КУДА МЫ ПРИШЛИ в языкознании

В истории каждой науки бывают переходные времена, возбуж­дающие в современных деятелях чувство тревожной неопределен­ности. Это вызывается тем, что в такие периоды ослабевает плодо­творность традиционных методов и утрачивается вера в их надеж­ность.

Все черты нового переходного периода появляются в языко­знании с начала двадцатого столетия. Это факт, который не может игнорировать никто из языковедов, по-настоящему размышляю­щих над основными проблемами своей науки. Поскольку мы при­шли к этому убеждению, то напрашивается все-таки вопрос, можем ли мы уже чувствовать под ногами новую почву и близится ли к концу переходный период, переживаемый языкознанием. Чтобы можно было ответить на этот вопрос, следует рассмотреть современное состояние языковедческих исследований в историче­ской перспективе.

Никто не может отрицать, что в девятнадцатом веке центром языкознания была Германия. Новые языковедческие положения находили там наибольший отзвук, а новые методы языковедческих исследований использовались там с удивительной последователь­ностью. Хотя и в других странах в то время были выдающиеся языковеды, внесшие большой вклад в общее развитие своей науки и часто прокладывавшие новые пути своими новаторскими иде­ями, но нигде языкознание не развивалось столь органически и столь связно, как в Германии. Именно поэтому на развитии язы­кознания в Германии лучше всего можно показать движение ос­новных идей, определявших прогресс лингвистических исследова­ний, и оценить актуальное значение основывающихся на них методов.

В немецком языкознании сосуществовали две различные теоре­тические и методические точки зрения, опирающиеся на двоякое понимание задач, разрешаемых языкознанием, и путей, ведущих к этому решению. Одним из таких взглядов был исторический и ге­нетический. То обстоятельство, что знакомство с санскритом пришло в Европу в конце XVIII в., существенным образом спо­собствовало появлению этого взгляда, но не было его необходимым условием. Для немецкого основоположника этого направления Франца Боппа санскрит был весьма важным материалом, но его датский соратник Расмус Раск самостоятельно пришел к тожде­ственным проблемам и сходным методам, хотя и не опирался на древнеиндийский язык. Оба названных основателя сравнительного языкознания исходили из того факта, что индоевропейские языки являются в генетическом отношении родственными друг другу, и были убеждены, что путем сравнения их древнейших форм можно прийти к более глубокому познанию грамматических явлений.

Бопп и Раск занимались морфологией индоевропейских языков и стремились разрешить ее проблемы сравнительным методом. Для них морфология имела задачей освещение грамматических фактов одного языка посредством грамматических фактов другого, родственного первому, языка. Последующее развитие историче­ского и генетического направления было связано с изменением обеих его сторон. Сравнительная фонетика стала центральной частью сравнительной грамматики вместо сравнительной морфо­логии, а сравнительный метод получил новые задачи. Языковеды уже не удовлетворяются тем, чтобы посредством сравнительного метода объяснять грамматические факты родственных друг другу языков; возникает надежда, что им этим путем удастся реконстру­ировать незасвидетельствованные древние формы, которые можно было бы рассматривать в качестве общего источника засвидетель­ствованных сравниваемых форм. Итак, в этот период развития, важнейшим представителем которого является Август Шлейхер, в сравнительно-историческом направлении подчеркивалась гене­тическая и даже палеонтологическая тенденция.

Высший этап в развитии этого направления был ознаменован деятельностью младограмматической школы. Важнейшие положе­ния этой школы гласили, что фонетические изменения управляются фонетическими законами, каждый из которых действует без иск­лючений в пределах данного языка, в данный отрезок времени. На базе этой идеи начался новый этап сравнительно-исторических изучений, результаты которых поражали богатством и точностью. Кто нуждается в перечне имен, пусть вспомнит Карла Бругмана и его обширный компендиум, в двух изданиях которого сосредото­чены основные итоги работы младограмматиков.

Это общеизвестные вещи, и я кратко напоминаю о них здесь по двум специальным причинам. Во-первых, мне хочется перейти к общей характеристике сравнительно-генетического направления, ибо его основная идея проявилась у младограмматиков в наибо­лее зрелом и чистом виде. Сравнительный метод применяется здесь лишь в кругу родственных языков, чтобы, с одной стороны, объяс­нить возникновение грамматических фактов одного языка посред­ством грамматических фактов другого, родственного ему, языка, а с другой — чтобы путем сравнения древнейших форм родственных языков реконструировать их общий, гипотетический источник. Интерес исследователей сосредоточивается на исторической фоне­тике и исторической морфологии, рассматриваемой лишь как практическое применение фонетики. Историческое изучение счи­тается единственным научным методом лингвистической работы; даже если изучаются живые диалекты, то итоги этого изучения используются преимущественно для решения исторических проб­лем. Хотя иногда и отмечается, что язык представляет собой систе­му знаков, но поскольку изучаются лишь изолированные языковые факты, постольку единственно исторический метод мешает осозна­нию важности языковой системы. Изоляция отдельных языковых явлений препятствует также пониманию важной роли, которой обладает в языке функция. Подобные односторонние тенденции не вызывали в младограмматической школе возражений и противо­действия, поскольку период ее успехов характеризовался необы­чайным безразличием к вопросам общего языкознания.

Эти принципы и тенденции младограмматической школы встре­чали с начала двадцатого столетия в среде лингвистов растущее сопротивление. Однако стремление заменить младограмматическую теорию другой лингвистической теорией не может ограничиваться только идейной стороной. Я дал выше краткую характеристику младограмматического направления также и потому, чтобы указать, что оно может быть заменено лишь новым лингвистическим направ­лением, которое по крайней мере сравнялось бы с ним в отношении плодотворности и точности.

Памятуя об этой необходимости, обратимся теперь ко второму главному лингвистическому направлению, которое можно просле­дить в истории немецкого языкознания XIX в. Это направление не развивалось столь органически, как направление генетическое и историческое, поэтому порой на него не обращают внимания или вообще забывают. Примером этого отношения может служить книжка известного датского языковеда В. Томсена, вышедшая в 1927 г. в немецком переводе в Галле под названием «История языкознания». Возникновение этого направления тесно связано с именем Вильгельма Гумбольдта; мы можем назвать его аналити­ческим направлением. Я не буду касаться здесь философской стороны творчества Гумбольдта и того, что часто именуется ми­стической системой Гумбольдта. Нас интересуют языковедческие проблемы, а в этом отношении творчество Гумбольдта характери­зуется особенностями, находящимися в остром противоречии с тем, с чем мы познакомились при описании генетического и исторического направления. Гумбольдт много занимался так называемыми примитивными языками, и его целью было стремление углубить общие принципы лингвистического исследования. Именно поэтому он мало интересовался историческим развитием языка, а сравнивал различные языки с чисто аналитической точки зре­ния, не обращая внимания на их генетическое родство. Мысль о том, что анализировать язык означает анализировать деятель­ность (energeia), а не результат деятельности (ergon), хотя и по­могла ему понять значение функции в языке, но вместе с тем принуждала его слишком высоко оценивать психологическую точку зрения.

В довершение всего методические ошибки Гумбольдта повторя­лись его последователями вплоть до начала XX в. Последние нахо­дим у Г. Штейнталя и его группы во второй половине XIX в. и у Ф. Н. Финка в конце этого века и в начале двадцатого столетия. Вследствие этого труды Штейнталя и Финка не стали базой новой лингвистической ориентации, хотя труды обоих ученых содержат черты, которые были предназначены стать их характерными при­метами. И Штейнталь, и Финк с интересом изучали неиндоевропей­ские языки; подобная работа вела их к аналитическому сравнению языков и к их синхронному анализу и оценке роли, которую имеет в языке функция.

Идеи аналитического направления могли бы стать плодотвор­ными в развитии языкознания, если бы их авторы смогли ясно и чисто лингвистическим способом сформулировать последние и на базе их создать точные исследовательские приемы. Этого не случилось; ни Штейнталь, ни Финк не стали творцами нового язы­кознания, а остались лишь его предшественниками.

Мы приблизились к рубежу, когда необходимо обратиться к языковедческой ситуации и за пределами Германии. Вначале сле­дует отметить, что, помимо обоих главных лингвистических на­правлений, которые мы прослеживали в Германии, т. е. направле­ний Боппа и Гумбольдта, как в Германии, так и за ее пределами всегда работали выдающиеся языковеды, сохранившие в лингви­стических исследованиях в противовес преобладающему направле­нию свою собственную независимую точку зрения, и что разные причины поддерживали подобную самостоятельность лингвисти­ческого мышления.

Все эти самостоятельно мыслящие лингвисты способствовали тому, что обстановка в языкознании в наше время созрела к приня­тию новых идей, которые позволили бы ему прийти к новым резуль­татам. Мы замечаем у них возрастающий интерес к проблемам обще­го языкознания, огромное недоверие к излишней механистичности младограмматического мышления и живой интерес к индивидуаль­ному характеру конкретного языка как системы, что уже само по себе ведет к ослаблению чисто исторических методов. Все это по преимуществу черты, противоречащие отточенным генетическим понятиям и приближающиеся к пониманию, названному мною аналитическим. И, несмотря на это, нас постигнет разочарование, если мы будем искать в трудах этих выдающихся лингвистов на­дежную базу нового этапа языковедческих исследований. Это труды, богатые правильными наблюдениями и плодотворными идеями, но в них нет (об исключениях мы сейчас выскажемся) теории, в достаточной степени точной и многообещающей, которая могла бы стать живительной основой чего-то нового.

Исключением являются два лингвиста, один из Восточной Европы, другой из Западной, выдающиеся представители того, что мы назвали типом независимого лингвистического исследователя.

В богатом идеями языковедческом творчестве И. Бодуэна де Куртене (см. некролог Щербы в «Известиях по русскому языку», III, 1930, стр. 311 и след.) выдающуюся роль играет понятие функ­ции. Бодуэн подчеркнул роль, которой обладает в данном языке звук и которая не тождественна с его физиологическим характером, и создал понятие фонемы, принадлежащее к основам современной лингвистики. Однако он не смог из своей новаторской концепции сделать все выводы для лингвистического метода и лингвистиче­ской системы, ибо был введен >в заблуждение изменчивым светом психологии и слишком большое внимание уделял факту постоян­ного изменения в языке.

Что не увидел Бодуэн, то отчетливо отметил Фердинанд де Сос­сюр. Выдающийся швейцарский лингвист стал строго различать в языкознании диахроническую (динамическую) и синхронную (статическую) точку зрения, и эту идею в ее методическом значении трудно переоценить. Те, которые подобно Бодуэну постоянно под­черкивают изменчивость языковых явлений, возражают против строгого понимания синхронии, хотя в методическом отношении без него обойтись невозможно, ибо иными путями мы никогда не рас­положим факты изучаемого языка в одной плоскости. Противоре­чие между требованием синхронного анализа и непрестанным изменением речи я попытался в 1911 г. снять теорией потенциаль­ности языковых явлений, которая, собственно, предшествует учению структуральной лингвистики о фактах языковой системы и их различной реализации в речи. Разграничение диахронической и синхронной точек зрения не является, однако, единственным вкладом де Соссюра в новую лингвистику. Синхронная точка зрения позволила ему также установить, что элементы, существу­ющие в данном языке в данную эпоху, образуют систему, члены которой друг с другом тесно связаны. Естественно, что даже Фер­динанд де Соссюр не продумал свое учение до конца и что нельзя согласиться со всем, что содержится в его знаменитом «Курсе общей лингвистики», изданном в 1916 г. после смерти учителя его учениками. Однако обе главные идеи де Соссюра, требование син­хронного анализа языка и идея языковой системы, языковой структуры, вместе с идеей языковой функции, выдвинутой Боду­эном еще до Соссюра, несомненно, являются основными опорными пунктами при построении новой лингвистики.

Эти идеи в значительной степени противоречат тому, что яв­ляется сущностью теории и особенно практики младограмматиков, но они могут быть базой строгого лингвистического исследования. Речь идет о их научной плодотворности, ибо история идей Гум­больдта в Германии показывает, что в языкознании, как ни водной науке, для развития исследований недостаточно лишь правильных наблюдений. Удовлетворительных результатов в тщательном ана­лизе сложных языковых явлений можно достигнуть сотрудниче­ством многих исследователей, а подобное сотрудничество возможно лишь тогда, когда будет создана теоретическая и методическая база, на которую в принципе могут опираться все. Именно такая общая теоретическая и методическая база сделала генетическую теорию столь плодотворной в исследовательском отношении. Функциональная и структуральная точки зрения, основанные на идеях Бодуэна де Куртене и Фердинанда де Соссюра, ныне явля­ются единственной теорией, предоставляющей для будущего язы­кознания такую плодотворную базу. Она соединяет в себе гум- больдтовскую свежесть наблюдений с бопповской строгостью и методической точностью.