ОБЩИЙ ВЗГЛЯД НА ДИСТАКСИЮ И ПОЛИСЕМИЮ

299. Если синтез действительно охватывает понятия нели­нейности и полисемии, то можно сказать, что он состоит» том, чтобы смешивать то, что надлежит раз­личать, и разъединять то, что должно быть соеди нено.

В линейном порядке совмещение значений представляет собой очевидный случай слияния, к которому приближается частичное сжатие; взаимное обусловливание также сохраняет произвольную связь между элементами, не спаянными между собой органически, и т. д. Напротив, в случаях разделения знаков, объединенных па смыслу, раздробления на части означающего, которое должно представлять собой одно целое, и выражения по несколько раз по­следовательно одного и того же понятия мы имеем дело с незакон­ным разъединением. Антиципация тоже представляет собой рас­членение. И даже гипостаз и нулевой знак оперируют с элементами, которые должны бы быть соединены, но оказываются разъединен­ными, так как они заставляют присоединять к элементу речи поня­тие, которое находится только в уме.

Это определение приложимо и к полисемии; омонимия смешивает то, что должно быть различимо, а замещение вводит несколько раз­личных знаков для одного и того же понятия.

300. Как мы уже видели, все операции, позволяющие говорящим субъектам анализировать синтетический комплекс, сводятся к уни­фицирующим или дифференцирующим умственным ассоциациям. В этом вопросе необходимо рассеять одно недоразумение. В речевой деятельности все основывается на ассоциациях; но одни из них носят факультативный характер, и число их безгранично: они при­надлежат к речи; другие носят обязательный характер, и число их определенно: они относятся к языку; на них-то и основано толкование нелинейности и полисемии. Ф. Соссюр * делал упор на первые; он показал, что, например, слово enseignement «обучение» может вызывать в представлении синонимы (instruction «наставле­ние», apprentissage «обучение» и т.

Совершенно иной характер носят те ассоциации, которые вызываются разными синтетическими типами: независимо от того, сознательны они или нет, они обязательны для ума и в каждом от­дельном случае бывают единственными, не допуская никакого иного выбора. Нулевой знак должен замещаться в определенном месте (ср. la marche «ходьба»); гипостаз обязательно вызывает представ­ление об определенном транспонирующем (ср. caractere enfant «ребячий характер»); понятия, содержащиеся в силу совмещения значений в одном знаке, могут быть проанализированы только бла­годаря определенным ассоциациям (ср. pire «хуже»). Точно так же омоним louer «хвалить, нанимать» должен вызывать представление о двух значениях; напротив, два замещающих друг друга знака, например all-er'i-rai «идти/пойду», вызывают представление о тож­дестве значений. Именно императивный характер этих умственных опеоаций и характеризует синтез.

301. Отсюда следует, что если синтез позволяет говорящему субъекту сопоставлять высказывание с целой невыраженной мыслью (§ 214), то он увеличивает и усложняет усилие слушающего самой своей нерегулярностью. Всякая умственная работа, не руководимая правилом, требует вмешательства чистой памяти, как это наблю­дается всюцу, где ум не в состоянии предвидеть, ибо пред­видение достигается правилом, которое предоставляет уму свободу, необходимую для нормального функционирования. Точно так же, хотя и в меньшей степени, специальное и произвольное правило требует большего усилия, чем общее и рациональное правило. То, что работа памяти бывает чаще всего автоматической и бессозна­тельной, ничего не меняет, потому что в языке это усилие бывает обращено на множество операций.

Но в речевой деятельности жесткая и безрассудная традиция противостоит регулярному употреблению правил.

Наконец — здесь мы вновь возвращаемся к синтезу,— то, что однажды было спаяно памятью, стремится быть воспроизведенным вновь без изменения; в этом сущность всякого синтетического действия. Возьмем к примеру грамматическое понятие именитель­ного падежа множественного числа: требуется ничтожное усилие для уяснения того, что данное единое понятие должно иметь единый знак. Но в латинском языке встречаем ros-ae «розы», dcmin-i «гос­пода», templ-a «храмы», vir-€s «мужи», animal-ia «жиеотньіє», manus «руки», species «виды». Отсюда следует, что анализ, например, domin-I труднее, чем в том случае, если бы у этих слов было одно единственное окончание, и что синтагма основа +г реализуется здесь в семь раз реже, чем в том случае, если бы -і было единствен­ным окончанием именительного падежа множественного числа: в результате образуется более тесное слияние этого окончания с основой. Если, напротив, как, например, в армянском языке, име­нительный падеж множественного числа имеет только одно оконча­ние в виде -kh, то мнемоническое соответствие «-kh — именительный падеж множественного числа» реализуется в бесчисленном количе­стве случаев, следствием чего является большая независимость этого окончания и поэтому более легкий анализ.

302. Нелинейность и полисемия — бесспорные языковые реальности, и приведенные выше разъяснения, кажется, вполне убедительны. Добавим только, что согласованность между означае­мыми и означающими всегда, хотя бы только косвенно, существует в действительности. Это можно было предвидеть априори; в самом деле, мы не в состоянии представить себе, с помощью какой магиче­ской операции означающее могло бы содержать произвольно два или несколько означаемых, каким образом слово могло бы иметь два совершенно различных значения, которые не делали бы высказы­вание этого слова двусмысленным, и т. д.

Фактически все, что имеется имплицитного в языке, становит­ся эксплицитным при помощи ассоциаций.

303. Каким образом, например, линейность вновь восстанавли­вает свои права? Возьмем к примеру фракционированный знак tout de suite «сейчас» (§ 217); язык дает нам виртуальные ассоциа­ции со словами в собственном смысле, например с immediatement «немедленно», incontinent «тотчас» или — что то же — с другими фразеологическими срашениями: sur-le-champ «внезапно», sans coup ferir «без сопротивления». Возьмем теперь форму повелитель­ного наклонения Venez! «Придите!»: в ней в обязательном порядке

содержатся модальное понятие и местоимение-субъект, что видно из постоянного сравнения этой формы с близкими ей оборотами: Vous viendrez! «Вы придете!»; Viendrez-vous, enfin? «Придете вы, наконец?»; 11 faut venir «Следует прийти»; II faut que vous veniez «Нужно, чтобы вы пришли»; Je veux que voux veniez! «Я хочу, чтобы вы пришли!», и т. д. В J’aimais «Я любил» окончание -ais (§227) совмещает функции прошедшего несовершенного вида и первого лица, но для разложения этого случая синтеза на составные части достаточно ассоциации с nous aimions, vous aimiez «мы любили, вы любили». Такие же контакты непрерывно возникают и в самой речи. Если человек, которому говорят сначала: Sortez! «Выйдите!», не по­винуется, то к нему обращаются более настоятельно: Sortez, je le veux! «Выйдите, я этого хочу!» или Je veux que vous sortiez! «Я хочу, чтобы вы вышли!»; если же и это требование остается невыполнен­ным, то тогда начинают выражать нетерпение: Sortirez-vous, а 1а fin? «Выйдете ли вы в конце концов?» Все это —эксплицитные формы, помогающие истолковать имплицитную форму Sortez! «Выйдите!» Равным образом, окончание прошедшего несовершенного -ais анали­зируется путем антитезы: Je vous aimais, та is vous ne m’aimiez pas «Я вас любил, но вы меня не любили». Три члена, содержащиеся в наречии у (=а cet endroit «в этом месте»), без всякого усилия развер­тываются в предложении: Puisque vous allez au theatre, )’y irai aussi «Так как вы идете в театр, я туда также пойду».

Требование линейности всегда удается удовлетворить; не менее верно и то, что все случаи, когда она восстанавливается косвенным путем, относятся к нелинейности и представляются синтетическими.

304. Подобно дистаксии, полисемия устраняется дискурсивными или мнемоническими ассоциациями, которые всегда легко возникают в практике языка. Слово patron само по себе является омонимом, но достаточно небольшого контекста, вроде patron d’une rote «выкрой­ка платья» и patron d’un atelier «хозяин мастерской», чтобы устра­нить всякую двусмысленность. Аналогичную роль выполняет и ситуация: Voila le patron! имеет на заводе иное значение, чем у порт­нихи. Одновременно в действие вступают и мнемонические ассоциа­ции: patron «хозяин» наводит на мысль о синониме mattre «хозяин», антонимом которого является ouvrier «рабочий», или о синониме modele «образец» с его антонимом copie «копия», и т. д. Не иначе раз­решается и проблема, которую ставит замешение: dormir «спать» и sommeil «сон» воспринимаются как тождественные по смыслу, по­тому что это тождество то и дело подтверждается памятью и даже речью (dormir d’un sommeil paisible «спать спокойным сном» и т. д.).

Следовательно, моносемия, как и линейность, всегда может вос­становить свои права; однако полисемия требует, чтобы это восста­новление всегда осуществлялось окольным путем, что и делает ее источником порождения синтеза.

303. В «Traite de stylistique frangaise» я назвал разграниче­нием совокупность ассоциативных операций, с помощью которых дистаксия может быть сведена к линейности, и отождествле­нием — ассоциативный механизм, позволяющий восстанавливать моносемию⁴³.

Обе эти операции взаимно связаны между собой; для ясности их можно рассматривать отдельно, но на деле их нельзя отождествлять, не разграничивая, и наоборот.

Разграничение и отождествление имеют очень большое значение, потому что в них потенциально заключено все статическое исследо­вание. Преподавание родного языка, основанное на этой двоякой технике, получило бы поистине рациональное направление, потому что и лексика, и грамматика были бы основаны в данном случае на принципах, которые непосредственно руководили бы говорящими субъектами в области практики *.

306. Разграничение и отождествление относятся к приемам ста­тического языкознания, которое противостоит историческому иссле­дованию. Последнее тоже ведет к устранению несоответствия между означающими и означаемыми, к осуществлению линейного и моно- семического идеала; но оно приходит к этому совершенно другим путем: не основываясь на синхронических ассоциациях с перекли­кающимися между собой знаками, а. наоборот, разрушая эти ассоциа­ции, чтобы привести изолированные таким образом знаки к источ­нику их происхождения. История показывает, например, что tout de suite «сейчас» некогда было свободной синтагмой; но оно имело иное, чем теперь, значение. Мы знаем, что окончание прошедшего несовершенного времени -ais восходит к латинскому -a-ba-m, в ко­тором различались два, ныне смешавшихся, значения: прошедшего несовершенного времени и первого лица; но о том, что -ms совмещает в себе два значения, мы узнаем не из латинского языка. Исследова­ние первоначального индоевропейского языка показывает нам, что если у формы повелительного наклонения viens! «приди!» нет место­имения-субъекта, то это означает, что вначале оно сводилось к про­стому глагольному выражению (например, и.-е. *bhere, букв, «не­сти»), где лицо, которого касался приказ, определялось только си­туацией, а модальное понятие — мимикой и интонацией. Позднее значение повелительного наклонения стало совершенно другим: в нем ясно различаются лица, модальное понятие выделяется без помощи интонации, и все это закрепляется контактом с ассоцииро­ванными формами. То же наблюдается и в полисемии: историк очень быстро свел к нулю омонимию двух глаголов louer, возведя один к laudare «хвалить», а другой к locare «нанимать, сдавать внаем»; но в настоящее время это различие стало мертвой буквой, оно уста­навливается контекстом, в котором фигурируют эти слова.

307. Терминология эволюции (о чем мы уже говорили в § 216) неприменима к функционированию, и наоборот, потому что история описывает процессы, а статика — приемы; диахронический техни­ческий термин приводит всегда к двусмысленности в синхронии, так же как синхронический — в диахронии. Статике неизвестно сжатие; слово «агглютинация» является для. нее языковым злоупотреблением. Историки не должны знать ни о нулевом знаке, ни о совмещении значений, ни о произвольном обусловливании, ни вообще о каком- либо обусловливании; когда они говорят, например, что у гр. ther «дикое животное» есть нулевой суффикс, то они, сами того не ведая, переходят в область статики, а когда они говорят об основе-корне, то и не подозревают, что употребляют два термина, несовместимые друг с другом.

Таким образом, оба эти процесса, в равной мере закон- н ы е, полностью отличаются друг от друга не только своими мето­дами, но, особенно, результатами: основной результат историческо­го исследования заключается в том, что оно уводит нас от понимания действительных значений языковой системы; максимум,что оно мо­жет сделать для их разъяснения, это как можно резче противопоста­вить прошлое настоящему и на основании различий установить ха­рактерные особенности, присущие последнему⁴⁴.