Р. ЯКОБСОН ЗНАЧЕНИЕ ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ УНИВЕРСАЛИЙ ДЛЯ языкознания

Без всякого сомнения, присутствующие здесь лингвисты вос­приняли научные итоги этой многообещающей конференции с чувством радостного облегчения. Давно уже говорят, что языко­знание служит мостом между точными и гуманитарными науками, однако понадобилось длительное время для установления дей­ствительной связи между языкознанием и точными науками.

Наш век характеризуется эффективным сближением лингвистической и математической мысли. Полезная концепция инвариантности, впервые использованная в синхронной лингви­стике при сопоставлении различных одноязычных контекстов, стала применяться в конце концов и при межъязыковых сравне­ниях. Типологическое сопоставление различных языков позво­ляет выявить универсальные инварианты; используя выражение Дж. Гринберга, К. Озгуда и Дж. Дженкинса из «Меморандума относительно языковых универсалий», предваряющего нашу кон­ференцию, можно сказать, что, «несмотря на существование бес­конечного множества различий, все языки построены по одной и той же модели».

На наших глазах появляются все новые и новые непредвиден­ные, но уже теперь четко определимые «универсальные единства», и мы с радостью принимаем к сведению вывод о том, что языки мира могут действительно трактоваться как различные разно­видности одной и той же универсальной темы — языка чело­века.

Я особенно рад отметить, что эти взгляды получили распро­странение после того, как в течение 40-х годов американскими лингвистами постоянно высказывались скептические замечания по поводу всякого рода типологических сопоставлений языков; этот скепсис соответствовал mutatis mutandis тому за­прету, который был наложен в это время на сравнительно- исторические исследования проводниками марристской диктаторской догмы в советском языкознании.

Эта противопоставленность двух противоположных тенден­ций — локального сепаратизма и всеобъемлющей солидарно­сти,— отмеченных Соссюром в языке, существует также и в язы­кознании: «определения, обусловленные особенностями отдель­ных языков», и коллекционирование различий сменяются здесь поисками общего знаменателя — и наоборот. Так, известный среди теоретиков схоластики XII века парижский ученый Пьер Эли за­являл, что число различных грамматик соответствует числу язы­ков; в XIII же веке универсальная грамматика считалась необходимой основой научного подхода к языку. Бэкон писал: «Грамматика — одна и та же, она соответствует субстан­ции каждого языка и, следовательно, должна меняться от случая к случаю». Однако лишь сегодня лингвистика имеет в своем рас­поряжении методологические предпосылки, необходимые для кон­струирования адекватной универсальной модели.

В ходе нашей дискуссии неоднократно подчеркивалось, что исследуемые разноязычные инварианты имеют сугубо относитель­ный, топологический характер. Преждевременные попытки опре­деления межъязыковых инвариантов в абсолютных ме­трических терминах не могут принести успеха. Существует ин­вентарь простых пар дифференциальных признаков, таких, как компактность—диффузность (представлены в системе гласных во всех языках и в системе согласных в большинстве языков), периферийность — непериферийность (представлены в системе согласных почти во всех языках, а также в системе гласных), на- зальность — неназальность (представлены почти во всех языках в системе согласных).

В качестве примера простых отношений между грамматичес­кими универсалиями можно назвать различие между классами имени и глагола (представители которых выступают в роли «сущего» и «происходящего»— existents и occurents, как называл эти категории Сепир).

Другой, гораздо более богатый инвентарь универсалий со­стоит из импликативных правил, с необходимостью связывающих в языке пары взаимозависимых реляционных единиц. Так, в фонологии способность различительных признаков к объедине­нию в пучки корреляций ограничивается и предопределяется зна­чительным числом универсальных импликативных правил. На­пример, сочетаемость назальности с вокальностью предполагает сочетаемость назальности с консонантностью. Компактный на­зальный согласный (/д/ или/V) предполагает наличие двух диффуз­ных согласных, непериферийного (//г/) и периферийного (/га/). Противопоставление непериферийности — периферийности в паре компактных назальных согласных (/g/) : (/д/) предполагает иден­тичное противопоставление в паре компактных оральных смыч­ных (/с/:/к/). Любое другое тональное противопоставление в ряду назальных согласных предполагает наличие, соответствую­щего противопоставления в ряду оральных согласных; с другой стороны, любое противопоставление в ряду назальных гласных предполагает наличие соответствующего противопоставления в ряду оральных гласных.

Современные исследования в области иерархии фонологи­ческих систем позволяют нам вскрыть причины существования любого из засвидетельствованных импликативных правил. Чем сложнее фонологическая единица, тем менее вероятна возможность ее дальнейшего членения.

Если мы обратимся к тем немногочисленным исходным противопоставлениям, которые лежат в основе всей фонологи­ческой структуры языка, и зададимся целью исследовать законо­мерности их взаимосвязей, мы окажемся перед необходимостью выявления межъязыковых инвариантов, основанных на тех же изоморфных принципах, что и выявление внутриязыковых инва­риантов, после чего мы сможем перейти непосредственно к построению типологии существующих фонологических моделей и лежащих в их основе универсалий.

«Логические операции», которыми выдающийся голландский лингвист-теоретик X. Й. Пос ^[124] наделил бинарные противопо­ставления различительных признаков, действительно создают чисто формальную основу для точного исследования языковой типологии и языковых универсалий. Сол Сапорта необоснованно отделяет характеристики гласных от характеристик назальных как «класса, определимого в формальных терминах», от «класса явлений, определимого в субстанциональных терминах»: ведь любое дистрибутивное определение гласных предполагает иден­тификацию этих фонем в данной позиции как единиц, имеющих одну общую черту — вокальность, точно так же, как определение назальных включает понятие различительного признака назаль- ности. В обоих случаях нам приходится иметь дело с реляцион­ными понятиями, которые налагаются на данные опыта.

Не имеет смысла и постулирование различий между фоно­логическими единицами, «всегда наличествующими при опреде­лении, т. е. универсально необходимыми», например фонемами, и единицами, «всегда наличествующими при эмпирическом наблюдении», например слогами. Сапорта утверждает, что «в языке, в котором каждый слог равен фонеме, различие между слогом и фонемой снимается», однако существование такого языка невозможно себе представить, так как единственно универсаль­ной схемой слога является следование «согласный + гласный». Утверждение Сапорты бесцельно и произвольно, ибо он апелли­рует к воображаемому языку, каждое слово которого по объему равно фонеме, а каждая фонема характеризуется только одним различительным признаком. Иерархия универсальных лингви­стических единиц, от звука до различительного признака, должна представлять собой формальное определение, применимое, как результат универсального опыта, ко всем языкам. Мы имеем здесь дело со всеобщими законами, управляющими отношениями между языковыми единицами различных уровней.

Важным достижением является выявление Дж. Гринбергом 45 импликативных универсалий на грамматическом уровне. Даже в том случае, если в результате будущих исследований число безусловных универсалий несколько уменьшится, а число почти универсалий возрастет, эти данные останутся ценнейшей и важнейшей предпосылкой для построения новой типологии языков и систематического описания общих закономерностей грамматической стратификации. Скептические упоминания о многочисленных неизученных языках едва ли могут поколебать эти выводы. Во-первых, число исследованных или доступных для исследования языков огромно, во-вторых, даже если коли­чество почти универсалий будет возрастать в соответствии с уменьшением числа безусловных (абсолютных) универсалий, конечный итог не сможет поколебать исключительно интересных основ исследования. Статистическое единообразие с вероятностью несколько меньшей, чем единица, не менее важно, чем единообразие, вероятность которого равна единице. Мы можем, однако, ожидать, что по мере углубления этого исследования и совершенствования его методики будут выявляться все новые и новые грамматические универсалии, а также новые почти универсалии.

В своем анализе универсалий с учетом «порядка следования значимых единиц» Гринберг по праву акцентирует внимание на понятии «доминирующего» порядка. Следует помнить, что поня­тие доминации базируется не на высокой частотности данного порядка следования: в действительности в «типологию следований» вводится здесь стилистический критерий, связанный с понятием доминации. Возьмем для примера русский язык, в котором из шести теоретически возможных следований, состоящих из трех элементов — именного субъекта С, глагола Г и именного объекта О,— возможны все шесть, т. е. СГО, СОГ, ГСО, ГОС, ОСГ и ОГС, так что высказывание «Ленин цитирует Маркса» может манифе­стироваться в виде СГО (Ленин цитирует Маркса), СОГ (Ленин Маркса цитирует), ГСО (Цитирует Ленин Маркса), ГОС (Ци­тирует Маркса Ленин), ОСГ (Маркса Ленин цитирует) и, на­конец, ОГС (Маркса цитирует Ленин). Несмотря на эти возмож­ности, лишь следование СГО стилистически нейтрально, тогда как все «рецессивные» варианты воспринимаются носителями русского языка как эмфатические варианты. Русские дети, на­чинающие говорить, используют лишь следование СГО; пред­ложение Мама любит папу, будучи изменено на Папу любит мама, может быть воспринято маленькими детьми как высказывание со значением «Папа любит маму». В соответствии с этим первое уни­версальное правило Гринберга может быть переформулировано следующим образом: в повествовательных предложениях с именным субъектом и объектом единственным или ней траль­ным (немаркированным) следованием почти всегда будет такое, в котором субъект предшествует объекту. Когда в языке типа русского именной субъект и объект морфологически не различаются, их относительное расположение по схеме СГО является единственно возможным: например, Мать любит дочь (предложение Дочь любит мать имеет противоположное значение). В языках, в которых отсутствуют различительные характеристики объекта и субъекта, единственно возможным следованием будет СГО.

Гринберг поставил перед исследованиями, проводимыми на уровне грамматики, смелую и многообещающую задачу, которая уже находит свое разрешение в фонологии: выведение эмпири­ческих универсалий «из возможно меньшего числа общих принципов». Особенно плодотворны его замечания по поводу того, что Ч. Пирс называет в цитировавшейся выше работе «иконическим» аспектом порядка слов: «Порядок следования языковых элементов соответствует последовательности в физи­ческом опыте или последовательности в знании». Начальная позиция слова в неэмфатической речи может отражать не только предшествование во времени, но и иерархию уровней (рангов; так, следование Президент и Государственный секретарь гораздо более обычно, чем противоположное); эта позиция может также соответствовать первичной, неизменной роли данной единицы в данном комплексе. В предложениях Ленин цитирует Маркса и Маркс цитируется Лениным (с рецессивными вариантами: Марко Лениным цитируется, Цитируется Маркс Лениным,

Цитируется Лениным Маркс, Лениным Маркс цитируется и Лениным цитируется Маркс, каждый из которых имеет специ­фическую стилистическую окраску) лишь первое из обоих имен, а именно субъект Маркс, не может быть опущено, тогда как косвенная форма, творительный падеж Лениным, может отсутст­вовать ^х. Почти универсальная начальная позиция субъекта по отношению к объекту, во всяком случае в немаркированных конструкциях, свидетельствует о иерархии концентрирования (focusing). Не случайно в работе Гринберга грамматические универсалии рассматриваются «в тесной связи с порядком следо­вания значимых элементов» (синтаксических или морфологических составляющих).

В общем, «иконические символы» языка имеют ярко выра­женные тенденции к универсализму. Так, в грамматических корреляциях нулевой аффикс не может трактоваться как безус­ловная характеристика маркированной категории, а «ненулевой» (истинный) аффикс — как характеристика немаркированной категории. Гринберг полагает, что «нет языков, в которых мно­жественное число не характеризовалось бы теми или иными ненулевыми алломорфами, тогда как есть языки, в которых единственное число характеризуется только нулем. Двойственное и тройственное число никогда не имеет нулевых алломорфов». В парадигме склонения нулевой падеж («имеющий, наряду с другими значениями, значение субъекта непереходного глагола») трактуется как единственное число, противопоставленное другим числам. Короче говоря, язык имеет тенденцию избегать несоот­ветствий между парами немаркированных — маркированных ка­тегорий, с одной стороны, и парами нулевых — ненулевых аф­фиксов (или простых — сложных грамматических форм), с другой.

Опыт фонологических исследований может оказать плодо­творное стимулирующее воздействие на исследование и интерпре­тацию грамматических универсалий. В частности, последователь­ность приобретения языковых навыков детьми и утраты этих навыков афатиками проливает новый свет на проблему стратифи­кации морфологической и синтаксической систем.

Как уже было отмечено, безотчетная боязнь сползания на фонетический уровень может стать препятствием при выявлении фонемной типологии языка и общих фонологических законов. Точно так же исключение семантических критериев (характери­зовавшее мучительный эксперимент грамматических описаний) привело бы в типологии к явным противоречиям. Прав Гринберг, когда он утверждает, что было бы невозможно идентифицировать грамматические элементы в языках с различными структурами без «обращения к семантическим критериям».

Морфологическая и синтаксическая типология, как и уни­версальная грамматика, служащая ее основанием, связана прежде всего с «грамматическими понятиями» (concepts), в терминологии Сепира. Понятно, что в грамматике понятийные оппозиции с необходимостью связаны с соответствующими формальными различениями, но как на внутриязыковом, так и на межъязыко­вом уровне данное различение не может служить выражением одного и того же грамматического процесса. Так, в английском противопоставление единственного и множественного чисел выра­жено либо суффиксацией, либо чередованием гласных (boy : boys, man : men). И даже если в одном языке это противопоставление выражается лишь посредством суффиксации, а в другом — лишь посредством чередования гласных, исходное различение двух грамматических чисел является общим для обоих языков.

Не только грамматические понятия, но и их взаимосвязь с грамматическими процессами (ср. примеры выше, в связи с анализом порядка слов), а в конечном итоге и структурная основа этих процессов могут рассматриваться как база для выявления импликативных универсалий.

К счастью, в своих поисках универсалий Гринберг далек от капризного предубеждения против определений, имеющих «семантическую ориентацию», которое, как это ни странно, нашло отголосок даже на нашей конференции по языковым универсалиям. Заслуживает всяческого внимания остроумное замечание Уриеля Вейнрейха о том, что если бы мы имели дело лишь с несколькими общими положениями, касающимися фонологии всех языков, то «мы едва ли собрались бы на конференцию по фонологическим универсалиям» и что изолированные трюизмы относительно семантических универсалий в языках «малопер­спективны». Тем не менее реалистический подход к этим проблемам открывает широкие перспективы для новых обобщений на высо­ком уровне. Непременным условием такого исследования служит последовательное различение между грамматическими и лекси­ческими (или, в терминологии Фортунатова, формальными и истинными) значениями — обстоятельство, все еще приводящее в затруднение изучающих язык, несмотря на существование мето­дологических путеводных указателей, созданных выдающимися следопытами лингвистики, особенно американскими и русскими. Изучающие язык часто приходят в замешательство от элемен­тарных вопросов, например: какое значение имеет в действитель­ности множественное число, или прошедшее время, или неоду­шевленный род в словесном коде? и имеют ли эти категории вообще какое-нибудь значение?

Осторожные и неослабные поиски внутриязыковых и межъязы­ковых семантических инвариантов в корреляциях таких грамма­тических категорий, как глагольный вид, время, залог, наклоне­ние, превращаются в современном языкознании в поистине настоятельную и вполне достижимую задачу. Исследования такого рода позволят нам идентифицировать грамматические противо- поставлення (оппозиции) в «языках с различной структурой» и приступить к поискам универсальных импликативных правил, связывающих эти противопоставления друг с другом. Выдаю­щийся математик А. Колмогоров, являющийся также специалистом в области языкознания, дал разумное определение грамматических падежей как классов имен, выражающих «абсолютно эквивалентные состояния относитель но данного предмета»^[125]. Мы членим грамматические па­дежи на их семантические составляющие точно так же, как мы членим фонемы на различительные признаки: это значит, что мы определяем и те и другие как отношения инвариа нтных оппозиций и соответственно как варианты, зависящие от различных контекстов или различных подходов (языковых стилей). Случается, впрочем, что в тех или иных контекстах употребление данного падежа обязательно и что в этом случае его значение становится избыточным; но это обстоятельство не позволяет нам приравнивать даже такое предсказуемое значение к отсутствию значения. Основанным на явном недоразумении будет вывод о том, что появление подобной случайной избыточности может отрицательно повлиять на ход поисков значений грамматических падежей. Верно, что предлог к в русском языке с необходимостью предполагает употребление дательного падежа, однако этот падеж в русском не предполагает обязательного появления перед именем предлога к, сохраняющего тем самым свое собственное общее значение «направления», точно также как слово хлеб не утрачивает своего значения в случае, если ему предшествует прилагательное пеклеванный, хотя после этого определения употребляется лишь существительное хлеб.

Если в следовании двух английских смычных первый— глу­хой, то и второй должен быть глухим, например cooked [kukt] — «сваренный». Однако в этом случае кажущаяся аналогия между грамматической и фонетической последовательностями может лишь ввести в заблуждение. Избыточность лишает фонологический признак его различительного качества, однако она не может лишить значимую единицу свойственного ей значения.

Наивные попытки исследования вариантов вне связи с про­блемой инвариантов обречены на провал. Эти рискованные по­пытки превращают систему падежей из иерархической структуры в простую суммарную совокупность (summative aggregate) и скрывают импликативные универсалии, которые действительно образуют каркас модели склонения. Различие между разноязыч­ными контекстуальными вариантами не влияет на эквивалентность инвариантных противопоставлений. Так, несмотря на то что родительный падеж при отрицании характеризует польский и готский языки, но не чешский и древнегреческий, этот падеж как выразитель количественных отношений (quantifier) имеется во всех четырех названных языках.

В настоящее время «существует твердое убеждение,— как отметил Г. Хенигсвальд в своем интересном докладе,— что универсалии могут образовывать своего рода систему сами по себе». Большое число грамматических универсалий, основанных на семантических критериях, красноречиво доказывает ошибоч­ность упомянутой Вейнрейхом традиционной концепции, заклю­чающейся в том, что «классификация семантических универ­салий, производящаяся с помощью языка, в принципе произ­вольна».

Доклад Вейнрейха «О семантических универсалиях» особенно ценен попыткой ответить на вопрос: «какие обобщения могут быть сделаны относительно словаря как структурной системы, при всем несовершенстве подобной структуры?» Мысли о языке, принадлежащие шестилетней дочери Вейнрейха (он рассказал нам об этом в перерыве между заседаниями), помогают нам до­полнить аргументацию Вейнрейха ценными реалистическими соображениями. «В обычных работах по семантике,— говорит Вейнрейх,— в основном рассматриваются вопросы, связанные с семиотическим процессом называния». Его дочь, крайне удив­ленная тем обстоятельством, что в языке имеются многие тысячи слов, высказала предположение, что большинство из них «имена»; она заметила, далее, что это огромное количество слов не такое уж подавляющее, поскольку они встречаются парами: имелись в виду антонимы со значением «вверх» и «вниз», «мужчина» и «женщина». Слово «вода» она противопоставила слову «сухой», а слово «покупать» слову «есть» (она умела покупать, а не прода­вать, и в ее сознании отсутствовало противопоставление слов «покупать — продавать»). Проницательная девочка отметила два основных качества словаря: его структурность и различия в статусе разных классов слов, в частности, относительно более протяженный, объемный характер класса имен.

Изучение лексических моделей было бы более простым и более результативным занятием, если бы оно начиналось не с анализа имен, как обычно, а с анализа более четко описанных классов слов. В таком случае связи между семантическими подклассами и различиями в их синтаксической трактовке стали бы особенно очевидными. Так, исследования, которые проф. Гертл Уорс проводит в Гарвардском университете (и которые являются частью нашей совместной работы по описанию и анализу современного русского литературного языка), показывают, что членение всех русских первичных (бесприставочных) глаголов на такие, которые должны, могут или не могут сочетаться с данным падежом или инфинитивом, позволяет выявить ряд классов глаголов, объективность существования которых подтверждается как формальными, так и семантическими критериями. Сходная классификация именных классов, основанная на критериях двух порядков, связана с более значительными трудностями, но в принципе также возможна. Так, в славянских и многих других языках класс имен, обозначающих протяженность во времени, выявляется на основе синтаксических критериев: только от э*гих имен возможно образование винительного падежа, зависящего от непереходного глагола («болел неделю») или второго винитель­ного падежа, связанного с переходным глаголом («годы писал книгу»). Внутриязыковая классификация слов, которая связала бы, наконец, проблему лексикологии с проблемой грамматики, представляет собой существенную предпосылку для исследования межъязыковых лексических единообразий.

Мы были свидетелями того, как общее удовлетворение универсалистским подходом, характерное для нашей конфе­ренции, едва не сменилось разочарованием, когда заключитель­ные дебаты по организационным вопросам и перспективам иссле­дования не привели к однозначному решению. Поскольку ясно, что проблемы типологии и универсалий не могут быть сняты с повестки дня и что без упорных коллективных усилий исследова­ния по этим проблемам не смогут успешно продолжаться, я хотел бы внести по крайней мере одно предложение.

Нам необходимо срочно заняться систематическим выявлением в языках мира следующих универсалий: различительных призна­ков, унаследованных и просодических, типов их сосуществования и взаимосвязи; грамматических понятий (concepts) и принципов их выражения. Первоочередная и относительно несложная задача могла бы состоять в составлении фонологического атласа языков мира. Предварительная дискуссия по вопросам составления такого атласа была начата на международном съезде фонологов в Копен­гагене 29 августа 1936 г. и продолжена в 1939—1940 гг. лингви­стами Осло, однако прервана из-за вторжения германских войск. В настоящее время наша лингвистическая секция Центра по ком­муникативным наукам Массачусетского технологического инсти­тута планирует работу по составлению такого атласа, однако для реализации этого проекта необходимо широкое сотрудничество с Советом по исследованиям в области социальных наук и его Комитетом по лингвистике и психологии. Лингвисты, со­трудничающие в различных американских и зарубежных орга­низациях, должны быть привлечены к работе над этими пробле­мами.

Число языков и диалектов, фонологические системы которых доступны для лингвистического анализа, очень велико, однако следует признать, что в начале работы будут, видимо, возникать противоречивые суждения, а в наших картах будут оставаться белые пятна. Тем не менее полученные изофоны, как бы прибли­зительны они ни были, принесли бы огромнейшую пользу лингви­стам и антропологам. Будучи связаны друг с другом, эти изо­глоссы создали бы основу для выявления новых импликативных правил и интерпретации фонологической типологии языков в ее географическом аспекте. Фонологическое сродство соседствую­щих языков, обусловленное широкой диффузией фонологических признаков, найдет в атласе адекватное отображение. Работа над составлением фонологических и грамматических атласов языков мира явилась бы лишь частью того широкого международного сотрудничества, которое необходимо для достижения грандиоз­ных целей, ставших благодаря работе нашей конференции более близкими.

В заключение я хотел бы сказать следующее. Все мы согласны с тем, что в лингвистике наблюдается переход от традиционного изучения разнообразных языков и языковых семей через систе­матические типологические обобщения и интегри­рование к детализованным исследованиям универсального типа. Столетиями сфера этих исследований оставалась «ничейной землей», и лишь в нескольких философских работах содержались попытки заложить основания универсальной грамматики (первые такие попытки содержались в средневековых трактатах по с п е- кулятивной грамматике, позднее эта тема была затронута в «Глоттологии» Яна Амоса Коменского и в рациона­листских очерках XVII — XVIII веков, затем этих проблем коснулись Гуссерль и Марти в своих феноменологических рассуж­дениях, и, наконец, эти вопросы были освещены в современных работах по символической логике).

Когда мой экзаменатор задал мне в Московском университете вопрос относительно возможностей универсальной грамматики, я ответил цитатой из работы этого профессора, в которой давалась отрицательная оценка «чистой грамматики» Гуссерля. Последовал вопрос о моем собственном отношении к проблеме. Ь ответ я высказал мнение о необходимости лингвистических исследований в этой области.

Теперь, когда лингвисты стали обращаться, наконец, к этим проблемам, имея на вооружении четкую методологию и богатый фактический материал, они должны вносить уточнения и исправ­ления в существующие теоретические построения, однако они ни в коем случае не должны игнорировать или недооценивать содержательные концепции прежних и современных философов, ссылаясь на то, что в этой литературе сплошь и рядом попадаются априорные утверждения и что она характеризуется не­вниманием к реальностям, доступным для анализа. Едва ли правомерен, например, вывод Вейнрейха о том, что Карнап и Куайн впали в своих недавних работах в «неосхоластицизм». Предложенное философами различение между аутокатегорема- тическими и синкатегорематическими знаками остается весьма плодотворным для выявления общеграмматических конструкций, несмотря на то что некоторые традиционные интерпретации уни­версальной грамматики «совершенно бесполезны». Тщательная эмпирическая проверка различных общих принципов, принятых в философии грамматики, может служить эффективным вспомога­тельным средством при исследовании языковых универсалий и полезной контрмерой, принятой, чтобы избежать неэкономичных и ненужных повторных открытий и не допустить опасных заблуж­дений, против которых слишком часто ополчаются сторонники так называемого ползучего эмпиризма.

Наша конференция красноречиво показала, что изоляционизм в его различных проявлениях исчезает из языкознания.

Объединение частного и общего как двух взаимосвязанных моментов и их синтез еще раз подтверждают нераздельность обеих сторон любого языкового знака. Лингвисты все в большей степени осознают существование связей между их наукой и смеж­ными науками о языке, мышлением и способами коммуникации; они стремятся дать определение как частным языковым характе­ристикам, так и органическому сходству языка с другими знако­выми системами. Исследование проблемы языковых универсалий с необходимостью ведет к постановке более широкой проблемы всеобщих семиотических констант. Внутриязыковые исследования дополнены теперь сравнением словесных моделей с другими средствами коммуникации. Интенсивное сотрудничество лингви­стов с антропологами и психологами на Конференции по языковым универсалиям означает, что современные лингвисты готовы от­бросить апокрифический эпилог, напечатанный крупными буквами издателями «Курса» Соссюра: «Единственным и истинным объек­том лингвистики является язык, рассматриваемый в самом себе и для себя» Разве мы не рассматриваем язык сегодня как целое, существующее «в себе и для себя», и, вместе с тем, как составную часть культуры и общества? Лингвистика становится, таким образом, двусторонней наукой, важной чертой которой является взаимоотношение части и целого. Наконец, вопрос, без обиняков поставленный Г. Хёнигсвальдом и оживленно обсуждавшийся здесь, «Существуют ли универсалии языковых изменений?» позволил нам заглянуть в суть наиболее «упрямого» из тради­ционных разграничений, в воображаемую бездну между устой­чивостью и изменчивостью. Поиски универсалий органически связаны со всеми проявлениями унитарного подхода к языку и языкознанию.