — индогерманского первобытного языка; то же самое при­лагается к языкам семитического племени, к которому, как из­вестно, принадлежат еврейский, сирийский и халдейский, арабский и др., как вообще ко всем племенам языков.

Относительно происхождения новых форм из прежних в области языка можно делать наблюдения легче и в большем размере, чем в области организмов растений и животных. Дело в том, что мы, лингвисты, на этот раз имеем преимущество перед прочими естест­воиспытателями. Мы действительно в состоянии доказать, что многие языки разветвились на различные языки, наречия и т. д. Некоторые языки и семейства языков можно проследить более чем в течение двух тысячелетий, так как до нас дошла через пись­мена в сущности верная картина их прежних форм. Это можно сказать, например, о латинском. Нам известны как древнелатин­ский, так и романские языки, происшедшие из него посредством разрознения и постороннего влияния, вы сказали бы — путем скрещивания; нам известен древнейший индийский, известны происшедшие прямо из него языки и, далее, происходящие от этих языки новоиндийские. Таким образом, мы имеем твердую и верную основу для наблюдения. То, что нам положительно известно о языках, сделавшихся доступными нашим наблюдениям в течение столь долгих периодов времени потому, что народы, ими говорив­шие, к счастью, оставили письменные памятники из сравнительно раннего времени, мы имеем право распространять и на другие племена языков, у которых недостает подобных памятников их прежних форм. Таким образом, мы знаем из прямых наблюде­ний, что языки изменяются, пока они живут, и данными для этих наблюдений мы обязаны только письменности.

Если бы письменность не была изобретена доныне, то языкоис- пытателям, вероятно, никогда бы не пришло в голову, что языки, как, например, русский, немецкий и французский, происходят от одного и того же языка; они, может быть, не догадались бы пред­положить общее происхождение для каких-либо языков, хотя и на­ходящихся в самом близком сродстве, и вообще допустить, что язык изменяется. Без письменности наше положение было бы еще более затруднительным, чем положение ботаников и зоологов, которые имеют по крайней мере образчики прежних образований и науч­ные объекты которых вообще легче наблюдаемы, нежели языки. Но теперь у нас более материала для наблюдения, чем у других естест­воиспытателей, и оттого мы раньше пришли к той мысли, что виды не первозданны. Кроме того, изменения в языках, может быть, со­вершились быстрее, чем в царствах животных и растительном, так что зоологи и ботаники находились бы с нами в равно благо­приятных условиях разве только в том случае, если бы дошли до нас целые ряды так называемых допотопных форм, хотя бы лишь некоторых родов, в совершенно уцелевших экземплярах, т. е. с кожею и волосами или с листьями, цветком и плодом. Впрочем, различие относительно материала для наблюдений между царством языка и царством животных и растений, как уже сказано, только количественное, а не качественное, ибо, как известно, некоторая степень изменчивости животных и растений есть также дознанный факт.

Все более организованные языки, как, например, праотец индо­германского племени, нам совершенно известный, очевидно, по­казывают своим строением, что они произошли посредством посте­пенного развития из более простых форм. Строение всех языков ука­зывает на то, что их древнейшая форма в сущности была та же, ко­торая сохранилась в некоторых языках простейшего строения (на­пример, в китайском). Одним словом, то, из чего все языки ведут свое начало, были осмысленные звуки, простые звуковые обозна­чения впечатлений, представлений, понятий, которые могли быть употребляемы различным образом, т. е. играть роль той или дру­гой грамматической формы, без существования особых звуковых форм, так сказать, органов для этих различных отправлений. В этом наидревнейшем периоде жизни языков в звуковом отно­шении нет ни глаголов, ни имен, ни спряжений, ни склонений и т. д.

Употребляя форму уподобления, я могу назвать корни про­стыми клеточками языка, у которых для грамматических функций, каковы имя, глагол и т. д., нет еще особых органов и у которых са­мые эти функции (грамматические отношения) столь же мало раз. личны, как, например, у одноклеточных организмов или в заро­дышевом пузырьке высших живых существ дыхание и пище­варение.

Мы принимаем, таким образом, для всех языков по форме одина­ковое происхождение. Когда человек от звуковой мимики и звуко­подражаний нашел дорогу к звукам, имеющим уже значение, то эти последние были еще простые звуковые формы, без всякого грамматического значения. Но по звуковому материалу, из кото­рого они состояли, и по смыслу, который они выражали, эти простейшие начала языка были различны у различных людей, что доказывается различием языков, развившихся из этих начал. Оттого мы предполагаем бесчисленное множество первобытных языков, но для всех принимаем одну и ту же форму.

В некоторой степени соответствующим образом представляем мы себе происхождение растительных и животных организмов; их общая первоначальная форма есть, вероятно, простая клеточка, точно так же, как относительно языков это есть простой корень. Простейшие формы позднейшей жизни животных и растений, клеточки, следует, кажется, также предположить простейшими во множестве; точно так же в известный период жизни нашей планеты в области языков мы допустили одновременное появление многих простых звуков со значением. Эти первоначальные формы органической жизни, не имевшие еще притязания на названия ни животного, ни растения, впоследствии развивались в разных на­правлениях; таким же образом — и корни языков.

Так как в эпоху историческую мы видим, что у людей, живу­щих в одинаковых условиях, языки изменяются равномерно в устах всех особей, ими говорящих, то мы и принимаем, что язык образовывался однородно у людей совершенно однородных. Ибо вышеизложенный метод — от известного заключать о неизвест­ном — не дозволяет нам предположить для древних времен, не подлежащих нашему непосредственному наблюдению, иные за-.

коны жизни, нежели те, которые мы замечаем в периоде, доступ­ном нашему наблюдению.

При других условиях иначе образовывались и языки, и, по всей вероятности, различие языков находилось в прямом отноше­нии к различию жизненных условий людей вообще. Таким обра­зом, первоначальное распределение языков на земле происходило* вероятно, со строгой законностью; языки соседних народов были более сходными, чем языки людей, живших в разных частях света. По мере удаления языков от исходного языка они должны были все более и более уклоняться от него, так как вместе с удалением изменяются и климат, и жизненные условия вообще. Даже в на­стоящее время сохранились, по-видимому, следы этого правиль­ного распределения языков...

...Это разительное согласование в строении языков географи­чески соседних племен мы считаем явлением самой ранней жизни языка. Колыбели происхождения таких языков, коих образова­тельное начало в сущности аналогично, по нашему мнению, сле­дует считать соседственными. Подобно языкам, и флоры и фауны отдельных частей света обнаруживают свойственный им тип* В историческое время виды и роды языков постоянно исчезают и другие распространяются на их счет; для примера я упомяну толь­ко о распространении индогерманского племени и о вымирании американских языков. В древние времена, когда на языках гово­рило сравнительно малочисленное народонаселение, вымирание форм языков, может быть, происходило в несравненно высшей сте­пени. Но так как более организованные языки, как, например* индогерманский, должны существовать уже давно, как это видно из их высокого развития, из их настоящей, очевидно, древней формы и из вообще медленного изменения языков, то следует, что доисто­рический период жизни языков был гораздо продолжительнее* чем период, принадлежащий историческому времени. Известен же нам язык только со времени употребления письменности. Итак* для периода исчезновения организмов языка и изменения перво­начальных его условий нам следует вообще предположить весьма большое пространство времени, может быть, из нескольких десят­ков тысячелетий. В этот большой промежуток времени исчезло* вероятно, более родов языков, нежели сколько их существует в настоящее время. Так объясняется и возможность большого рас­пространения некоторых племен, например индогерманского, финского, малайского, южноафриканского и т. д., которые сильно разошлись на просторной почве. Такой же процесс Дарвин при­нимает для царств растительного и животного, называя его «борьбой за существование»; множество органических форм должно было погибнуть в этой борьбе и дать место сравнительно немногим избранным. Приведем собственные слова Дарвина. Он говорит: «Преобладающие виды обширнейших преобладающих групп стре­мятся оставлять многих видоизмененных потомков, и таким обра-.

зом возникают новые подгруппы. По мере их возникновения виды групп менее сильных, унаследовавшие от общего родича какое-либо несовершенство, склонны к одновременному вымиранию без видо­измененного потомства. Но окончательное вымирание целой груп­пы видов часто может быть процессом весьма медленным вслед­ствие сохранения немногих потомков, выживающих в защищенных объединенных местностях (с языками это встречается в горах; я упомяну, например, баскский язык в Пиренеях, остаток прежде далеко распространенного языка; то же самое видим на Кавказе и в других местностях). Когда группа исчезла вполне, она не появ­ляется вновь, ибо потомственная связь порвана. Мы можем понять, каким образом преобладающие жизненные формы, всего чаще изме­няющиеся, стремятся со временем населить весь мир близко срод­ными, хотя и видоизмененными, потомками; они по большей ча­сти успеют заменить те группы видов, которые слабее их в борьбе за существование».

Эти слова Дарвина могут быть применены к языкам без вся­кого изменения. Дарвин превосходно изображает в приведенных строках то, что совершается при борьбе языков за свое существо­вание. В настоящем периоде жизни человечества победителями в борьбе за существование оказываются преимущественно языки ин­догерманского племени; распространение их беспрерывно продол­жается, а многие другие языки ими вытеснены. О множестве их ви­дов и подвидов свидетельствует вышеприведенная их родословная.

Вследствие огромного вымирания языков погасли некоторые посредствующие формы; вследствие переселений народов изме­нились первоначальные условия языков, так что ныне нередко языки весьма различной формы являются соседями по местности, не имея посредствующих между собой звеньев. Так, например, мы видим, что баскский язык, совершенно отличный от индогер­манского, стоит уединенно среди этого племени.

В сущности то же говорит Дарвин о соотношениях царств жи­вотного и растительного.

Вот что, любезный друг и товарищ, приходило мне на ум, когда я изучал уважаемого тобою Дарвина, которого учение ты так рев­ностно стараешься защищать и распространять, чем, как я только что узнал, ты даже навлек на себя гнев клерикальных журналов.

Понятно, что только основные черты воззрений Дарвина имеют’ применение к языкам. Область языков слишком различна от царств растительного и животного, чтоб/>1 совокупность рассуждений Дарвина до малейших подробностей могла иметь для нее значение.

Но в области языков тем более неопровержимо происхождение видов путем постепенного разрознения и сохранения более разви­тых организмов в борьбе за существование. Оба главных начала Дарвинова учения разделяют со многими другими великими от­крытиями то свойство, что они оказываются справедливыми даже в таких сферах, которые первоначально не были принимаемы в сооб­ражение.

БАСНЯ, СОСТАВЛЕННАЯ А. ШЛЕЙХЕРОМ НА ИНДОЕВРОПЕЙСКОМ ПРАЯЗЫКЕ*

AVIS AKVASAS КА

Avis, jasmin varna na a ast, dadarka akvams, tam, vagham garum vaghantam, tam, bharam magham.'tam, manum aku bharantam. Avis akvabhjams a vavakat: kard aghnutai mai vidanti manum ak­vams agantam.

Akvasas a vavakant: krudhi avai, kara aghnutai vididvantsvas: manus patis varnam avisams karnanti svabhjam gharmam vastram avibhjams ka varna na asti.

Tat kukruvants avis agram a bhudat.

ПЕРЕВОД А. ШЛЕЙХЕРА

[Das] Schaf und [die] Rosse

[Ein] schaf, [auf] welchem wolle nicht war (ein geschorenes schaf), sah rosse, das [einen] schweren wagen fahrend, des [eine] groGe last, das [einen] menschen schnell tragend. [Das] schaf sprach [zu den] rossen: [Das] herz wird beengt [in] mir (es thut mir herzlich leid) sehend [den] menschen [die] rosse treibend.

[Die] rosse sprachen: Hore schaf, [das] herz wird beengt [in den] gesehen — habenden (es thut uns herzlich leid, da wir wissen): [der] mensch, [der] herr, macht [die] wolle [der] schafe [zu einem] warmen kleide [fiir] sich und [den] schafen ist nicht wolle (die schafe aber haben keine wolle mehr, sie werden geschoren; es geht ihnen noch schlechter ais den rossen).

Das gehort habend bog (entwich) [das] schaf [auf das] feld (es machte sich aus dem staube).

ПЕРЕВОД НА РУССКИЙ ЯЗЫК

ОВЦА и кони

Овца, [на] которой не было шерсти (стриженая овца), увидела коней, везущих тяжелую повозку [с] большим грузом, быстро несущих человека. Овца сказала коням: сердце теснится [во] мне (сердце мое печалится), видя коней, везущих человека.

Кони сказали: послушай, овца, сердце теснится [от] увиденного (наше сердце печалится, потому что мы знаем): человек — госпо­дин, делает шерсть овцы теплой одеждой [для] себя и [у] овец нет шерсти (у овец больше нет шерсти, они острижены, им хуже, чем коням).

Услышав это, овца повернула [в] поле (она удрала, ретирова­лась).