ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ОЗНАЧАЮЩИМИ И ОЗНАЧАЕМЫМИ. АНАЛИТИЧЕСКИЕ И СИНТЕТИЧЕСКИЕ ФОРМЫ

ОБЩИЕ ВОПРОСЫ: АНАЛИЗ И СИНТЕЗ

213. До сих пор мы исследовали знаки языка исключительно с точки зрения их значения (ценности). Но так как всякий знак пред­ставляет собой объединение значения (ценности), или означае­мого, с материальной формой, или означающим, то необ­ходимо знать связывающее их отношение.

В процессе исследования данного вопроса мы убедились, что между этим и другим вопросом — противопоставлением аналитиче­ских и синтетических форм речевой деятельности — существует большая аналогия. Поэтому мы начнем с критического рассмотре­ния этих двух понятий.

214. Термины «анализ» и «синтез» употреблялись в столь разно­образных значениях, что, пожалуй, было бы лучше вовсе от них отказаться; и если мы сохраняем их, то только для того, чтобы как можно глубже изучить их и установить на основе этого изучения общий и в то же время определенный принцип.

К этому вопросу можно подойти с генетической точки зрения. Невысказанная мысль — это мысль синтетическая, т. е. нерасчле- ненная, не произнесенная. Анализировать элементы представления и органически группировать их заставляет потребность в общении. Необычное зрелище может исторгнуть у нас возглас удивления, но это же удивление может быть выражено и предложением вроде Voila qui est etrange! «Вот что странно!»; возглас носит синтетиче­ский, а предложение — аналитический характер. Следовательно, можно сказать, что языковый процесс имеет тем более синтетический характер, чем больше он приближается к первоначальной туман­ности, т. е. к невысказанной мысли.

Однако подобного рода определение, хотя и приемлемое теорети­чески, не дает никаких практических преимуществ; этот критерий почти всегда ускользает от внимания исследователя, если послед­ний имеет дело с организованным языком, структура которого утратила всякий контакт с первоначальной нерасчлененностью.

Столь же трудно извлечь что-либо и из речи, и из ее функцио­нирования. Говорят, например, что синтез облегчает задачу го­ворящего и затрудняет понимание слушающему. Возможно, что это верно; но это очень тонкие различия, которые трудно исполь­зовать.

Если ответы на вопрос получаются неполные, то это отчасти потому, что мы не учитываем сформулированного в § 15 принципа, согласно которому всякая обнаруженная в речи действительность имеет свой коррелят в виртуальных, мнемонических ассоциациях. Как правило, часть лингвистической системы, считается синтетиче­ской, потому что она предстает как таковая in actu «в действии», в реализациях речи; мнемонический же коррелят, который должен был бы служить целям контроля, почти не принимается во вни­мание.

215. Наше определение: синтез — это совокуп­

ность языковых фактов, противостоящих в речи линейности, а в памяти — моносемии.

Наоборот, форма тем более аналитична, чем лучше она удовлетворяет требованиям ли­нейности и моносемии.

Знаки бывают линейными, когда они следуют друг за другом, не проникая друг в друга, по ходу речи. Случаи же нелинейности, или дистаксии [102], мы наблюдаем там, где знаки не просто следуют один за другим, а, например, когда одно означающее содержит в себе не­сколько означаемых, как во фр. va! «иди!», где в одном слоге заклю­чены понятия aller «идти», повелительного наклоне­ния и второго лица, или когда одно означаемое представ­лено несколькими означающими, как в nous aimons «мы любим», где понятие первого лица множественного числа выражено дважды; также когда части одного знака отделены друг от друга: elle a pardon- пё : elle ne nous a jamais plus pardonne «она простила : она нас так никогда и не простила» и т. д.

Мы имеем случай полисемии, если в памяти, в скрытом со­стоянии, одно означающее имеет несколько значений (так, in- озна­чает поп «не» в inconnu «незнакомый» и dans «в» в inscrire «вписать»), или если одно понятие выражается несколькими означающими, как, например, понятие aller, которое представляет три различные ос­новы в va «иди», allons «идем», j’irai «я пойду».

Обычно считают, что речевая деятельность полисемична и что, в виде исключения, одно означающее имеет только одно значение и одно значение — только одно означающее. Но — и это весьма любо­пытно— полагают само собой разумеющимся, что речь нормально- носит линейный характер и знаки следуют друг за другом, не наслаи-

ваясь, а последовательно, по ходу речи. Источником такого мнения служат различные ошибочные концепции, например упрощенческий взгляд на звуковой материал (когда во внимание принимаются только артикулируемые звуки), готовые представления о природе «слов» (когда линейность оправдывается тем, что нельзя произнести два слова одновременно) и, наконец, авторитет письма, которое про­извольно изолирует элементы и располагает на одной линии изоли­рованные таким образом сочетания.

Мы попытаемся доказать, что дистаксия в действительности представляет собой обычное состояние, что она — коррелят полисе­мии и что, следовательно, несоответствие между означаемыми и означающими является правилом.

Но данное несоответствие имеет свои степени. Возвращаясь к только что приведенному нами определению, мы утверждаем, что язык является синтетическим в той степени, в какой глубоким и частым бывает это несоответствие, и аналитическим — в той степени, в какой оно незначительно и редко.

Ниже мы даем обзор наиболее характерных форм дистаксии и полисемии. Однако исследование основных типов не должно застав­лять нас забывать о том, что наиболее частые случаи синтеза встре­чаются в промежуточных формах, из которых мы отметим лишь не­которые.

216. Заметим еще, что различные формы нелинейности и полисе­мии допускают лишь статические определения; попытка привнести сюда исторические объяснения исказила бы перспективу, показав не то, что есть, а то, что произошло, и объясняя процессы вместо того, чтобы дать описание приемов. История показала бы нам, что синтетическое в одном состоянии языка было аналити­ческим в другом его состоянии, и наоборот. То, что мы называем син­тезом и анализом, представляет собой совокупность приемов, которое в определенную эпоху навязывает функциониро­вание языка говорящим субъектам, ничего не меняя в этих приемах.

Никогда не будет лишним вновь и вновь подчеркнуть обяза­тельный характер данных приемов; поэтому пусть никого не удивляет, что в нашем исследовании встречаются такие выражения, как «Douter («сомневаться») заставляет глагол придаточного пред­ложения принимать форму сослагательного наклонения», «суффикс -ite требует основы прилагательного» и т. д.,— словом, всякого рода обороты, которые звучали бы абсурдно в историческом объяс­нении, но которые представляются вполне логичными в синхронии ввиду императивного характера языковых систем.

Этим же объясняется и строго статический характер терминоло­гии аналитических и синтетических типов; включение терминов, означающих изменения, нарушает общую картину. Примеры подоб­ного рода путаницы приведены в § 217, 223, 226 и т. д.

НЕЛИНЕЙНОСТЬ ИЛИ ДИСТАКСИЯ Фракционированный знак (агглютинация)

217. Фракционированным знаком мы называем распреде­ление одного означаемого между несколь­кими псевдоозначающими, которые имеют смысл только в их совокупности. Наиболее на­глядные примеры дают уже готовые обороты, например tout-a- coup «вдруг», где слова tout, а и coup, взятые в отдельности, лишены всякого смысла. Таким образом, критерием фракционированного знака служит непонятность его отдельных ча­стей, в чем и заключается существенное различие между синхро­нией и диахронией: историческое языкознание стремится объяс­нить то, чего не понимают говорящие субъекты; статическое же языкознание усматривает в непонимании говорящих субъектов ма­териал для истолкований. Так, tout-a-coup —это явный случай дис- таксии, потому что единое понятие внезапности выражается здесь несколькими звуковыми комплексами, представленными в форме означающих.

Подобное функционирование мы наблюдаем во всех формах псевдосинтагм, например в соединении «префикса» с «основой» (pretendre «утверждать»), «основы» с «суффиксом» (firmament «небес­ный свод»), «основы» с «окончанием» (Vive le roi!, где окончание пере­стало выражать понятие сослагательного наклонения).

218. В таком фракционировании отдельные элементы обнаружи­вают все степени их забвения, причем наиболее частыми и важными являются промежуточные случаи. Так как исторически здесь про­исходит постепенная утрата смысла отдельными элементами, то эта утрата может быть и неполной, колеблясь в* самой различной сте­пени и приближая фракционированный знак к свободной синтагме.

Так, оборот ouvrir les hostilites «открыть военные действия» ме­нее блокирован, более удобен для анализа и более понятен с точки зрения его отдельных элементов, чем оборот avoir maille a partir avec quelqu’un, т. e. «иметь счеты с кем-либо», в котором maille и partir утратили всякий смысл. Но фракционированный знак никог­да не обладает основной характерной чертой свободной синтагмы, каждый из элементов которой может быть заменен любым другим элементом той же категории (ср. ouvrir une porte «открыть дверь», fermer une fenetre «закрыть окно», boucher une bouteille «закупорить бутылку» и т. д., что невозможно в случае ouvrir les hostilites «от­крыть военные действия», как нельзя сказать также: ouvrir le com­bat «открыть бой», ouvrir la guerre «открыть войну»).

219. Отметим, что отдельные элементы семантического комп­лекса могут быть разделены, и это, как мы увидим ниже (§ 265), является еще одним фактором синтеза дополнительно к первому.

Во французском языке мы встречаемся с данным явлением в случае отрицания (Je n’ai pas faim «Я не голоден») и при наличии не имею­щих самостоятельного значения предлогов [которые составляют одно целое с некоторыми глаголами: jouer de la flute «играть на флейте», jouer a la manille «играть в манилью (карточная игра)», passer pour un honnete homme «слыть честным человеком» и т. д.], когда между двумя составными частями оказываются включенными одно или не­сколько слов (Paul joue tres bien de la flute «Павел очень хорошо иг­рает на флейте»; passe a juste titre pour un honnete homme «слывет по справедливости честным человеком»). К подобного рода фактам относится «тмеза» ведического санскрита и греческие обороты; так, мы встречаем у Гомера epi neon erepsa «я воздвиг храм».

220. В § 257 мы познакомимся с имплицитной формой фракциони­рованного знака: это один из наиболее важных аспектов изменения смысла и, особенно, исчезновения фигур. Прилагательное rose «розовый» (un ruban rose «розовая лента») вначале означало «такой, как роза» (имплицитная синтагма, гипостаз; qp. un ruban orange «оранжевая лента»); в дальнейшем аналогия с другими прилагатель-. ными, означавшими цвета (rouge «красный», vert «зеленый» и т. д.), блокировала синтагму, так что в конце концов rose стало означать цвет не как метафора, а просто само по себе.

Необходимо отметить также слияние имплицитных синтагм, первоначально допускавших эллипсис одного из членов (§ 245). Так, в le vin Ыапс et le rouge «вино белое и красное» le rouge — эл­липтическая синтагма, к которой обязательно добавляется слово vin. Но если эллипсис подсказывается постоянной ситуацией, устой­чивым контекстом, он часто почти не замечается. Например, в кафе вопрос «Вам красного или белого?» понимают без контекста и деикси- зы. Наконец, эллиптический знак может стать употребительным и вне его контекста; в этом случае он бывает независимым и простым; например, capitale «столица» вместо ville capitale «главный город», tailleur «закройщик» вместо tailleur d’habits «закройщик платья» (между тем как coupeur «закройщик» все еще нуждается в определе­нии с помощью того же контекста, что и tailleur).

Наконец, так как эллипсис — нулевое представляющее (§ 127), то следует сопоставить предшествующий случай с тем, когда экспли­цитное представляющее ничего более не означает; например, очень многие глагольные обороты содержат в себе местоимения le, la, еп, у, не относящиеся ни к какому существительному: Vous me le paierez «Вы мне заплатите», Vous me la baillez belle «Вы смеетесь надо мной», Je ne Ven veux pas «Я на тебя не сержусь», Je п'у tiens plus «Плевать я хотел»*.

221. Фонологии известны сложные звуки, которые можно рас­сматривать, со строго статической точки зрения, как агглютинации; например, полувзрывные или аффрикаты, которые хотя и состоят из взрывного и спиранта, но воспринимаются как. простые фонемы: ит. tch и dj (cervo «олень», giorno «день»), нем. ts (Zeit «время»), арм. dz. К этой же категории можно было бы отнести русск. щ и немец­кие аспираты р‘, t\ /е‘ (Pute «индюшка», Tier «животное», Kauf «покупка»), у которых придыхание воспринимается одновременно с взрывным звуком; существуют еще полувзрывные аспираты, на­пример ts‘ и tch‘ в армянском языке (§ 212).

222. Постепенный переход в состояние неподвижных граммати­ческих форм (агглютинация) исторически происходит более или ме­нее одновременно с упрощением смысла. Здесь мы присутствуем при процессе, который подрывает грамматику в пользу лексики, — при процессе «деграмматикализации», лексикализации. В самом деле, ослабление синтагматической артикуляции прибли­жает синтагму к слову, притом к простому слову, к произвольному знаку: tout a fait «совсем» равнозначно completement «полностью»; pretendre «утверждать» — affirmer «утверждать» и т. д. Но, по­вторяем мы,.этот процесс представляет все степени: prendre la fuite «пуститься в бегство» более фразеологично, чем se mettre a fuir «пу­ститься бежать», вследствие очень неопределенного значения prendre «брать»; s’enfuir «убежать» более сжато, чем prendre la fuite, пото-r му что se утратило почти всякое значение. В prevoir «предвидеть» имеются еще грамматические признаки, но они вовсе отсутствуют в presumer «предполагать», и т. д.

Агглютинация обогащает словарный состав в ущерб грамма­тике, но этот процесс лексикализации может приостановиться, если аналогические воздействия вдохнут новую жизнь в отмирающую син­тагму. Синтагма может вернуть себе свое первоначальное значение (этот очень часто наблюдаемый случай здесь не представляет для нас интереса), но она может получить и новое грамматическое зна­чение. Вначале обороты pendant le combat «во время боя», pendant le sommeil «во время сна» и т. д. представляли собой отражение ла­тинского ablativus afcsolutus: pendente pugna «пока бой оставался нерешенным», pendente somno «пока сон продолжался». Но спустя некоторое время такая последовательность перестала быть понят­ной, потому что субъект начали ставить ууке после глагола: pen­dant le combat могло бы стать фразеологическим оборотом, но ча­стое употребление этого оборота (pendant le jour «в течение дня», pendant le dtner «во время обеда» и т. д.) и аналогия с dans le combat «в бою» превратили pendant в предлог; так родился новый синтаг­матический тип.

223. Мы можем еще раз констатировать различие между синхро­нической и исторической точками зрения. В свете истории характер­ным фактом в tout a fait «совсем» является сращение знаков по мере утраты ими независимости; напротив, для статики типичным фактом служит распределение одного означаемого между несколькими псевдоозначающими.

Вот почему историческое языкознание говорит в данном случае об агглютинаци и³³, и нам случалось употреблять этот тер­мин, хотя он и обозначает процесс, а не состояние, которое является следствием последнего. Добавим, что слово «агглютинация» дает по­вод к еще одному досадному недоразумению: оно заставляет пред­полагать наличие связи с «агглютинативными» языками. Между тем знаки, которые «агглютинируются» в этих языках (венгерском, финском, турецком и др.), подвижны и ясно отличаются друг от дру­га как по форме, так и по значению, причем последнее имеет чисто грамматический характер. Об агглютинативных языках говорят, что они очень близки к идеалу линейности[103]; другими словами, агглю­тинативные языки —это такие языки, в которых агглютинирован­ные синтагмы менее всего соответствуют фракционированным зна­кам.

224. Из всех форм нелинейности наиболее важной является сжа­тие означающих, о котором здесь идет речь и которое чаще всего встречается; одновременно это и наиболее легко постижимый тип дистаксии. Но мы не будем на нем задерживаться, тем более что пол­ное изложение этого вопроса можно найти в моем «Traitё...» (I, стр. 31 и сл.).

Совмещение означаемых

225. Мы говорим о совмещении означаемых(или, короче, о сов­мещении), когда одно неразложимое озна­чающее имеет несколько значений, кото­рые позволяют ясно анализировать мнемо­нические ассоциации.

Так, во французском языке jument непосредственно опреде­ляется как «самка лошади», anesse «ослица» — как «самка осла». Слова этого рода, очень многочисленные, относятся к имплицит­ному мотивированию, о котором говорилось в § 205 и сл. Нем. Schimmel по необходимости переводится как «белая лошадь», англ. to starve — «умирать с голоду». Pire «худший» является синонимом plus mauvais «более плохой», вызывая, подобно meilleur «лучший», moindre «меньший» и т. д., представление о синтагматическом типе сравнительной степени.

Слова, которые Ф. Брюно называет nominaux «именными»*, представляют собой актуализированные существительные, совме­щающие общие понятия одушевленного или неоду­шевленного предмета с актуализаторами: quelqu’un= une personne «некоторый = некто», moi = la personne qui parle «я = лицо, которое говорит», cela = cette chose «это = эта вещь», rien = aucune chose «ничто = никакая вещь», и т. д.

226. В la plume «перо» артикль актуализирует вйртуальное су­ществительное plume; но, кроме того, он указывает, что это сущест­вительное женского рода (§ 139) в единственном числе. Во француз­ском языке почти все актуализаторы выполняют такую двойную функцию.

Совмещение означаемых часто наблюдается в словах, которые интересуют грамматику; так в Therbe des prairies «трава лугов» des равнозначно de les, как это следует из сравнения с Therbe de la prairie «трава Луга». Попутно отметим, что говорящие субъекты не усматривают в des «сжатия»: сжатие — это факт эволюции, чуждый синхронии. Оно не подтверждается также и исторически ни в se sou­venir d’histoires etranges (ср. se rappeler des histoires etranges «вспо­минать странные истории»), где d’ = de des, ни в se souvenir d’etranges histoires, где d’ означает de de (cp. se rappeler d’etranges histoires «вспоминать о странных историях»).

Притяжательные местоимения равнозначны предлогу de, управляющему местоимением: mon chapeau = le chapeau de moi «моя шляпа» (ср. le chapeau de Paul «шляпа Павла» и гр. ho-p!los той «моя шляпа», где той — родительный падеж). Относитель­ное местоимение совмещает функции транспонирующего прила­гательного (§ 191) и представляющего: que в le livre que je lis «книга, которую я читаю» превращает предложение je le lis «я ее читаю» в прилагательное; к тому же известно (§ 138),что вместо une femme dont le mari est mort «женщина, муж которой умер» в народе говорят: une femme que son mari est mort «женщина, у которой ее муж умер» (son=d’elle).

Большинство наречий места и времени (§ 116), а также все лекси- кализованные грамматические связи (§ 135), например сочинитель­ные союзы (§ 94), представляют собой случаи совмещения означае­мых: ici=dans се lieu «здесь = в этом месте»; alors=a се moment «тогда = в этот момент»; done = en consequence de cela «следователь­но = вследствие этого».

В faire une chose par amitie «сделать что-либо по дружбе» в par совмещены понятия чистого отношения управления и понятие побу­дительной причины. Наиболее лексикализованными знаками явля­ются переходные связки (tuer «убить», vendre «продать» и т. д.; § 168), в которых отношение управления сочетается с лексическим элемен­том. Переходные глаголы с ничего не означающим предлогом (s’em- parer d’une ville «овладеть городом», obeir a un maitre «слушаться учителя») как бы содержат в себе два понятия — предлог, имею­щий чисто грамматическое значение, и глагольную основу, имею­щую в основном лексическое значение.

227. Во флективных языках окончания совмещают, как прави­ло, несколько грамматических значений: в лат. аш-о «люблю» окон­чание выражает понятия первого лица, единственного числа, настоя­щего времени, изъявительного наклонения и действительного залога. В domin-um «господина» окончание означает винительный падеж и единственное число. Это — одна из наиболее удивитель­ных форм синтеза. Во французском языке в j’aim-ais «я любил» -ais совмещает функции прошедшего несовершенного времени и един­ственного числа (ср. nous aim-i-ons «мы любили»). Даже наиболее аналитические из языков сохраняют (как мы это видели в § 48) при­вычку сочетать модус и диктум путем употребления накло­нений, главным образом изъявительного.

228. Встречаются случаи синтаксического совмещения. Возьмем, например, (Paul est-il ici?) — Oui «(Павел здесь?) — Да». Oui озна­чает: J’affirme que Paul est ici «Я утверждаю, что Павел здесь»; сле­довательно, оно совмещает модус и диктум (§ 28); модус дает язык, а диктум — речь. В русском предложении: «Она не любит своего мужа» слово «муж» употребляется в родительном падеже прежде всего как одушевленный предмет, являющийся объектным дополне­нием (ср. «она любит своего мужа» и «она любит музыку»); кроме того, отрицание требует, чтобы объектное дополнение, даже если им выражается неодушевленный предмет, стояло в родительном падеже (ср. «не любит музыки»). Следовательно, употребление в первом пред­ложении слова «муж» в родительном падеже вызывается двумя при­чинами [104]

229. Важную разновидность совмещения представляет собой широко распространенная во всех индоевропейских языках апофо­ния гласных; в нем. Bruder Briider «брат(-ья)», в англ. goose geese «гус-ь(-и)» различие между единственным и множественным числом передается звучанием гласного, который одновременно образует составную часть основы. Частым следствием отхода от апофонии бы­вает замена ее грамматического значения аффиксами. Этим объяс­няется различие между глаголами сильного и слабого спряжения в немецком языке; ср. два глагола, имеющих значение «хвалить»: preisen, pries и loben, lobte «хвалить, хвалил». Слабое спряжение за­меняет линейным приемом то, что сильное выражает совмещением. И действительно, чем аналитичнее индоевропейский язык, тем реже

он прибегает к апофонии для выражения грамматических понятий. Немецкий язык еще систематически пользуется ею, тогда как фран­цузский почти полностью от нее отказался.

230. Важнейшими формами совмещения являются промежуточ­ные формы. Так, наряду с полным слиянием наблюдается и простое «сцепление». Это — частое явление во флективных языках: оконча­ние нередко срастается с основой, оставаясь частично отличным от нее; в лат. rosae «розы» спайка приходится на дифтонг, в форме род. п. mani s «руки» — на долгий гласный. Здесь также следует избегать говорить о «сжатии» со статической точки зрения. Во французском языке элизия и «liaison» тоже относятся к случаям сцепления; если, например, du soldat «солдата» представляет собой случай абсолютного совмещения (du=de le), то в d'un soldat «одного солдата» de и un идут последовательно друг за другом в одном и том же слоге. Обе эти разновидности мы встречаем в выражении: Горі- nion d’un des assistants «мнение одного из присутствующих». Такой же результат дает и «liaison»: un n’ami «друг», mon n’ami «мой друг», где конечный звук определения образует одно целое с начальным звуком следующего слова. Как видим, это объясняется главным об­разом тем, что разделение слогов не соответствует разделению зна­чимых элементов; в этом одна из существенных особенностей фран­цузского языка (§312).

Известно также (§ 191 и сл.), что всякая транспозиция, характе­ризованная знаком, находящимся вне транспонированного знака, представляет собой случай частичного совмещения. Мы констати­руем это, например, в случае транспозиции виртуальных понятий (или словопроизводства), когда основа транспонированного знака изменяется в результате транспозиции: так, в realiser = rendre reel «осуществлять = делать реальным» а основы real- вместе с суффик­сом -iser указывает на транспозицию. То же ив отношении транс­позиции актуальных понятий, например, когда предложение, прини­мая на себя функцию предложения-члена, изменяет форму своего гла­гола; ср. Vous eles innocent «Вы невиновны» и Je doute que vous soyez innocent «Я сомневаюсь, чтобы вы были невиновны», где глагол совме­щает глагольное понятие etre «быть» с понятием транспонирую­щего.

231. Крайне важный тип совмещения, который можно было бы назвать музыкально-артикуляторным, относится к области фоноло­гии. Мы имеем здесь в виду сочетание артикулируемых знаков (т.е. образованных из гласных и согласных) с музыкальными элементами, являющимися чаще всего (но не всегда; § 40) выразителями грамма­тических значений.

Мы называем музыкальными элементами фонации все, что отно­сится к пению, например мелодию или интонацию, логическое уда­рение, продолжительность звуков; вообще говоря, все, что носит ритмический характер, как, например, паузы и повторы.

Совмещение наблюдается во всех тех случаях, когда один или несколько таких элементов (неизбежно сочетающихся с артикулируе­мыми знаками!) сами по себе имеют лингвистическое значение.

232. Вот несколько примеров. В немецком языке резкое ударе­ние на слове делает его поводом высказываемого. В Karl ist heute abgefahren ударение настояния превращает heute в «психологический предикат»: «Это сегодня Карл уехал». Это ударение совершенно от­лично от того слова, с которым оно сочетается; здесь мы имеем случай совмещения двух означаемых в одном означающем.

В древнегреческом языке рЬёгбшеп означает «мы несем», a phero­men «чтобы мы несли». Разница между изъявительным и сослага­тельным наклонениями выражается исключительно количеством

о. Также в латинском языке sequere означает «ты следуешь», a se- quere — «ты последуешь». Во французском и других языках с по­мощью одной только интонации можно превратить предложение в положительное высказывание или в вопрос: tu viens «ты придешь», произнесенное с понижающейся интонацией, означает утверждение, а с повышающейся — вопрос. Известно, что в китайском и вьетнам­ском языках слово приобретает смысл лишь в результате сочетания односложного знака с особой интонацией, так что один и тот же слог может иметь совершенно разные значения в зависимости от того, с какой интонацией он произносится. Это случай чисто лексического совмещения, очень редкий в индоевропейских языках.

Повторы и паузы — крайние формы музыкально-артикулятор­ного совмещения. Повтор представляет собой нечто внутреннее по отношению к повторяемым элементам; он как бы парит над ними. Во французском языке petit a petit,* peu a peu «мало-помалу», pas а pas «шаг за шагом» и т. д. имеют конкретное итеративное значение, выражаемое повторением одного и того же слова; но — и эта истина вполне очевидна — такое повторение предполагает наличие двух повторяемых элементов. То же следует сказать и относительно пау­зы, хотя это и более тонкий случай. Известно (§81), что вместе с ин­тонацией она является одним из составных элементов сегментиро­ванного предложения; между отдельными частями предложения не может быть паузы, если не существует этих отдельных частей.

Музыкально-артикуляторное совмещение — одно из важнейших средств экспрессивного языка; благодаря ударению настояния и интонации самые обыкновенные обороты могут приобрести аффек­тивный оттенок *. Манера, с которой произносят простое предложе­ние tu partiras «ты отправишься», может не только превратить его в утверждение, вопрос, приказание, согласие и т. п., но и передать самые разнообразные эмоциональные оттенки; например, вопрос может сопровождаться выражением страха, надежды и т. п.

233. Значение музыкальных факторов в грамматике языка, повидимому, параллельно синтетическому характеру этого языка [105], хотя мы далеки еще от того, чтобы достаточно ясно представлять- себе это соответствие во всех его деталях. И все же нам стоит вспом­нить о роли места, которое занимает тон в ведическом санскрите, гре­ческом и русском языках, о роли количества слогов в санскрите и ла­тинском и т. д. Что же касается французского языка, то он, напро­тив, не придает почти никакого грамматического значения долготе слогов и лишь очень мало значения ударению; довольно большое синтаксическое значение имеет только интонация.

Обязательный грамматический плеоназм[106]

234. Обязательный грамматический плео­назм требует, чтобы одно и то же понятие было выражено в одной и той же синтаг.ме два или несколько раз. Следовательно, грамматический плеоназм отличается от «порочного» (prevoyance del’avenir «предви­дение будущего») или экспрессивного (voir de ses propres yeux «ви­деть своими глазами») плеоназма своим императивным характером. Так, не следует говорить monter en haut «подняться вверх», но нуж-> но — monter sur un arbre «подняться на дерево». Предлог, управляе­мый глаголом, часто воспроизводит глагольное понятие (§ 174 А): se diriger vers «направиться И», entrer dans «войти в», passer a travers «пройти через», tourner autour «вертеться вокруг»; ср. heurter contre un meuble «наткнуться на мебель» и heurter un meuble «задеть ме­бель»; нем. in das Zimmer hineingehen «войти в комнату», и т.д. Ар­тикль имеет плеонастический характер в les fruits les plus beaux (ср. les plus beaux fruits «наилучшие фрукты»). В nous aimons «мы лю­бим» понятие множественного числа выражено дважды (в лат. amamus — один раз). В Personne n’echappe a son destin «Никто не избежит своей судьбы»; Je ne te reverrai jamais «Я тебя никогда не увижу вновь» содержится двойное отрицание.

Таким образом, плеоназм противостоит совмещению означаемых, и его можно было бы назвать совмещением означающих, если бы тер^: мин «совмещение» не был здесь несколько неподходящим. Благодаря своему обязательному характеру данный плеоназм относится к язы­ку; другие же виды плеоназмов—это факты речи.

235. Немецкий язык широко использует обязательный плеоназм; это объясняется занимаемым данным языком промежуточным поло­жением между анализом и синтезом: он до зубов вооружен флек­сиями, и все же их сопровождают готовые заменить их префиксаль­ные знаки; ср. die Gdste «гости», eines schonen Gartens «красивого-

сада», du lugst «ты лжешь»’ и т. д. Классический случай, унаследо­ванный от индоевропейского языка, представляют собой предлоги, сопровождаемые склоняемой формой (ср. durch den Wald, лат per silvam, но фр. par la foret, ач гл. through the wood «через лес»). Ср. также Dietapferen romischen Soldaten riicken vor, где множествен­ное число выражено 5 раз, с Lesvaillantssoldats remains s'avancent «Отважные римские солдаты наступают», где на слух множест­венное число выражено только посредством les, в то время как остальные окончания относятся исключительно к орфографии. Со случаями подобного излишества можно встретиться тоже и во фран­цузском языке: в une ravissanie peti te chat/e blanc/ге «прелестная, ма­ленькая белая кошка» понятие женского рода выражено пять раз, в la neigeest blanc/ге «снег белый» — два раза. Немецкому языку по­следний плеоназм неизвестен, потому что предикативное при- лагательно е в нем не изменяется: Der Schnee ist weiss «снег белый».

Как видно, согласование, подчеркнутое согласованностью форм (§ 172), представляет собой, вероятно, наиболее частый случай грам­матического плеоназма — это мощный фактор синтеза; и отнюдь не случайно, что индоевропейские языки освобождаются от него по мере того, как приобретают более аналитический характер. К тому же, это неизбежный контрудар, наносимый утратой флексий: все взаимно обусловлено.

236. Примечание. В заключение отметим один общий, до­вольно важный факт.

Когда два сочиненных предложения соединяются в одно, знаки, представляющие в одном из них элементы, выраженные в другом, те­ряют свой смысл или, по меньшей мере, становятся плеонастически­ми, если только не приобретают нового значения.

В и.-е. *ei-ti «он идет» - ti полностью сохраняет значение место­имения-субъекта третьего лица и продолжает удерживатьего и в Eitif Ekwos! «Он идет; (то, что идет, есть) лошадь». Но оно утрачивает его с того момента, как *eiti ekwos или *ekwos eiti образует одно предло­жение. То же и в латинском языке: -t является подлинным субъек­том в currit «он бежит», но оно лишено смысла в equos currit «лошадь бежит». В старофранцузском языке -t слова court (currit) полностью сохраняет свое значение, но в il court оно выполняет ту же функцию, что и И. В современном французском языке это же il целиком сохра­няет свой смысл в il trotte, а также в il trotte, le cheval «она бежит рысью, лошадь» или le cheval, il trotte «лошадь, она бежит рысью» (сегментированные предложения; § 80); но когда в просторечии в выражении Le cheval il trotte уничтожают паузу и интонация делает­ся единообразной, il начинает выполнять одинаковую функцию с le cheval. Возможно даже, что il станет просто связью между глаго­лом и субъектом. Когда сегментированное предложение AZ: Топ frere, vient-il? «Твой брат, придет он?» превращается в Ton frere 'vient-il? «Твой брат придет?» (§ 333), il теряет всякий смысл «ли, вернее, становится вопросительной частицей[107].

237. В типе Regarde la pluie, comme elle tombe «Посмотри на дождь, как он льет» elle сохраняет свое значение до тех пор, пока comme elle tombe является пояснительным добавлением к la pluie; в случае слияния (Regarde la pluie comme elle tombe «По­смотри, как идет дождь») elle теряет всякий смысл. По той же при­чине лат. ille является подлинным указательным местоимением в ille canis «эта собака», даже с пояснительным добавлением venatoris «охотника»; ille canis, venatoris (со срединной паузой) означает «эта собака, (именно эта собака) охотника». Но это значение утратилось, когда в народнолатинском языке стали произносить данное выраже­ние как одно высказывание: ille canis venatoris, которое преврати­лось во фр. le chien du chasseur, где le просто подготовляет актуали­зацию, осуществляемую дополнением имени. Этим же объясняется различие между двумя типами относительных предложений: в 1е ehemin, ой je marche peniblement «та дорога, по которой я иду с трудом» (со срединной паузой) существительное актуализируется артиклем, а в le chemin ой je marche peniblement «дорога, по кото­рой я иду с трудом» (связанное предложение) — относительным предложением, так что артикль 1е его уже не актуализирует. Но со­чинительное происхождение французских относительных предло­жений теряется во мраке времен, тогда как происхождение немец­ких относительных предложений предстает перед нами со всей яс­ностью: в der Weg, den ich betrete «дорога, по которой я иду» относи­тельное слово ранее было указательным.

238. Эти общие соображения могут внести известную ясность в спорный вопрос о безличных глаголах.

В. Бранденштейн [108] правильно устанавливает⁸⁰ различие между

1) Es regnet «Идет дождь» и 2) Es ist schade, dass du nicht gekommen bist «Жаль, что ты не пришел» и Es ritten zwei Reiter zum Tore hi- naus «К воротам выехало два всадника», но, признавая, как и Бруг- ман, что es в es regnet представляет собой псевдосубъект, он не за­мечает, что второй тип, всецело допускающий такой термин, косвен­но указывает на es в первом типе как на подлинный субъект; мы ви­дели, что es ist schade, dass du nicht gekommen bist происходит от более старого выражения: es ist schade ( = das ist schade), (namlich) dass du nicht gekommen bist «жаль (= то жаль), (а именно), что ты не пришел». Этим объясняется и различие между es klopft «стучат» и es klopft jemand «кто-то стучит» и, — несомненно, более тонкое — между il pleut «идет дождь» и il pleut du sang «кровь льется рекой». Отсюда мы делаем вывод, что 1) es regnet отличается от es ist schade только большей неопределенностью субъекта и 2) es, приобретающее эксплетивный характер, когда оно заменяется другим словом, имеет собственное значение, если у него нет другого определяющего. О ло­гическом значении il (es) см. § 236.

Произвольное взаимное обусловливание

239. Взаимное обусловливание — это подлинная сущность вся­кого грамматического отношения. Но здесь речь идет о произволь­ном обусловливании, особой форме плеоназма и одном из наиболее эффективных факторов синтеза.

Произвольное обусловливание заключается в том, что в какой- либо определенной синтагме обязательно следует употреб­лять только один какой-нибудь знак, исключив все другие, хотя бы они и имели одинаковое значение. Произвольное обусловливание[109] некогда было всегда мотивированным, но затем оно перестало моти­вироваться, и в этом заключается большое различие точек зрения статического языкознания и истории.

240. Обусловливание может вызываться или означающим, или означаемым.

В первом случае во французском языке нужно употреблять префикс de- перед согласным и des- перед гласным (deraciner; desorganiser). Это условие не является больше ни фонетическим, ни морфологическим (ср. зияние в reorganiser «реорганизовать», ргё- alpe «предальпийский», coadjuteur «коадъютор» и т. д.).

Во втором случае прилагательное valide «законный» требует — без всякого ныне на то основания, — чтобы соответствующим отвле­ченным именем было validite «законность», а не validitude, хотя и го­ворят ingrat : ingratitude «неблагодарный : неблагодарность». Од­нако — что уже не является чисто произвольным (§ 522) ite

прибавляется только к основам, заимствованным из латинского языка, а -/ё — к романским основам (ср. maturit6 «зрелость»* mediocrite «посредственность» и bonte «доброта», volonte «воля»

и т. д.). Наконец, — и это более важное условие Ш и- -itude

могут присоединяться только к основам прилагательных, но никак не к основам существительных или глаголов.Это общее правило индо­европейского языка в вопросе суффиксации: у имени действия имеются собственные суффиксы (-merit, -tion и т. д.), которые не могут служить для образования существительного из прилагатель­ного; и наоборот, качественное имя не принимает суффиксов, пред­назначенных для имени действия*; так, fabrication «производство»— нормальное слово, тогда как fabricite и fabricitude звучало бы чу­довищно. Однако это унаследованное от индоевропейского языка условие произвольно; было бы достаточно, если бы суффикс указывал лишь на функцию существительного, так как основа уже сама по себе обозначает характер слова (fabric- «производ-» — глагол, stupid- «глуп-» — прилагательное и т. д.).

Таким образом, взаимное обусловливание заключает в себе плео­назм; понятие прилагательного содержится одновременно и в stupid-, и в -ite, понятие глагола — ив fabric- и в -ation и т. д.

241. Произвольное обусловливание господствовало в области индоевропейской флексии.

а) Рассмотрим сначала этот вопрос с точки зрения основы. Нет никаких оснований (исключая исторические) для того, чтобы в гре­ческом языке у слова, означающего «дух», были три основы: р/ггёп- в именительном падеже единственного числа, phre- в дательном падеже множественного числа и phren- в остальных падежах, чтобы в санскритском языке у слова, означающего «царь», rSjan, было пять основ в зависимости от эксплицитных или нуле­вых окончаний, которые к нему присоединяются: rajm, rajan, raja, raj.i, raja. Такое обусловливание свидетельствует об архаич­ности некоторых языков индоевропейской семьи, потому что ана­литическая тенденция стремится к неизменяемости основы. В немец­ком языке, обусловливание распространено значительно менее, чем в греческом, во французском менее, чем в немецком, и в'англий­ском менее, чем во французском. В немецком языке отмечаются мно­гочисленные случаи апофонии (о которых говорилось по другому поводу в § 229); в Gast : Gaste множественное число требует употреб­ления умлаута, несмотря на отсутствие для этого фонетического ос­нования. Во французском языке обусловливание основы окончани­ем наблюдается крайне редко; как мы знаем, даже в случае типа de- colleter «декольтировать» отмечается стремление отказаться от вари­анта decollet- перед нулевым окончанием; обычно говорят: elle se decoir te «она декольтируется» [110].

б) Обращаясь к окончаниям, мы увидим, что во флективных язы­ках произвольное обусловливание имеет поистине тиранический ха­рактер. Сточки зрения статики, склонения и спряжения в индоев­ропейских языках представляют собой не что иное, как обширную систему произвольного взаимного обусловливания. Почему в латин­ском языке основа domin- «господ-» имеет в винительном падеже единственного числа окончание -ит, а не -ет (ср. regem «царя») или -am (ср. scribam «писца»)? Нет никаких оснований, почему формой второго лица единственного числа изъявительного наклонения гла­гольной основы am- является amas «любишь», а не anies или amis (ср. mones «напоминаешь», legis «читаешь, собираешь»). Это просто требование, которое предъявляется к говорящим субъектам. Наобо­рот, окончание -ит заставляет ожидать наличия определенных ос­нов (mund- «мир-», serv- «раб-» и т. д.) и исключает столь же опреде­ленные другие основы (reg- «цар-», ros- «рсз » и т. д.).

242. С помощью этого механизма освещается и вопрос француз­ского сослагательного наклонения. Последнее, как известно, упо­требляется только в придаточном предложении; это средство транс­позиции (§ 191 и сл.). В главном предложении сослагательное на­клонение просто заменяет повелительное наклонение (§288)[111]. При транспозиции предложения Tu reussiras «Ты преуспеешь» в объект­ное дополнение в Je doute que tu reussisses «Я сомневаюсь, чтобы ты преуспел» можно констатировать, что глагол douter «сомневаться»- заставляет глагол reussir «преуспевать» изменять форму будущего вре­мени изъявительного наклонения на настоящее время сослагатель­ного наклонения; это явление чисто произвольное. Со своей стороны* сослагательное наклонение в придаточном предложении требует, чтобы глагол главного предложения фигурировал в том же ряду, что и глагол douter, т. е. среди глаголов nier «отрицать», craindr'e «бояться», s’etonner «удивляться» и т. д. Здесь опять-таки обуслов­ливание предполагает плеоназм: в que tu reussisses содержится та­кой же оттенок сомнения, как и в je doute. Так и объясняется обычно данный синтаксический оборот. Но это лишь игра словами: в совре­менном состоянии языка понятие сомнения, которое содержится в que tu reussisses, обусловлено не столько природой сослагательно­го наклонения, сколько требованиями мертвого синтаксиса; однако в этом столь же мало смысла, как и в присоединении к stupide «глу­пый» окончания -Не• вместо -iiude.

243. Как мы видим, ничто не дает возможности предусмотреть, что из valide будет образовано validite, а не validitude, что после je crois «я верю» будет следовать изъявительное, а после je ne crois pas «я не верю» сослагательное наклонение, потому что обусловли­вание имеет произвольный характер; и только история, которая в этом случае не объясняет настоящего, в состоянии открыть проис­хождение подобных императивов. Таким образом, условное обус­ловливание (le conditionnement conventionnel) — это чрезвычайно общее явление — не может быть предусмотрено и потому является источником порождения синтеза. Езли бы оно было обосновано, оно представляло бы разуму полную свободу в области сочетаний; будучи же произвольным, оно заставляет прибе­гать к помощи памяти, которая механически хранит в себе сочетания. Образованные таким способом соединения синтагм менее подвижны, чем в том случае, когда они подчиняются рациональным законам.

Подразумеваемый знак

244. Знак бывает подразумеваемым, если механизм языка без помощи речи позволяет (бессознательно) в о* останавливать его по ассоциации с другим лингвистическим ти­пом, в'котором этот знак имеет эксплицит­ную форму и такое же значение. Так, напри­мер, в лат. Paulus aeger «Павел болен» подразумевается связка est, которую здесь позволяет добавить параллельный тип Paulus ae­ger est «Павел есть больной». В английском языке (с точки зрения со­временного состояния языка) в предложении 1 think you lie «Я пола­гаю, что вы лжете» подразумевается союз that «что»; то же в нем. Ich denke, Sie lugen (без внутренней паузы!). В The man we saw yesterday «Человек, которого мы видели вчера», The man I think of «Человек, о котором я думаю» подразумевается относительное ме­стоимение. Можно сказать также, что в travailler la nuit «работать ночью» подразумевается предлог pendant (о видовой разнице см. § 587), а в Je viens vous demander un service «Я пришел попросить вас об услуге» — предлог pour, сопровождающий некоторые глаголы дви­жения.

Эллипсис

245. Слово «эллипсис» употребляется в самом различном значе­нии. В нашем изложении мы называем эллипсисом подразумеваемый вречи, в определенном месте ее, знак, который фигурирует в предт шествующем или последующем контексте. Другими словами, эллипсис соответствует в речи подразумеваемо­му знаку. Примеры: Madame X. a deux enfants, Tun desix ans, Г autre de quatre «Госпожа X. имеет двух детей, одного шести лет, дру­гого четырех» (т. е. de quatre ans «четырех лет»); Le vin rouge et le Ыапс «Вино красное и белое»; Ой allez-vous? — A VUniversite «Куда вы идете? — В университет»; Irez-vous au theatre? — Je pense «Вы идете в театр? — Я намереваюсь»; Dans un delai de deux, ou, au ma­ximum, de trois mois «В двухмесячный или, максимально, в трехме­сячный срок».

Такое определение эллипсиса показывает, что он — нулевое пред­ставляющее (§ 127). Мы легко убедимся в этом, если сравним случаи, когда принято употреблять эллипсис, с теми случаями, когда прави­лом является представляющее: Paul a quatre ans et Pierre dix : Paul a quatre ans et Pierre en a dix «Павлу четыре года, а Петру десять: Павлу четыре года, а Петру их десять». Е де лучше обнаруживается это при наличии свободного выбора: Paul est plus intelligent qu’on ne (le) croit «Павел умнее, чем о нем думают».

Мы знаем (§ 126), что существует ситуативный эллипсис. Предло­жение: Regardez! «Смотрите!» лишено смысла, если предмет или про­цесс, на который указывают, не дополняется в уме представлением. В самом деле, Regardez! = Regardez сесії «Смотрите! = Смотрите на это!» является жестом, заменяющим, деиктическое слово. Так же и в кафе вопрос: Voulez-vous du rouge ou du blanc? «Хотите вы красно­го или белого?» вызывает непосредственно представление о вине.

246. Теперь ясно, в чем заключается различие между подразу­меваемым знаком в языке и эллипсисом в речи. Первый имеет чисто грамматическое значение; второй может представлять в зависимости от обстоятельств любой знак или группу знаков, лишь бы они носи­ли лексический характер. Наконец, эллипсис в том виде, в каком мы его охарактеризовали, ясно отличается от любого другого сокра­щенного (брахилогического) выражения, которое можно было бы назвать эллипсисом в более неопределенном значении, например от восклицательных безглагольных предложений (Quelle horreur! «Ка­кой ужас!», Plutdt mourir! «Лучше умереть!» и т. д.). В этих случаях было бы напрасно искать в контексте или ситуации то, что позволило бы дополнить определенные и положительные знаки, каких требу­ет грамматика, т. е. глагол и «логический» синтаксис (C’est horrible! «Это ужасно!»; Je prefere mourir «Я предпочитаю умереть» и т. д.).

247. Эллипсис чаще употребляется в разговорном, чем в пись­менном языке; это естественно: в разговорном языке говорящий субъект может исходить из ситуации или слов собеседника; письмен­ному же языку самому приходится создавать соответствующую среду.

С другой стороны, языки в их совокупности отличаются друг от друга той ролью, какую они соответственно отводят эллипсису и представляющему. Древнегреческий язык, например, употреб­ляет эллипсис во множестве случаев, где по-французски обязательно представляющее (несколько примеров из тысячи: возможность под­разумевать дополнение, исходя из контекста; возможность не выра­жать понятие притяжательного местоимения; словом, как если бы по-французски мы сказали: Le рёге aime le fils, mais punit pour les fautes «Отец любит сына, но наказывает за проступки»).

Нулевой знак

248. Начнем с конкретного примера: пары former : form-ation «образовывать: образование», laver: lav-age «мыть: мытье», regler: гё- gle-ment «регулировать : регулирование» объединяются отношением глагола к имени действия, причем понятие имени действия выражает­ся суффиксами -ation, -age, -ment. Но такое же отношение сущест­вует и между marcher «ходить» и marche «ходьба», calculer «считать» и calcul «счет» и т. д. С одной стороны, кажется странным, почему marche и calcul сводятся к глагольной основе, а с другой, когда при­меняются образцы типа form-ation и т. п.,— создается (бессозна­тельное) впечатление, что слова marche и т. д. имеют нулевой суф­фикс имени действия.

Таким образом, нулевым знаком является знак, фигурирующий без положительного озна­чающего, но с определенным значением в определенном месте синтагмы, которую можно заменить одной или несколькими синтагмами того же вида, где этот суффикс имеет эксплицитную форму.

249. Наш пример позволяет нам сделать и другие уточнения. Прежде всего он показывает нам, что нулевой знак можно опреде­лить или ассоциациями по аналогии (гомокатегорийные ассоциации), или ассоциациями дополнительности (гетерокатегорийные ассоциа­ции), или ассоциациями того и другого типа. И действительно, нуле­вой суффикс в marche «ходьба» имеет то же значение, что и -ation, -ment и -age; другими словами, marche может быть заменено form­ation «образование» и т. д. в тех же синтагматических рамках. Зато отношение между marche и marcher «ходить», как и между form-ation и former «образовывать», является отношением между знаками, принадлежащими к двум различным и дополнительным категориям, т. е. к таким, которые могут фигурировать в одной и той же синтагме, но в различном положении: marche и marcher вызывают представление о соответствующих функциях субъекта и глагола. Подчеркнем при этом, что если суффикс в marche сходен с суффиксом lav-age «мытье» и т. д. и если логически ничто не мешает придумать слово march-age или слово marche-ment, то практически такая замена невозможна. Именно эта невозможность и отличает в данном случае нулевой знак от подразумеваемого [Paulus (est) aeger «Павел болен»], который допускает замену импли­цитного знака эксплицитным.

250. Приведем теперь в виде образцов несколько других при­меров.

Существуют нулевые окончания. В латинском языке слово vir «муж», лишенное окончания, имеет значение формы именительного падежа единственного числа, потому что оно ассоциируется по ана-

логии с другими формами именительного падежа: domin-us «госпо­дин», princep-s «предводитель», manu-s «рука», re-s «вещь» и по дополнительной ассоциации — с vir-um, vir-o, vir-I «мужа, мужу, мужи» и т. д.; ср. 1) vir bonas «добрый муж» и dominas bon us «добрый господин»; 2) hie vir ill і viro similis «этот муж похож на того мужа».

Нулевое значение фр. je marche «я хожу» выводится из сравне­ния с je march-ais «я ходил», march-ai «я шел», march-erai «я пойду», march-erais «я ходил бы» и т. д., а также с tu marches «ты ходишь», il marche «он ходит», ils marchent «они ходят». К этому нужно доба­вить противопоставление je marche: nous march-ons, vous march-ez «я хожу : мы ходим, вы ходите». Что касается повелительного накло­нения marche : march-ons, march-ez «ходи : будем ходить, ходите», то оно характеризуется отсутствием местоимения-субъекта, так как в этом его единственное отличие от настоящего времени изъяви­тельного наклонения: marche : tu marches «ходи : ты ходишь» и т. д.

Во французском языке большая категория прилагательных с окончанием на согласный имеет тождественную форму как в муж­ском, так и в женском роде: rouge «красный», jaune «желтый», faible «слабый», calme «спокойный» и т. д. В то же время многие другие прилагательные характеризуются отсутствием в мужском роде ко­нечного согласного, который имеется в женском ррде; таким образом, сравнение с eau tiede: bain tiede «тегілая вода : теплая ванна» с еаи froide : bain froi(d) «холодная вода : холодная ванна» позволяет нам полагать, что формы мужского рода froi(d) «холодный», ver(t) «зеле­ный», cour(t) «короткий», dou(x) «нежный» и т. д. имеют нулевое окончание. То же можно сказать и о некоторых существительных, которые изменяются аналогично прилагательным: marchande:

marchand «торговка : торговец»; lionne : lion «львица : лев», louve: loup «волчица : волк» и т. д.

Эту гипотезу, повидимому, подтверждает тот факт, что произ­водные от прилагательных образуются на базе женского рода, при­нимаемого за основу: grand(e) — grand-eur «великий—величие», grosse — gross-esse «беременная — беременность», bavard(e) — bavard-age «болтливый — болтовня», blanch(e) — blanch-ir «белый— белить», vieill(e) — vieill-ir «старый — стареть» и т. д. Особенно по­учительны в этом отношении наречия на -merit: nouvelle-ment «недавно», heureuse-ment «благополучно» и т. д., где мы имеем слу­чайное совпадение создающегося восприятия с природой типа, ибо, как известно, основой таких наречий некогда была фюрма прилага­тельного женского рода; ср. в мужском роде при «liaison»: bo-n* ouvrage «хорошая работа», heureux z ёроих «счастливый супруг», premie-r ordre «первая категория» и т. д.

251. Нулевой знак в конце слова довольно часто сопро­вождается различного рода изменениями, па которых мы не можем долго задерживаться. Так, основа может сократиться: в jet

«бросание», имени действия от jeter «бросать», основы стал немым; в achat «покупка» не только исчез глагола acheter «купить», но и изменился звук последнего гласного его основы; в прилагательных типа bonne : bon «добрая : добрый» п формы женского рода сохраняет­ся в носовом гласном формы мужского рода и т. д. В латинском язы­ке форма именительного падежа orator «оратор» имеет нулевое окончание, а основа имеет краткий -о- в отличие от долгого -о- в дру­гих падежах; в слове pater «отец» с нулевым окончанием основа со­держит в себе -е-, который не фигурирует в других падежах, и т. д.

252. В русском языке во всех лицах настоящего времени изъ­явительного наклонения связка «быть» является нулевой. Это под­тверждают два рода гомокатегорийных эквивалентностей. В настоя­щем времени связка становится эксплицитной с того момента, как она лексикализуется: говорят «дом нов», но «дом становится, ка­жется новым» [112]. С другой стороны, употребление связки «быть» обязательно во всех других временах и наклонениях («был, будет, был бы, будь»). Таким образом, этот случай не следует смешивать с подразумеваемой связкой латинского типа Paulus aeger «Павел больной». Но и тот, и другой случаи ставят вопрос о существовании так называемого «именного предложения». Надо полагать, что су­ществовать оно может только в языках, в которых нет связки «быть»; во всех же других языках, а именно в общеиндоевропейском и в индоевропейских языках, «именное предложение» представляет собой имплицитную форму глагольного предложения (что не мешает предложению без связки отличаться стилистически от другого вида предложения).

253. Дополнение чистых переходных глаголов (tuer «убить», manger «есть» и т. д.) имеет нулевой предлог, равнозначный грамма­тической связи [113] и указывающий на транспозицию субъекта в объектное дополнение. Этот тезис, который мы не можем излагать здесь подробно, предполагает наличие определения переходности и представления о большом разнообразии форм выражения этой пе­реходности, объектных дополнений и связок, которые соединяют последние с переходным глаголом.

Переходным является всякое простое или сложное глагольное выражение, которое не мыслится без объектного дополнения: гла­голы «диктальные» (manger «есть», cuire «варить» и т. д.), видовые (commencer «начинать», cesser «переставать»), модальные (croire «ве­рить», louer «хвалить», souhaiter «желать»). С точки зрения формы, к переходным глаголам относят такие возвратные глаголы, как s'etonner «удивляться», s’imaginer «воображать себе»; страдательные: etre convaincu «быть убежденным»; парафразы: prendre possession de «вступить во владения чем-либо», avoir droit а «иметь право на» и т. д.Что касается объектного дополнения, то в форме существитель­ного оно бывает обязательным лишь у диктальных глаголов (manger du pain «есть хлеб» и т. д.). У видовых глаголов оно может быть в фор­ме инфинитива (commencer a travailler «начать работать», apprendre а Иге «учиться читать»). За модальными глаголами нормально следуют предложения-члены: Je sais que Dieu existe «Я знаю, что бог существует»; Je ne sais si Dieu existe «Я не знаю, существует лй бог».

254. Если произвести теперь беглый обзор этой обширной систе­мы, то мы увидим, что дополнение нормально соединяется с глаго­лом с помощью эксплицитной связки (предлога в случае существи­тельных и инфинитивов, союза в случае предложений-членов); при отсутствии же такой связки мы имеем нулевой тип, потому что непо­средственные ассоциации связывают его с эксплицитными формами. Перечислить все случаи не представляется возможным; иногда это глаголы-синонимы: prendre une ville «взять город» и s’emparer d’une ville «овладеть городом»; иногда такие разновидности, как heurter (contre) un meuble «натыкаться на мебель», penetrer (dans) la pensee de quelqu’un «проникнуть в мысль кого-либо»; иногда чередование инфинитива и существительного: apprendre la lecture : apprendre a lire «учиться чтению : учиться читать» или существительного и пред­ложения-члена: j’affirme mon innocence : j’affirme que je suis innocent «я утверждаю мою невиновность : я утверждаю, что я невиновен» [114]. Кроме того, переходные глаголы можно транспонировать в имена действия, так что в этих случаях их объектное дополнение прини­мает форму предложного выражения: conquerir une province : la conquete d’une province «завоевать область : завоевание области», desirer plaire : le desir de plaire «желать нравйться: желание нра­виться». Вдобавок эти отвлеченные имена образуют глагольные па­рафразы, равнозначные соответствующим простым глаголам: faire la conquete d’une province «завоевывать область», avoir le dёsiг de plaire «иметь желание нравиться» — два новых соответствия с пред­ложным объектным дополнением и без предлога.

Объектное дополнение-существительное соединяется с глаголом а из tan- — tata-. Отсюда следует, что пара г і в bhar-jbhita- является фоноло­гическим соответствием march(e)/march(ons) «хожу/ходим», а пара п\а в tan-j tata- напоминает va/allons «иди/идем» (с двумя взаимно за­мещающими основами).

296. Замещение — это мнемонический аспект обязательного плео­назма (§ 234), представляющее собой не что иное, как произвольно распределяемое двоякое выполнение одной и той же функции: nous march-ons «мы ходим» является плеоназмом, потому что понятие первого лица множественного числа выражено здесь двумя, а не одним знаком. То же самое мы наблюдаем и в латинском языке, где путем замещения родительный падеж единственного числа выражается несколькими разнородными знаками тождествен­ного значения, которые хранятся в памяти и выбор которых опре­деляется произвольно принятым употреблением: domin-/ «господина», ros-ае «розы», reg-/s «царя» и т. д.

По той же причине замещение является соответствием произволь­ного взаимного обусловливания (§239) и благодаря ему реализуется в речи; all- является замещающим Но all- присоединяется только

к некоторым формам, например к all-er «идти», а /- — к другим, например к і-гаі «пойду». И наоборот, -ег инфинитива требует основы all-, а суффикс будущего времени -rai — основы взаимное

обусловливание предполагает замещение, и наоборот.

297. Нетрудно понять, почему замещение относится к синтезу. Для доказательства этого было бы достаточно уже одного его кон­такта с дистаксией. К тому же довольно характерным представ­ляется и тот упомянутый выше факт, что всякая индоевропейская флексия влечет за собой обширную систему замещения. Но и само по себе, и психологически замещение является исходным началом синтеза. Два взаимно замещающих знака делят между собой вла­дение, у которого,в сущности, должен быть только один хозяин. Ведь чем ограниченнее функция знака, тем больше старается ум реализо­вать эту функцию. Вдобавок, результатом произвольности послед­ней является перегрузка памяти, следствием чего бывает большее сжатие синтагм, в которых фигурируют замещающие. Основа march-у встречающаяся во всем спряжении глагола marcher «ходить», легче отделяется от окончания и лучше запечатлевается в уме, чем основа all- глагола aller «идти», которая занимает лишь небольшую часть парадигмы и конкурирует с основами і- (irai) и va (il va).

To же относится и к транспозитивному замещению. Переход tu reussiras «ты преуспеешь» в Je crois que tu reussiras «Я думаю, что ты преуспеешь» позволяет различить в транспозиции транспони­руемое; менее четкое соответствие мы имеем в Je doute que tu reu­ssisses «Я сомневаюсь,чтобы ты преуспел» и еще менее четкое в латин­ском переводе: Rem feliciter geres: Credo te rem feliciter gesturum esse «Ты достигнешь успеха : Я полагаю, что ты достигнешь успеха». В двух последних примерах синтаксис транспозиции более сжатый и контакт с транспонируемым менее уловим.

298. Замещение имеет три различных источника происхожде­ния, не играющих никакой роли в статике и точно соответствующих источникам происхождения омонимии (§ 284): 1) два знака, различ­ные по форме и смыслу, смешали свои значения, сохранив различие форм: aller «идти», vais «иду», irai «пойду»; лат. fero «несу», tuli «нес»; 2) один и тот же знак претерпел две различные эволюции, не изменив своих значений: ail, yeux «глаз, глаза»; лат. tuli «нес»,, latum «ношение» (вместо tlatum);3) один и тот же знак принял опре­деленную форму в результате эволюции, а затем был заимствован с тем же значением в его первоначальной форме: (J-Р- рёге, pater- (nel) «отец, отцовский».

То, что относится к словам, относится и к другим категориям, замещающих. Форма сослагательного наклонения qu’il n.eure «пусть он умрет» первоначально имела иное значение, чем meursl «умри!», а затем произошла унификация смысла [122].

Восходя к истокам эволюции, всегда приходишь к тому состоя­нию, когда знаки, ставшие позднее замещающими, еще не бь:ли та­ковыми. Иначе говоря, замещение (la suppleticn), как и все рас­смотренные здесь понятия (совмещение значений, нулевой знак, омонимия и т. д.), является строго статическим понятием.