В. Матезиус ЯЗЫК И СТИЛЬ

ЯЗЫК И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

Не знаю, случалось ли вам когда-нибудь задумываться над тем, как точно и детально могут выражаться в языке самые раз­нообразные явления действительности.

Характер отношения языка к действительности мы определим лучше всего, обратив внимание на то, какие, собственно, явле­ния действительности, доступные нашим органам чувств, мы выражаем в речи. Мы сидим в комнате и, глядя в окно, замечаем мелькающие полосы водяных капель, падающих на землю, или слышим равномерное постукивание водяных капель в окон­ное стекло или на жесть под окном. Связав эти восприятия со своим прежним опытом, мы скажем: Venku prsi «На улице идет дождь». Войдя в незнакомую комнату и обратив внимание на то, что она освещена не только рассеянным неопределенным дневным светом, но и на то, что поверхность окна ярко озарена, что сияющий свет, приходя, очевидно, извне, заливает все окно, мы снова свяжем эти зрительные восприятия с имеющимся у нас опытом и скажем с чувством удовольствия, которое вызывает у нас наблюдаемое явление: Sem sviti krasne slunce «Здесь ярко светит солнце». Таким же образом мы можем связать с основными чувственными восприятиями действительности и другие подоб­ные предложения, например: Nekdo jde ро schodech nahoru «Кто-то идет по лестнице вверх»; Tamhle leze ро strese kocka

«Вот там по крыше ползет кошка»; Na ulicich se uz sviti «На улицах уже зажглись фонари».

Однако это не какой-либо произвольный ряд слов. Исполь­зуемые нами слова должны иметь с данным явлением действи­тельности прочную смысловую связь, а поскольку такая связь обязательна, постольку их комбинация должна выражать отношение говорящего к этому явлению действительности в данный момент. Для отмеченных двух задач, то есть задачи наименования элементов действительности и задачи выражения актуального отношения говорящего, каждому языку и каждой эпохе свойственны свои собственные средства выражения, от­личающиеся от аналогичных средств другого языка и другой эпохи не только внешним видом — формой, но и смысловым содержанием и эмоциональной окраской. Каждый язык, воспри­нимая действительность по-своему, оформляет ее в соответствии со своей собственной системой знаков. Поэтому каждый язык весьма оригинален в отражении действительности и содер­жит в себе немало особенностей, которые нельзя воспроизвести в каком-либо другом языке. Вследствие этого абсолютно точный перевод с одного языка на другой по существу невозможен.

ЯЗЫКОВАЯ СИСТЕМА И КОНКРЕТНЫЕ ВЫСКАЗЫВАНИЯ

Выразительные средства данного языка сгруппированы в его языковой системе. Язык как система выразительных и ком­муникативных знаков является абстракцией и существует толь­ко в идеале. У каждого из нас, поскольку мы в свое время нау­чились своему родному языку, его языковая система прочно закреплена в сознании, но как неспециалисты мы осознаем ее только тогда, когда кто-то другой сделает ошибку в языке или когда мы сами пытаемся под обрать какое-нибудь слов о для дости­жения наибольшей выразительности. В этом отношении языко­вая система родного языка имеет много общего с нравственными принципами, на которых мы воспитаны, с той только разницей, что она оказывает на нас более отчетливое воздействие — ведь мы старательно осваиваем ее с малых лет.

Языковой системе как абстракции противостоят конкрет­ные результаты отдельных высказываний. В высказываниях реализуются выразительные возможности, предоставляемые язы­ковой системой всякий раз для конкретных задач и с определен­ным воздействием. Каждое высказывание имеет свое собствен­ное вещественное содержание и возникает из своеобразной ситуации. В каждом высказывании отражается актуальное отношение говорящего к действительности и его отношение к слушателю, реальному или мыслимому. Это приложимо в равной мере как к отрезку повседневной речи, так и к отрывку из проповеди или научного изложения. Вы можете это про­верить на высказываниях, приведенных в качестве примера в предыдущей главе. Все четыре момента — вещественное содержание и ситуационная перспектива, отношение говорящего к конкретной действительности и его отношение к слушателю — создают прежде всего смысловую сторону высказывания, и поэтому способ, посредством которого оформляется высказы­вание, мы называем его смысловой структурой. Необходимо хорошо помнить, что смысловая структура высказывания, как мы увидим позднее, представляет собой нечто своеобразное по сравнению с выразительными возможностями языковой систе­мы, которые в ней реализованы. Это различие и обусловлено как раз индивидуальными явлениями действительности, с кото­рыми высказывание тесно связано, тогда как языковая система как абстракция не имеет к ним непосредственного отношения.

Высказывание, направленное на слушателя, мы называем по его функции коммуникативным высказыванием. Коммуни­кативные высказывания преобладают в речи, и языковые систе­мы известных нам языков построены так, чтобы отвечать потребностям высказываний, направленных на слушателя. Противоположностью сообщения является экспрессивное выражение, или экспрессия, то есть выражение внутреннего состояния говорящего, служащее часто для собственного об­легчения и, следовательно, не только не направленное на слуша­теля, но иногда даже прямо отрицающее возможность суще­ствования последнего.

Сообщениеи экспрессия, однако, как правило, не проявляют­ся в речи в чистой форме, подобно тому как, с одной стороны, скажем, это проявляется в сухом сообщении телеграфного агент­ства, и с другой — в непроизвольно вырвавшемся выражении боли. Обычно, особенно в живом разговоре, оба момента — момент коммуникативный и момент экспрессивный — тесно переплетаются. Основой конкретных высказываний, однако, как уже было сказано, является в первую очередь коммуника­ция, и если экспрессивное выражение несколько и разрастается, то все же оно не может быть не чем иным, как формой, выросшей на базе коммуникативной функции. Примером тому могут служить различные обороты, посредством которых мы посылаем к черту и в кромешный ад тех, кто нас рассердил, то есть выра­жаем желание, чтобы того, кто нас рассердил, «разразил гром», чтобы его «черт побрал» и тому подобное. Из этого отнюдь не следует, что указанные восклицания или пожелания воспри­нимаются всерьез, это только экспрессивное выражение нашего возмущения, принявшего форму призывной или оптативной коммуникации.

ДВА ОСНОВНЫХ ЭЛЕМЕНТА ВЫСКАЗЫВАНИЯ

Уже в первой главе было сказано, что высказывание, с од­ной стороны, охватывает те явления действительности, которые настолько привлекли наше внимание, что мы хотим о них что-то сказать, с другой — выражает наше отношение к этой действи­тельности. Это два основных момента каждого высказывания, а вместе с тем также и проявление двух основных актов, на базе которых возникает высказывание — акта назывного, или номинативного, и акта фразообразующего. Наша речь, однако, уже до такой степени автоматизирована, что мы эти два акта, как правило, даже не осознаем. Чаще всего они привлекают наше внимание в связи с затруднениями, возникающими при том или ином речевом процессе, когда он сам по себе труден или же невозможен по причинам патологическим.

Затруднения первого рода, пожалуй, известны каждому, изучающему иностранный язык. Если он учит только слова, та может называть отдельные предметы, но затруднится выска­зать что-либо в форме правильного предложения. Если он запоминает краткие обороты, то сможет бойко пользоваться ими, но окажется в тупике, если потребуется сказать о чем-то новом, что посредством этих оборотов нельзя передать. Са­мым важным для нас является, однако, то обстоятельство, что оба речевых акта отражаются также и в языковой системе. Фоном для назывного акта является совокупность названий, которые в данном языке обычны и которые в ’ совокупности составляют его словарный состав. Фоном для фразообразующе­го акта являются модели предложений, по которым в данном языке составляются предложения различных типов, и вообще все, что касается структуры предложений. В соответствии со сказанным мы распределили по разделам и наше изложение.

Если представить себе нормальное возникновение коммуни­кативного высказывания из нескольких слов в виде замедлен­ного до предела фильма, то можно убедиться, что ему пред­шествует расчленение реальной действительности на отрезки. Эти отрезки по необходимости получают языковое наименова­ние еще до формирования предложения, в котором отдельные слова, обозначающие отдельные элементы действительности, вступают во взаимные отношения, определяемые типом предло­жения. Таким образом, в последующих главах речь пойдет преж­де всего о наиболее важных моментах, касающихся языковой номинации, и лишь затем — о структуре предложения и обо всем, что с ней связано. В развитии языка, однако, предложение является определяющим фактором, ибо его создание, собственно, знаменует волевой акт, состоящий в решении что-то о чем-то ,сообщить. Можно сказать, что предложение является элементар­ным коммуникативным высказыванием, с помощью которого говорящий активно реагирует на то или иное явление дейст­вительности. Поскольку структура предложения, если она закономерна, регулируется системой определенного языка, постольку высказывание, которое стремится стать настоящим предложением, должно производить с формальной точки зре­ния привычное впечатление.

На самых ранних ступенях развития, которые мы можем вос­создать лишь в своем воображении, отдельные высказывания были, по-видимому, нерасчлененными образованиями, где называние совпадало с предложением. Подобные конструкции употребляются кое-где и поныне; в чешском языке также можно найти соответствующие примеры. Когда, например, мы хотим обратить внимание на быструю перемену погоды (что выра­жается, скажем, в отдаленных раскатах грома), то мы можем ска­зать только: Нпш «Гром гремит» или: Bourka «Гроза». В данной ситуации эти слова выступают в роли предложений, и мы можем назвать их одночленными утвердительными предло­жениями: глагольное Нпш или безглагольное Bourka. Мы гово­рим о предложениях одночленных, поскольку такие предложе­ния вполне самостоятельны и не требуют дополнений, которые позволили бы надлежащим образом понять их смысл в данной ситуации. Ничто не меняется от того, что одночленное предложе­ние Bourka имеет то же значение, что и распространенное пред­ложение Jde sem bourka «Сюда надвигается гроза» или Blizi se bourka «Приближается гроза», Zacina bourka «Начинается гро­за» и т. д. Утвердительными мы называем такие предложения потому, что они констатируют действительное существование какого-либо явления. Мы узнаем сейчас, что есть также одночленные предложения и другого типа — одночленные пре­дикативные предложения.

Одночленные предложения в настоящее время в чешском и родственных ему языках относительно редки. Обыкновенно предложение бывает двучленным, в нем о чем-то или о ком-то что-то сообщается. Таким двучленным предложением является, например, замечание Tatinek uz jde «Папа уже идет». Внешним признаком двучленности предложения является наличие в нем подлежащего и сказуемого. Двучленность не относится к обя­зательным признакам предложения, но это явление настолько распространено, что язык создал для основных частей двучлен­ного предложения особые грамматические формы. Специальной формой для выражения подлежащего в чешском языке выступает форма именительного падежа существительного или личного местоимения, а в ряде случаев и любого другого слова, имею­щего субстантивированный характер. Специальными формами для выражения сказуемого служат личные глагольные формы. Двучленное предложение, в котором сказуемое выражено личной формой глагола или хотя бы содержит в основной своей части личную форму глагола, представляет собой двучленное глагольное предложение. Существуют, однако, также двучлен­ные предложения, не включающие личной формы глагола, то есть безглагольные двучленные предложения. Приведем пример: Lina huba hole nestesti «Ленивый рот — сущее несчастье» или предложение из повседневной речи: Так vy taky na jarmark «Так вы тоже на ярмарку». Этот тип, встречающийся, впрочем, очень редко, является господствующим в одном случае, воспри­нимаемом нами, собственно, уже в качестве глагольного дву­членного предложения.

Если в приведенном уже двучленном глагольном предложе­нии поставить глагол в прошедшем времени и сказать: Tatinek uz prisel «Папа уже пришел», то можно получить по существу уже двучленное безглагольное предложение, ибо сказуемое в нем выражено не личной формой глагола, а причастием про­шедшего времени, следовательно, именной глагольной фор­мой.

Двучленность предложения не обязательно должна быть всегда полностью выражена. Иногда она остается скрытой. В чешском языке это происходит тогда, когда глагол своей формой указывает на лицо и число подлежащего, и нет основа­ний для того, чтобы подлежащее было специально выражено. Такое предложение со скрытой двучленностью употребляется в укоризненном замечании: Mluvis nesmysly «Ты несешь вздор». В подходящей ситуации подлежащее в предложении такого типа можно обнаружить без всякого труда. Вместо Mluvis nesmysly мы можем сказать Ту ale mluvis nesmysly «Ну и вздор ты несешь». Именно потому, что в приведенном предложении дополнение его подлежащим вполне очевидно, данный тип предложений со скрытой двучленностью отличается от одночленных предика­тивных предложений, которые без помощи глагола выражают сказуемое вообще, не обозначенное более подробно в данной ситуации. Вместо слов Mluvis nesmysly мы можем, например, охарактеризовать объяснения, адресованные нам, одним лишь словом Nesmysel «Вздор», которое употреблено нами в данном случае в функции предложения. Одночленности этого безгла­гольного предикативного предложения не меняет и то обстоя­тельство, что по значению оно сходно с расчлененным предло­жением: То je nesmysl «Это вздор»; Со rikas, je nesmysl «То, что ты говоришь,— вздор» и т. д.

Сферой употребления безглагольных предложений является разговорный язык. Это естественно, так как безглагольные предложения — прежде всего предложения одночленные; они становятся понятными только на фоне ясной ситуации, а это характерно как раз для повседневной речи. Безглагольные предложения встречаются, разумеется, и в литературном языке и в языке художественных произведений, но они воспри­нимаются там как особые построения. Поэтому безглагольные предложения имеют, если они не являются цитацией разговор­ной речи, специальное назначение. Иногда их используют при описании ситуации, воспринимаемой органами чувств с живописной статичностью. Примером живописной статичности описания, которое начинается одночленным утвердительным предложением, могут быть вступительные строки из чешского перевода старинного китайского стихотворения: Hladina vodni v dalku rozlita, volavka nad m leti stribrita «Водная гладь в дали разлита, цапля над нею летит серебристая». Иногда в безглагольном предложении кратко характеризуется место действия и фон, и тогда оно дается в самом начале повествования. Это имеет место, скажем, в начальных предложениях одной из глав оригинальной чешской фантастической повести: Кагпе- val v obrovskem sale, ctyricet metru pod hladinou dlazby. Byla to kulata propast о deviti poschodich, do luna zeme. «Карнавал в гигантском зале, сорок метров под поверхностью мостовой. Это была круглая пропасть с девятью этажами в недрах земли». Иногда, наконец, безглагольными предложениями передается ход событий и развитие действия с драматической сменой собы­тий или только перечисление последних. В качестве примера приведем отрывок из современной чешской повести, в которой автор ведет повествование от первого лица. Hned mi bylo jasno, kde jsem tento oblicej videl. Minuly patek, trestni senat dr. Solnare, bytovy zlodej, nedostatek dukazu, osvobozen «Сразу мне стало ясно, где я видел это лицо. Прошлая пятница, судейство доктора Солнаржа, квартирный вор, за недостаточ­ностью улик освобожден».

ФОРМА ЯЗЫКОВОГО НАИМЕНОВАНИЯ

Наименования, представленные в языке для того, чтобы охва­тить ими отдельные элементы действительности, бывают или мотивированными, или немотивированными. Различие между ними заключается в том, что мотивированное наименование, если мы встречаемся с ним впервые, само даст нам возможность в какой-то степени угадать, что оно обозначает, а наименование немотивированное в этом отношении нам совершенно не по­может. Легко понять, чем это объясняется. Наименование мотивированное мы можем с помощью других родственных слов разложить хотя бы на две части, каждая из которых имеет свое вещественное значение, тогда как немотивированное наимено­вание ничего подобного не допускает. Примеры покажут лучше всего, что разумеется под всем этим. Возьмем хотя бы слово palirna «винокурня» и слово okrin «чаша, миска». Кто впервые встречается со словом palirna, тот обязательно вспомнит о дру­гих словах с тем же окончанием, таких, как barvima «красиль­ня», brusirna «точильня», cistirna «химчистка», holirna «парик­махерская», kreslirna «чертежная», udirna «коптильня» и т. д., и поймет, что слова, имеющие словообразовательный суффикс -irna, означают всегда помещение или строение, где происходит деятельность, выраженная глаголом (barviti «красить», brou- siti «точить», cistiti «чистить», holiti «брить», kresliti «чертить», uditi «коптить» и т. д.). Он легко поймет тогда, что слово раНгпа означает помещение или строение, в котором что-то курят. Расспросив, он установит, что в нем курят, допустим, сливовицу. Следовательно, слово palirna в известной степени само помогает человеку, впервые столкнувшемуся с ним, угадать то, что оно обозначает. Поэтому оно и является мотивированным наимено­ванием. В ином положении окажется тот, кто впервые встретит слово okfin: ему ничего не остается, как спросить кого-нибудь о его значении. Только тогда он узнает, что это выдолбленная из дерева миска для приготовления теста. Следовательно, слово okfin является немотивированным наименованием.

Морфемы с вещественным значением, объединяемые для образования мотивированного наименования, могут выражаться разными способами. Приведенное выше наименование palirna можно расчленить на корень, восходящий к глаголу paliti, и на словообразующий суффикс с самостоятельным веществен­ным значением. О таких наименованиях говорят, что это слова производные. В словах производных наряду со словообразова­тельными суффиксами важны также и приставки, на что указыва­ют хотя бы глаголы donesti «донести», odnesti «отнести», prinesti «принести», unesti «унести», vynesti «вынести», zanesti «занести» и т. д. Иногда мотивированные наименования образуются таким образом, что объединяют в одном слове два или более корня. Таким путем образованы, например, наименования vodovod «водопровод» и modrooky «голубоглазый». Слова это­го типа называются сложными. И наконец, встречаются в языке и такие мотивированные наименования, при образовании кото­рых объединяются два самостоятельных слова, например: divoky так «полевой мак», obecna skola «начальная школа», vetrny mlyn «ветряная мельница», parni pi la «лесопилка», horske slunce «горное солнце» и т. д.

Наименования мотивированные, прежде всего слова про­изводные и сложные, переходят с течением времени в разряд наименований немотивированных. Объясняется это тем, что по той или иной причине носители языка в своей практике утрачивают способность разлагать такие слова на части с четким значением. Без исторических справок сейчас, например, уже никто не скажет, что medved’ «медведь» означает того, кто пое­дает мед, oblek «одежда»— то, во что мы облекаемся, одеваем­ся, а слово radio «соха» уже значением своих составных частей означает орудие для обработки земли. Эти исторические соображения в данном случае нас не интересуют. Мы исследуем язык не в его развитии, а как целесообразную систему вырази­тельных средств, и поэтому нас интересуют только такие моти­вированные названия, составные части которых по своему значению еще отчетливы и понятны. Подобные мотивированные наименования, разумеется, употребляются в речи и как наиме­нования немотивированные. Значения их составных частей мы не осознаем, но это не значит, что его не существует. Оно лишь скрыто и всплывает в нашем сознании, как только для этого появится повод. Выразительная сила подобного наименования, мотивированный характер которого еще очеви­ден, заключается отнюдь не в смысловой четкости его составных частей, а прежде всего в том, что своей немотивированной функ­цией оно вступило в тесную и непосредственную связь с пред­метом, который им обозначается. С другой стороны, если мы хотим употреблять языковые наименования в их истинной функ­ции, мы обязаны всегда воспринимать их в непосредственной связи с обозначаемыми ими предметами независимо от того, идет ли речь о словах нашего родного языка или о словах языка иностранного. Наконец, действительное значение мотивиро­ванного наименования не всегда заключено в значении его составных частей. Обозначаемая действительность может изме­ниться настолько, что в конце концов уже не будет соответст­вовать некоторым существенным сторонам первоначальной дей­ствительности, но, несмотря на это, все-таки будет обозначаться первоначальным названием. Так, например, sirka «спичка>» в современном чешском языке обозначает не только спичку с серной головкой, но и спичку вообще.

ЯЗЫКОВОЕ НАИМЕНОВАНИЕ: ВЕЩЕСТВЕННОЕ СОДЕРЖАНИЕ

Мы разобрали в основном форму языкового наименования, но это только первый шаг в исследовании данного цеха удиви­тельной мастерской языка. Мы узнали, что представляет собой наименование, но ничего еще не знаем о том, как, собственно, оно отражает действительность. Наименование является все же чем-то постоянным, хотя бы для определенной эпохи, а дейст­вительность все время изменяется. Следовательно, наименова­ние должно обладать чем-то очень гибким, чтобы каждый раз соответствовать изменчивой действительности. Самым гибким элементом в наименовании является его значение. Оно опре­делено четырьмя основными факторами: вещественным содер­жанием, символической значимостью, эмоциональным акцен­том и специфическим привкусом конкретного языка.

Вещественное содержание наименования, стоящего обособ­ленно и, стало быть, не включенного в какую-либо связь, создает общее представление об обозначаемом предмете. Эти общие представления приближаются к понятиям, от которых они отличаются отсутствием логической точности; они сжато выра­жены теми толкованиями значения, которые даются при отдельных словах и выражениях в одноязычных словарях. Так, имя существительное dvere «дверь» означает отверстие в какой- либо перегородке, заделанное досками, которые укреплены так, чтобы отверстие можно было закрывать и открывать. Имя существительное dum «дом» означает что-то построенное, распланированное и приспособленное для постоянного пребыва­ния внутри. Глагол leteti «лететь» означает свободное и быстрое движение в воздухе, а глагол potkati «встретиться»— во время движения прийти в тесное соприкосновение с кем-либо или с чем-либо, что само движется в обратном направлении.

Именно эта принципиальная всеобщность вещественного содержания наименований обеспечивает использование одного и того же наименования для обозначения предметов в самых различных ситуациях и связях. Так, словом dum мы можем обозначить большой многоквартирный дом современного города и одноэтажный домик полусельского типа провинциального городка, дом римского патриция и дом китайского мандарина или североамериканского фермера. Во всех случаях это бу­дет строение, отвечающее представлению о доме, но каждый раз оно будет выглядеть совершенно иначе. Каждый раз оно будет вызывать неодинаковые второстепенные представления, неодинаковые ассоциации. При этом имеются в виду не толь­ко разные типы, но, как правило, индивидуальные пред­ставители типа, например городской жилой дом, в котором мы живем сами или кто-либо из наших знакомых. Веществен­ное содержание наименования суживается при конкретном использовании, а абстрактное и общее представление уступает место единичному представлению со множеством конкретных черт. Здесь речь идет уже не о доме вообще, а об определенном доме в определенной ситуации и в определенной связи. Все признаки, которые говорящий и слушающий вкладывают в актуальное представление о доме, не выступают в этом на­звании непосредственно, но вызываются на основе данной ситуации, конкретной связи и опыта обоих участников. Этот опыт скрыто присутствует в их представлении о доме, и в слу­чае надобности его можно соответствующим словом восстано­вить. Наоборот, действительность, с которой наименование было конкретно связано, ситуация, в которой оно было упот­реблено, оставляют в его значении видимый след, от которого зависит его выразительная сила. Именно в этом состоит отличие слов книжных от слов, взятых непосредственно из жизни. За наименованием obuvnicky ucen «ученик сапожника» стоит лишь абстрактное употребление в официальных документах, учебниках и в газетных сообщениях, вследствие чего оно и вы­зывает тусклое и бесцветное представление. Напротив, за сло­вами sevcovsky ucednik «подмастерье» подразумевается бес­численное количество употреблений в конкретных ситуациях практической жизни, поэтому и представление, возбуждаемое ими, живо и красочно.

ЯЗЫКОВОЕ НАИМЕНОВАНИЕ: СИМВОЛИЧЕСКАЯ ЗНАЧИМОСТЬ

У разных предметов, с которыми мы часто и близко сталки­ваемся, имеется одно свойство, воспринимаемое нами как посто­янный и бросающийся в глаза признак. Благодаря этому соот­ношение предмета и признака иногда настолько меняется, что предмет становится символом свойства, выраженного его признаком. Тем самым получает символическую значимость и языковое наименование, которым обозначен предмет. Покажем это на примерах. Если мы скажем об одной девушке, что она, как тростинка (proutek), а о другой, что она, как спичка (sirka), то эти два сравнения не будут одинаковыми, хотя в обоих слу­чаях подчеркивается худощавость фигуры. Название proutek «тростинка» является символом стройности, связанной с гиб­костью и упругостью, тогда как название sirka «спичка» указы­вает на худобу, которая бросается в глаза, не восполняясь красотой или изяществом.

Признак, на котором основывается символическая значимость наименования, не всегда может быть существенным признаком предмета, употребляемого в качестве символа. То обстоятель­ство, что внутри мешка темно, не является существенным признаком мешка, и все же мы говорим, что на улице темно, как в мешке (tma jako v pytli). Равным образом мы скажем, что кто-то hluchy jako poleno «глух, как пень», хотя неспособ­ность к звуковому восприятию не является существенным при­знаком пня. Но мы будем уже ближе к истине, если скажем, что на ком-то visi saty jako pytel «платье висит, как мешок», поскольку бесформенность покроя является отличительным свойством мешка, особенно если он пуст, или если мы заявим о тупом карандаше, что он, как полено (je jako poleno), поскольку это действительно характеризует полено в отличие, например, от щепки. Как видно из приведенных примеров, один и тот же предмет может быть принят за символ нескольких совершенно различных признаков, и в результате этого одно и то же наиме­нование в зависимости от обстоятельства может иметь различ­ную символическую значимость.

Как указывают только что приведенные здесь примеры и десятки других, которые каждый может припомнить сам, симво­лическая значимость повседневных наименований в разговорной речи является чем-то до известной степени установившимся. Так, отдельные языки и отдельные говоры одного и того же языка имеют в этом отношении свои отличительные особенности. В Чехии о полной женщине говорят, что она, как кадка (je jako stoudev) или как бочка (jako sud); в Моравии, как я слышал, ее сравнивают с квашней. В чешском языке обычным симво­лом твердости служит камень, в английском — кирпич. И если в разговорной речи создается новая символическая зна­чимость, то она остается в пределах того, что стало при­вычным.

Использование символической значимости в целях новизны является привилегией поэтов. Наименование plastev «соты» употребляется, например, в разговорной речи, самое большее, как символ чего-то ячеистого. Поэт же говорит о сотах до­лин и характеризует таким образом с замечательной проник­новенностью их ровную поверхность и их плодородие одно­временно. Способ употребления символических элементов языкового наименования поэтом и способ употребления их в обычной разговорной речи неодинаковы и в другом плане. Хотя символическая функция всегда наличествует в языковом наимено­вании, но, как правило, в скрытом состоянии отчетливое про­явление ее обусловлено лишь потребностью придать высказы­ванию особую выразительность. Подобная потребность характер­на для поэтов, что и приводит к более чистому и интенсивному использованию ими символических элементов слов. Сравнение, благодаря которому символическая функция наименования чаще всего употребляется в разговорной речи, для экспрессив­ной поэтической потребности выражения оказывается слишком громоздким, в связи с чем поэт охотнее связывает предмет, для которого он ищет название, непосредственно с наименова­нием, символическая значимость которого, по его мнению, более всего постигает сущность предмета. Это главный источник всего того, что мы называем образностью поэтической речи. В только что приведенном примере поэт не распространяется о том, что долины ровны и плодородны, как соты, а прямо говорит о сотах долин. Другой поэт, охваченный предчувст­вием преждевременной смерти, убежденный, что умрет прежде, чем сможет полностью использовать свое великое чувство любви как оружие в геройской борьбе, очень лаконично выра­жает эту мысль, образную по своей сущности, в собственной эпитафии словами, что он умер раньше, чем смог вынуть иа ножен свое сердце.

ЯЗЫКОВОЕ НАИМЕНОВАНИЕ: ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ АКЦЕНТ

Из всех элементов, которые удается установить в содержа­нии языкового наименования, труднее всего подвергнуть ана­лизу эмоциональный акцент. Это обусловлено тем, что в эмо­циональном акценте, больше, чем в вещественном содержании, и символической значимости, наряду с точкой зрения говоря­щего проявляется также установка на слушающего или читате­ля и что здесь многое решает ситуация. Как это проявляется, мы увидим на примере, который поможет нам раскрыть сущность- эмоционального акцента вообще. Прилагательное teply «теплый» обозначает температуру, ощущаемую по сравнению с холодом как более высокую. В плане эмоциональном это прилагательное нейтрально; мы можем его употребить независимо от того, приятна или неприятна нам температура, которая этим словом обозначается. Мы употребим его, например, и тогда, когда укоризненно замечаем, что принесенное пиво теплое и поэтому нам совсем не нравится, и тогда, когда с удовольствием за­мечаем, что квартира, в которую мы переехали, очень теп­лая. Различие в эмоциональном акценте, придаваемое нами в указанных случаях прилагательному teply, станет ясным, если мы в первом случае сможем сказать, что пиво противно теплое, а во втором, что квартира замечательно теплая.

Совсем иначе, чем прилагательное teply, ведет себя в эмо­циональном плане прилагательное teploucky «тепленький». И оно обозначает более высокую температуру, но всегда с оттен­ком чего-то приятного, то есть мы произносим это слово, когда испытываем приятное ощущение. Мы могли бы употребить его вместо прилагательного teply «теплый» только во втором случае, и то лишь тогда, когда мы захотели бы особенно подчер­кнуть наше удовольствие. Следовательно, это прилагательное является хорошим примером языкового наименования, лишен- ного нейтральности в эмоциональном плане. Употребление его указывает нам, однако, и на нечто иное. Если мы говорим, что наши перчатки тепленькие, то мы не выходим еще за пределы своих ощущений. Иначе обстоит дело, если мы уговариваем ребенка взять эти перчатки, говоря, что они тепленькие. Тут, очевидно, мы пытаемся перенести свой чувственный опыт на слушателя и воздействовать им на него. Поэтому при­лагательные подобного образования используются прежде всего в разговоре с детьми. Некоторые из этих прилагатель­ных, такие, как, скажем, sladoucky «сладенький», dobroucky «хорошенький», употребляются взрослыми только при раз­говоре с детьми.

К подобным же результатам можно прийти, если исследовать употребление уменьшительных имен существительных. В целом они действительно означают что-то непривычно малое. Это видно, скажем, на слове krucek «шажок», если мы действительно подразумеваем под ним очень маленький шаг. Однако, как правило, уменьшительные существительные употребляются в качестве наименований с оттенком приятного удовлетворения, в большинстве случаев невзирая на величину предмета. Одобри­тельные слова То je domcek! «Вот это домик!» может употребить тот, кто строил дом, и тот, кому он принадлежит; это можно сказать и о большом жилом доме.

У прилагательных типа teploucky и у уменьшительных существительных наличие эмоционального акцента выражено словообразовательным суффиксом. Такое словообразование типично для чешского языка. Иногда от одного корня здесь обра­зуется целый ряд наименований с разным эмоциональным акцен­том (baba «старуха», baba «баба», babka «бабушка», babice «ведьма», babicka «бабуся», babizna «бабища»). Случаи, когда эмоциональный элемент в наименовании обозначается лишь формально, очень редки, и, как правило, эмоциональный акцент характеризует только содержательную сторону речи. Однако он состоит в связи и с другими элементами содержания. В прин­ципе его характер может быть определен вещественным содер­жанием наименования и усилен его символической значи­мостью. Многие явления сами по себе возбуждают у обыкновен­ного человека чувство неудовольствия, ибо они печальны, мучительны или отвратительны, и оттенок неудовольствия переносится с явления на его наименование. Если мы хотим избежать этого, то употребляем эвфемизмы, то есть называем неприятный предмет не его собственным именем, а наименова­нием, которое из-за относительной новизны еще слабо срослось с данным предметом или которое только намекает на этот предмет. Правда, не обо всем можно всегда говорить без обиняков и открыто, как это часто делают простолюдины, но, о другой стороны, нужно, помнить, что эвфемизмы весьма чувствительны, их следует употреблять осторожно и с должным тактом. Чрезмерное использование их так же свидетельствует о недостатке вкуса, как и злоупотребление нежными выраже­ниями из детской речи.

Решающим и часто единственным моментом, определяющим эмоциональный элемент в актуальном значении языкового наименования, является зависимость конкретного высказывания от ситуации. Выше мы отметили, что вещественное содержание языкового наименования только на базе ситуативного высказы­вания получает конкретные черты, позволяющие ему обозначать индивидуальные предметы; мы видели также, что ситуативные высказывания обусловливают актуализацию или пассивность символической значимости наименования. При эмоциональном акценте роль ситуации еще более возрастает, ибо эмоциональная окраска нередко создается только ею. На примерах с прилага­тельным teply мы уже познакомились с этим и теперь сможем применить свои познания к предложению Zde je teplo «Здесь тепло». В зависимости от ситуации это предложение может иметь эмоциональную окраску удовольствия или неудоволь­ствия. Представим себе, что мы употребили это предложение, когда во время летней жары, к своему неудовольствию, обнару­жили, что там, где мы предполагали найти прохладу, жарко, или же когда зимой, в мороз, при входе в натопленную комнату нас поразило приятное чувство тепла. Выше на этих примерах мы доказывали, что прилагательное teply в эмоциональном плане нейтрально. На этот раз речь идет о способе произно­шения нашего предложения в различных ситуациях. Легко дога­даться, что в любом из двух случаев это предложение произ­носится по-разному и что это касается именно слова teply. Мы видим, что эмоциональная окраска языкового наименования не только определена ситуацией, но передается также средства­ми, свойственными речевому целому — предложению. В устной речи это прежде всего особенности звуковые. Эмоциональный акцент выражается тоном, которым мы произносим соот­ветствующее высказывание, то есть расстановкой ударения, интонацией, темпом речи и окраской голоса. В письменной или печатной речи, однако, эти моменты не отражаются или отражаются весьма неполно и примитивно знаками препинания. Эмоциональная окраска должна выражаться там связью слов в предложении, и если мы хотим, чтобы читатель не сомневался в смысле написанного, мы должны обращать внимание на то, чтобы связь эта была в эмоциональном отношении ясной и одно­значной.

Эмоциональная сторона языкового наименования — это одна из областей, неограниченным владыкой которой является поэт. У него все омывается струей постоянно настороженного чув­ствования, и его чудесный дар речи позволяет воспринять предметы и действия с отблеском неуловимых оттенков. Для него не существует эмоционального акцента, который для дру­гих людей с обычной эмоциональной логикой вытекает из вещественного содержания наименования и из его привычной символической значимости. Он сам определяет эмоциональную ценность предметов и в соответствии с этим оставляет на словах свой собственный эмоциональный отпечаток. Он использует средства, принадлежащие выразительному инвентарю пред­ложения. Поэт вводит слово в эмоционально-выразительную канву предложения, связывает его с другими специально подобранными и созвучными ему словами и усиливает его эмо­циональный акцент звуковым строем и искусственно подобран­ными чисто звуковыми элементами — ритмом, темпом и интона­цией. Сила поэтического слова поистине творит здесь чудеса.. Чтобы, скажем, прочувствовать ночь со всем ее эмоциональ­ным сопровождением, с одной стороны, как время пышного великолепия, и с другой — как время тягостного мрака, не требуется ни долгого описания, ни драматической ситуации. Из чешской поэзии нам известно, что достаточно будет для этого нескольких стихов, начинающихся в одном случае словами Letni ty noci zariva «Эти летние ночи сверкают», а в другом — словами Pustopusta temna пос «Бездонная темная ночь».

ЯЗЫКОВОЕ НАИМЕНОВАНИЕ: СПЕЦИФИЧЕСКИЙ ПРИВКУС КОНКРЕТНОГО ЯЗЫКА

Некоторые языковые наименования употребляются повсе­местно, другие употребительны лишь в особом стиле языка, характерном либо для определенной территории, либо для известного возрастного или общественного слоя, для общности людей, объединяемых единством профессии, интересов, устрем­лений и т. д. Слова первого типа распространены повсеместно на территории данного языка, слова второго типа употребитель­ны лишь в определенной среде, отпечаток которой явственна отражается на их специфическом привкусе. Это наглядно проявляется в том случае, когда для одного и того же предмета в языке имеется два названия, одно без этого специфического привкуса, следовательно, нейтральное, а другое с отчетливо ощутимым специальным оттенком, свойственным только опре­деленной среде. Очень часто наряду с нейтральным названием употребляется название с оттенком фамильярности или просто- речности. На это указывают, например, пары: dum «дом»— barak «халупа, изба», hlava «голова»— palice «башка», dSvce «девушка»— holka «девка, девчонка», otec «отец»— tata «бать­ка», plakat «плакать»— brecet «хныкать». В других случаях специфический оттенок позволяет перейти от нейтральных названий в сферу книжной утонченности или конкретной про­фессии, как, скажем, в парах tvar—Нее «лицо — лик», уёпе- cek — vmek «венок—венец», kmen — реп «племя—род», stopka listu—rapik «стебель—черенок», jiti—ubirati se «идти — направ­ляться» и т. д. Наименования книжного характера часты в языке в тех случаях, если в языке действует принцип, согласно кото­рому поэтические произведения обязаны пользоваться особым слоем слов, отличным от словаря повседневной речи. Иногда в языке вы можете встретить целый набор названий для одного и того же предмета, основанный на специфических оттенках и состоящий более чем из двух слов: usta «рот, губы»— huba «рот, морда»— drzka «пасть»— pusa «ротик». В иных случаях название остается одиночным, так как другой член пары у него отсутствует. Так, не имеется (за исключением выражений детской речи или жаргонов, которых мы здесь не касаемся) параллелей со специфическим оттенком к нейтральным словам most «мост», kladivo «молоток», stul «стол», koleno «колено», sestra «сестра» и т. д., и наоборот, трудно кратким нейтральным названием полностью выразить то, что с экспрессивным оттен­ком обозначают слова flama «кутеж», ulit se «увильнуть», podfuk «обман, подвох», vyzirka «обдирала» и т. д.

Особую группу составляют в этой области заимствованные слова. Если иностранное слово выступает для какого-нибудь предмета в качестве единственного названия, то оно обычно не имеет специфического привкуса. Об этом свидетельствуют слова telegraf, automat, reziser, motor и т. д. Если заимствован­ное слово употребляется для обозначения какого-либо предмета наряду с коренным словом, если оно повсеместно привилось, то мы почти не замечаем в нем специфического оттенка, обязанного своим появлением его происхождению. Это относится, например, к слову historie «история» по сравнению со словом dSjiny. Обычно же заимствованное слово имеет ощутимую специфику, характер которой зависит от того, как вообще в языке оцениваются иностранные слова того или иного происхождения. Когда в XIX в. создавался новый, более отшлифованный разговорный чешский язык, заимствования, которыми до этого он был насыщен, были оттеснены на периферию. Поэтому сейчас заимствованные слова по сравнению с коренными словами часто наделены оттенками фамильярности и вульгарности. В качестве примера приведем пары: 1ёк «лекарство»— medici- na, prikryvka «одеяло»— deka, zavin «рулет»— strudl, slamnik «тюфяк»— strozok.

Иностранные слова, заимствованные позже или из других источников, особенно под непосредственным влиянием запад­ной культуры, принадлежат, напротив, словарю высокого сти­ля. Определяющим в специфической окраске подобных слов является оттенок специальности, который сам по себе может быть весьма различным. Явственно ощутимо различие, когда заимствованное слово относится, например, к словарю худо­жественной критики (sloh — styl «стиль», jemny — subtilny «изящный», vytvor — kreace «творение»), или к научной тер­минологии (drobnohled — mikroskop, lekar chorob dusevnich — psychiatr, podstatne jmeno — substantivum), или к официальной терминологии (uredm spisy — akta «дела, бумаги», schvalem provedene prace — kolaudace «прием, одобрение», dati na docasny odpocinek — kvieskovat «уйти на пенсию»).

Злоупотребление иностранными словами свидетельствует об отсутствии вкуса, однако для принципиальной борьбы против каждого заимствованного слова нет разумных оснований, и такая борьба не может рассчитывать на окончательный и дли­тельный успех. Заимствованные слова употребляются во всех культурных языках и будут в них всегда, поскольку обмен идеями и предметами приводит и к смене названий. Стремление заменить иностранное слово во что бы то ни стало своим словом может привести к тому, что вводимое нами родное слово при­обретет излишний оттенок новизны, тогда как заимствованное слово будет уже восприниматься как нейтральное. И чем глубже укоренилось иностранное слово, тем сильнее и продолжительней это ощущение. У названия dalnice «автострада» специфиче­ский привкус был с самого начала довольно слабым и скоро исчез совсем, так как слово autostrada было еще новым само по себе. Когда же вместо заимствованного слова feuilleton «фелье­тон» нам встречается малоупотребительное слово podcarnik, то мы не можем избавиться от ощущения, что сильный привкус произвольного словотворчества постоянно сопутствует этому слову.

Названия с оттенком новизны мы называем неологизмами. Неологизм легко приживается лишь тогда, когда он служит для наименования новых предметов (rozhlas «радио», dalnice «автострада») или для массового внедрения специально разрабо­танной терминологии (спортивная терминология). Вообще же удачный неологизм в литературном языке — редкая случай­ность. Разговорная речь, легко подчиняющаяся изменчивой моде, а также охотнее принимающая новые названия, более богата неологизмами (cepice— ahojka «фуражка», damske holinky — valenky «валенки» и т. д.).

Противоположностью неологизмов являются архаизмы, та есть слова, имеющие ощутимый привкус того, что когда-то было обычным, но теперь уже устарело. Архаизмы, подобна иноязычным экзотическим словам, являются принадлежностью прежде всего литературного языка и употребляются для характе­ристики лиц и среды. Подобно диалектизмам, то есть словам, взятым из диалектов, архаизмы могут быть по существу тожде­ственны словам повседневным, от которых они отличаются лишь незначительными формальными особенностями. Так, арха­изм mgstgnm соотносится с повседневным mSst’an, а суще­ствительное divci из ходского говора — с обычным dSvce.

Небольшие отклонения в структуре слов оказываются нема­ловажными для специфических оттенков и в других случаях. Различие между обычными cichat «нюхать» и вульгарным cuchat столь выразительно, что нет необходимости объяснять его. В заим­ствованных словах различия между оттенком фамильярным или даже вульгарным и нейтральностью нередко выявляется лишь при отклонениях в произношении (student «студент»— student, skizza «очерк»— skica и т. д.). Обычному autor «автор» противо­поставлено слово auktor, выражающее педантизм преподавате­лей классических языков. Обычным формам oblazek «галька», svizny «гибкий», misticka «мисочка» в качестве пуристических противостоят формы oblasek, svizny, misticka. Поэтизмы — слова, свойственные поэтическому стилю, иногда также отли­чаются от повседневных слов. Из практики поэтов «Лумира» в качестве примера можем указать на употребление слов te& вместо utes «скала», slal вместо poslal «он послал» или posilal, poprv вместо poprve «во-первых».

О СТИЛЕ

В своем исследовании мы зашли так далеко, что пришла пора приостановить изложение и спросить, как же выразитель­ные языковые средства, с которыми мы познакомились, исполь­зуются в стилях речи. Хотелось бы все-таки оперировать лишь известными понятиями, вследствие чего необходимо ответить прежде всего на вопрос, что такое стиль. Под стилем в плане словесном мы понимаем характерный способ, с помощью которо­го обычно с определенной целью используются выразительные средства языка. Это определение требует, однако, дальнейшего разъяснения. Уже из того, что мы говорим о способе, с помощью которого выразительные языковые средства использованы с определенной целью или с определенной целью обычно используются, вытекает, что о стиле можно говорить в двояком смысле. В первом случае под стилем мы подразумеваем действи­тельность, которая проявляется в готовом языковом материале, идет ли речь об элементарном высказывании или о литератур­ном произведении, тогда как во втором — под стилем мы подра­зумеваем возможность, обусловленную ситуацией, при кото­рой происходит языковое творчество. При более близком рассмотрении мы обнаружим, что ситуация, определяющая стиль, включает в себя три важнейших фактора: языковой материал, личность говорящего или пишущего и цель, стоящую перед ними. Чешский язык имеет одни стилевые особенности, немецкий или французский — другие, одним стилем писал свои критические статьи Ф. Кс. Шальда, другим — Индржих Водак, разных стилей требует интимное письмо и письмо офи­циальное. С точки зрения этих трех факторов мы можем разли­чать стиль исходного языка (стиль чешского, немецкого, фран­цузского языков), стиль авторской индивидуальности (стиль Шальды, Водака) и стиль функционального объркта (стиль интим­ного письма, стиль письма официального). Однако в действитель­ности все они неразрывно связаны, и на всех этих стилях сказы­вается стилистический материал и стилистические возможно­сти. Так, индивидуальный авторский стиль возникает только на основе стилистических возможностей исходного языка и в границах, определенных стилистическими возможностями функ­ционирующего объекта, и, наоборот, характер и объем этих обеих возможностей обнаруживается в реализациях, созданных авторской индивидуальностью. Вероятно, это звучит довольно абстрактно, но постараемся заменить абстрактные понятия кон­кретными примерами, и тотчас все разъяснится. Никто ведь не станет отрицать, что индивидуальный стиль Шальды проявился на основе стилистических возможностей современного чешского языка в рамках функциональных задач, определяемых его художественными принципами, и что, наоборот, стилистические возможности современного чешского языка, а также стилисти­ческие требования различных функциональных объектов проявляются в известной степени в индивидуальном стиле Шальды.

Для нас самым важным является различие между стилем индивидуальным, то есть способом проявления в речевом

построении выразительных способностей, склонностей и особен­ностей говорящего ,или пишущего субъекта, авторской инди­видуальности, и стилем функциональным, то есть способом, с помощью которого речевое построение отвечает выразитель­ным требованиям функционального объекта. Индивидуальный стиль индивидуален как раз тем, что несет отпечаток отдельной личности, а для остальных является лишь чем-то готовым, что можно только анализировать, дегустировать и критически оценивать. Стиль функциональный, напротив; в своих границах является чем-то общим, ибо требованиям, предъявляемым функ­циональным объектом к речевому построению со стороны выразительности, должен в известной степени удовлетворять каждый, для кого этот объект является целью. Поэтому при функ­циональном стиле мы прежде всего думаем о данных возмож­ностях, нежели об их реализации. В этом заключается источник недоразумений в решении вопроса о том, можно ли научиться хорошему стилю. Некоторые — и таких, как это ни странно, довольно много именно среди наших учителей средней школы — решительно заявляют, что хорошему стилю научиться нельзя. После всего сказанного вы, вероятно, догадаетесь, что эти скептики правы постольку, поскольку речь идет об индивидуаль­ном стиле. Ему действительно нельзя научиться, его можно только создать. Однако не следует все же забывать, что наряду со стилем индивидуальным существует также и стиль функцио­нальный, и последний именно ввиду его всеобщего характера можно изучать и научиться ему. Этот тезис можно расширить, провозгласив, что непосредственной обязанностью каждой вполне сформировавшейся нации является забота о том, чтобы все ее члены, если они претендуют на звание образованных людей, хорошо изучили хотя бы те способы функционального употребления своего родного языка, которые встречаются в повседневной жизни наиболее часто и потому наиболее необ­ходимы. Создать свой характерный индивидуальный стиль не каждому дано, но определенная стилистическая подготовка должна быть частью общего образования, и такая подготовка является не чем иным, как овладением наиболее важными видами фукционального стиля.

О стиле мы можем говорить, собственно, и при наличии очень кратких высказываний, ибо и они тоже возникают на основе какого-нибудь языка, имеют какого-то автора и на что-то направлены, так что и в них могут проявиться все три стилисти­ческих фактора: исходный язык, авторская индивидуальность и функциональный объект. Как правило, мы говорим о стиле только тогда, когда эти три фактора проявляются характерным образом, а это возможно преимущественно в связных языковых проявлениях. Если мы хотим шагнуть в своем исследовании дальше и спросить, в чем же состоит стилистическая подготовлен­ность, названная нами в качестве необходимой составной части всеобщего образования, то прежде всего мы должны будем ответить на вопрос о том, какие цели чаще всего преследуют в повседневной жизни языковые высказывания, все равно — письменные они или устные. Каждый согласится с нами, если мы скажем, что посредством этих высказываний кому-нибудь что-то сообщается, объясняется или рассказывается, кто-либо о чем-то сообщает или кому-то что-то предлагает, кто-либо кого- то в чем-то убеждает или что-то опровергает, кто-то кого-то к чему-то принуждает или от чего-то отговаривает или, наконец, высказывает по какому-либо поводу радость, сожаление, печаль, гнев и т. д. Это довольно длинный перечень различных функциональных стилей, но по зрелом размышлении этот перечень можно сократить. Отдельные стили речи различным способом и с разной интенсивностью апеллируют к адресату, слушателю или читателю (с этой точки зрения, безусловно, существует значительное различие между простым сообщением, высказыванием и объяснением, с одной стороны, и убеждением, требованием, принуждением — с другой), в разной степени насыщены они и эмоциональными элементами (больше всего последние имеют место при непосредственном выражении чув­ства). Однако всегда в связном языковом построении, относя­щемся к некоторым из приведенных стилей речи, представлено какое-то вещественное содержание, являющееся общим знаме­нателем, под который можно подвести все функциональные язы­ковые стили повседневной жизни. Простой стиль изложения является поэтому основой стилистической подготовленности, которой должен обладать каждый образованный член нации.

Итак, мы пришли к тому, что для нас стиль речи должен быть представлен преимущественно простым стилем изложе­ния. Под таким углом зрения мы рассмотрим также и вопросы специальные. Это предполагает большое упрощение проблемы, ибо в простом разговорном стиле мы не должны особенно считаться ни с апелляцией к слушателю или к читателю, ни с примесью элементов эмоциональных. Все, что требуется от простого стиля изложения, сводится лишь к тому, чтобы ска­занное обладало точностью, ясностью и связностью.

Выбор слов как носителей языкового наименования, кото­рый является одним из двух краеугольных камней любого высказывания, играет не меньшую роль в создании стилевых ценностей. Он связан также со всеми тремя особенностями, которые были определены нами в качестве желательных призна­ков простого стиля изложения. Более того, от выбора слов зависит точность стиля изложения и в значительной степени выбор слов способствует ясности стиля, хотя стилистическая связность большей частью является следствием совершенно иных моментов. Следовательно, в настоящей главе речь пойдет преж­де всего о первых двух особенностях стиля изложения.

Первое условие, от которого зависит совершенство стиля того или иного высказывания, носит не языковой, а смысловой характер. Мы не сможем изложить четко и ясно то, чега сами хорошо не знаем. Все еще сохраняет свою силу совет* высказанный еще во времена Древнего Рима: хорошо пойми сущность вещи, слова придут сами. Эта старая истина является настолько очевидной, что о ней не нужно было бы и напоминать* если бы те, кого коснулось книжное образование, не относи­лись бы столь сухо и черство к действительности. Это отнюдь не означает, что они не разбираются в действительной жизни. Практичных дельцов среди нас уйма, но нам не хватает простой и искренней радости восприятия того, что нас окружает. Мы часто скользим по поверхности явлений. Иначе бы не было у нас такого недостатка в романах и пьесах, написанных с настоя­щим знанием людей и явлений действительности.

Недостаточно, однако, хорошо знать предмет, необходимо также уметь правильно назвать его. Это само собой разумею­щаяся вещь, но все же на нее обращается у нас мало внима­ния. Замечали ли вы, как часто заменяется в фамильярном разговоре точное название предмета общим, ни о чем не гово­рящим местоимением «это», если даже речь зашла о нем впер­вые? Эта дурная привычка имеет две причины: или мы не осво­ились с названием предмета настолько, чтобы иметь всегда это название наготове, или же мы слишком ленивы, чтобы вспоми­нать его. И для того чтобы правильно употреблять названия предметов, нужно упражняться. В связи с этим позволю себе вспомнить небольшой эпизод. Это было в Бельгии. В купе вагона, которое я занимал, ехали еще две скромно одетые жен­щины, и с ними был маленький мальчик лет пяти. Он с любо­пытством наблюдал за всем и, когда поезд тронулся, радостно закричал, что поезд уже поехал. Он употребил при этом глагол

se mouvoir, но одна из женщин его тотчас поправила, сказав, что о поезде говорят rouler. У нас хотя и можно услышать, как покрикивают мамаши на своих детей, если они употребляют слишком простонародные выражения или формы, но я никогда не слышал, чтобы чешская мать поправляла такого рода ошиб­ки в речи своего ребенка. Так же обстоят дела и в школе. В сред­ней школе, особенно в начальных классах, значения слов еще изучаются, но позднее на это перестают обращать внимание. Анализ синонимов и другие подобные упражнения, имеющие целью научить более точному распознаванию значений, приняты в школах таких народов, которые обладают старой языковой культурой, а у нас, насколько мне известно, этим еще прене­брегают. Почти в каждой богатой современной литературе рассказывается о выдающемся писателе, с особой любовью изу­чавшем словарь своего родного языка. Но чтобы словарь можно было изучать, он прежде всего должен существовать, а воз­можность пользования словарем современного чешского лите­ратурного языка появилась у нас лишь несколько лет назад. Да и сейчас у нас нет еще дешевого словаря обычной литера­турной лексики, которым можно было бы пользоваться в школе и в повседневной практике.

Поиски точного, подходящего названия часто означают вы­бор его из двух или трех названий, существующих в языке. Мы уже отметили, что отдельные названия в таком случае отлича­ются друг от друга выразительным специфическим привкусом. Со стороны стилистической мы должны следить за тем, чтобы ни одно выражение без особой на то мотивировки не выделялось указанной специфичностью. Здесь возможны перегибы и в ту и в другую сторону. Как-то я получил письмо, автор которого имела полное право писать мне в тоне родственной близости. Это было благодарственное письмо, и было очень приятно, что она благодарила меня простыми словами. Но к концу перо ей отказало. Было это во время эпидемии гриппа, и письмо заканчи­валось выражением надежды, что меня и мою семью ta chripaj- zna usetrila. Вульгарное выражение было упомянуто, естест­венно, в шутливой форме, но корреспондентка перестаралась и слишком резким эффектом испортила приятное впечатление от своего письма. Еще большую опасность по сравнению с отклонениями влево, неуместность которых мы, как правило, осознаем, представляют отклонения вправо, по той самой причине, что слова явно книжного характера окружаются ореолом исключительности и изысканности. Неуместное упо­требление книжных слов в простом рассказе о простых вещах создает хрестоматийный стиль, отмеченный своей неес­тественностью. В этих хрестоматиях обычно не «дети ходят

на луг», а всегда «детки отправляются на лужок». Этот стиль в наших школьных хрестоматиях, кажется, уже отмер, но в книгах для детей он еще живет. Я бы не поверил этому, если бы сам не прочитал в недавно вышедшей книжке такое предложение: Byl jednou obuvnicky ucen а пешё1

otce, ani matky «Жил когда-то ученик сапожника, и не было у него ни отца, ни матери». Книга была переведена на чешский язык, но переводчику ее следовало бы знать, что для детей нужно писать о повседневных вещах языком, с которым они близко знакомы, то есть он должен был написать, что jednou byl sevcovsky ucednik a ten nemel ani tatinka, ani maminku. Итак, не будем забывать, что нашей основной темой является не анализ поэтического языка или языка художественной про­зы, а анализ простого стиля изложения, применительно к кото­рому можно выдвинуть принцип неприемлемости излишнего отклонения от обычного словарного состава. Принцип «пиши, как говоришь» является вследствие своей односторонности неправильным, так как письменная речь — это нечто иное, нежели речь устная, и между ними нельзя поставить знак равенства. Еще более неправильным является и принцип «пиши иначе, чем говоришь», который хотя и не провозглашается, но из-за стилистической неграмотности осуществляется очень часто.

Сделаем еще одно замечание к предыдущему абзацу. Резкие проявления своеобразного специфического привкуса у отдель­ных слов вполне оправданны, если эти слова берутся как цитаты из языка иной среды. Если бы корреспондентка, о которой я только что говорил, привела слово chfipajzna в качестве’ цитаты (chripka, Иегё tady ze sam6 lasky k ni rikaji chfipajzna)* против этого ничего нельзя было бы возразить. Цитатой являет­ся также все, что вводится в рассказ как речь прямая или косвен­ная. В таком случае отклонения в специфическом оттенке, безусловно, допустимы, а иногда просто необходимы, если это* связано с реальной достоверностью. Но и здесь ошибочна неес­тественность диалога. Я слышал однажды в радиопередаче для школьников, как деревенский парень сказал своему отцу кре­стьянину: Vzpominam si, ze jsi тё1 tehdy осі prozareny zvlastnim jasem «Я вспоминаю, что у тебя глаза светились тогда особенным блеском». Надеюсь, никто из моих читателей не думает, что именно так разговаривают парни из деревни, и поэтому все отчетливо чувствуют стилистическую фальшь этой фразы.

Разумеется, названия, существующие в языке для одного и того же предмета (под предметом мы обобщенно понимаем все, что обозначается языковым наименованием), не всегда столь выразительно разобщены, как в случаях, о которых мы только что говорили. Иногда они отличаются друг от друга только незаметными оттенками значения, иногда тем, что разли­чие между ними актуализируется только в редких случаях, и в подходящей ситуации мы можем употреблять одно слово вместо другого без ощутимых изменений в смысле предложения или в его стилистической окраске. В этом и только в этом плане можно говорить, что в языке существуют слова с одинаковыми значениями — синонимы, или слова однозначные. Мы можем показать это хотя бы на паре historie — dSjiny. Правда, слово historie означает также относительно короткую цепь событий и события, касающиеся конкретной личности или относящиеся к конкретным предметам (historie poslednich peti dnu «события последних пяти дней»; historie meho zivota «история моей жиз­ни», historie me cajove konvicky «история моего чайника»), что не свойственно слову dejiny, и именно поэтому слово historie имеет легкий налет чего-то особенно интересного и личного. Однако там, где речь идет о длинной цепи событий и затрагивае­мый предмет лишен индивидуальных черт, можно употребить любое из этих слов (historie или d6jiny stareho Rima «история Древнего Рима», historie или dSjiny parniho stroje «история паро­вого двигателя»). Синонимы и синонимические выражения явля­ются важным вспомогательным средством в области стилистиче­ского разнообразия и стилистической связности. Иногда мы умышленно повторяем одно и то же слово в самых важных местах языкового высказывания, чтобы придать ему особую силу или с его помощью расчленить целое. Если же одно и то же слово повторяется несколько раз за короткий промежуток вре­мени и стилистически не мотивировано, то возникает неприят­ное впечатление тяжеловесности и беспомощности стиля.

При правильном использовании синонимики можно избе­жать подобного впечатления. Указанные синонимические заме­ны необходимы и там, где становится ясным, что слово, употреб­ленное первоначально, не подходит по своему фонетическому составу к данному окружению, ибо его сочетание со словами предшествующими или последующими создает неприятное зву­ковое впечатление, нарушающее непрерывную линию целого высказывания.

КЛАССИФИКАЦИЯ ЯЗЫКОВЫХ НАИМЕНОВАНИЙ

После вопросов практического характера вернемся снова к теоретическому исследованию и обсудим последний важный момент, который касается языковых наименований и их языко­вой классификации. Словарный состав языка отнюдь не являет­ся неупорядоченным смешением названий, ибо в таком виде он вряд ли бы поддавался легкому овладению им; он определен­ным образом упорядочен, причем одновременно в нескольких планах.

Так, например, описательные наименования группиру­ются в ряды или по одинаковой основе, или по одинаковой производящей части, иногда (у слов сложных, которых в чешском языке сравнительно немного) по определяющей части. Ряд, объединенный одними тем же словообразовательным суффиксом, мы привели выше, когда анализировали слово palirna. Такими рядами закрепляется в сознании значение словообразователь­ных частей. Ряды, объединенные по принципу одинаковой осно­вы, мы называем гнездами слов. Иногда, как это мы видели в ря­ду слов, производных от основы baba — baba, члены его отли­чаются прежде всего эмоциональным оттенком или специфи­ческим привкусом конкретного языка. Иногда же они различа­ются между собой преимущественно вещественным содержанием. Примером тому могут служить существительные и прилагатель­ные, производные от основы spolu: spolek, spolecnost, spolecens- kost, spolecenstvi, spolecenstvo, spolkovy, spolecny, spolecensky, spolecenstevni. Исключительно по значению группируются слова и выражения в ряды синонимические. Об их сущности мы уже говорили. Обширный синонимический ряд образуют хотя бы слова hlina «земля, глина», zeme «земля, страна», pfida «земля, почва», prst’ «земля, перегной». В словарном составе родного языка мы находим не только однозначные (точнее говоря, почти однозначные) слова, но также и слова с противо­положным значением. Так, мы знаем, что противоположности образуют, скажем, следующие пары имен прилагательных: studeny — teply «холодный — теплый», vlazny — horky «равно­душный — вспыльчивый», nizky — vysoky «низкий — высокий», lizky — siroky «узкий — широкий», tesny — volny «тесный — просторный», тё1ку — hluboky «мелкий — глубокий», hloupy— chytry «глупый — умный», osklivy — hezky «безобразный — красивый», spatny — dobry «плохой — хороший» и т. д. Неко­торые пары образованы при помощи присоединения к основно­му имени прилагательному отрицательной частицы. В качестве примера можно привести пары zpusobny — nezpusobny «спо­собный — неспособный», snadny — nesnadny «легкий — нелег­кий», mastny — nemastny «жирный — нежирный», vyznamny — bezvyznamny «значительный — незначительный» и т. д. Следу­ет обратить внимание на то, что отрицательный член пары не означает, как правило, отрицания того, что выражено положи­тельным его членом, а чаще—полную противоположность ему. Так, мы можем сказать, что ostychavy «робкий, стыдли­вый»— тот, кому свойственна излишняя робость, застенчи­вость. Напротив, neostychavy не означает того человека, кото­рый не склонен к излишней робости и в достаточной мере смел, а того, кого вообще ничем не смутишь, то есть такого человека, который смел сверх меры. Наряду с рядами синонимическими и парами слов, противоположными по значению, или антонима­ми, существуют и другие группировки названий по значению, например ряды слов, группируемые по степени качества. Очень хорошо представлен такой ряд слов у прилагательных, обозна­чающих разную температуру воды: ledova или jako led studena «ледяная» или «как лед студёная», chladna «холодная», vlazna «тепловатая», tepla «теплая», horka «горячая», varici «кипящая». В этом ряду степень качества может иметь исключительно вещественный, объективный характер. Субъективное понима­ние в обозначении степени качества слову придается только тогда, когда указывается, что такая степень значительно превы­шает наши ожидания: Ту mas ruce zrovna vafici «У тебя руки, как кипяток»; Ту mas ruce jako kus ledu «У тебя руки, как ледышки». Наименования группируются не только в пары или ряды, но и вокруг основного понятия. Так, например, вокруг названия предмета группируются глаголы, обозначающие дея­тельность, с которой предмет связан как ее производитель или как ее объект или орудие. Так, например, говорят, что курии/ь копается, собирает, купается в пыли, несет яйца, кладет яйца вне гнезда, кудахчет, квохчет, сидит на яйцах, выводит цыплят, линяет. Свекла садится, окучивается, полется, прорывается, выкапывается, выдергивается, очищается, грузится и отвозится на станцию или сахарный завод. Лопатой набирают и кидают или перебрасывают; заступом копаютили разбивают; моты­гой рыхлят или окучивают; граблями гребут, сгребают и уби­рают; вилами собирают и подают и т. д. Чем лучше мы знаем предмет из собственной практики, тем более богатый словарь мы употребляем, когда о нем говорим, и тем более подходящим и точным образом мы можем характеризовать его. Язык скудный и некрасочный всегда свидетельствует о неглубоком и огра­ниченном знании предмета.

Все эти систематизированные классификации языковых наименований подразделяют словарный состав таким образом, что это дает нам возможность в процессе речи всегда быстро и правильно ударять по этой удивительной клавиатуре. Самой важной все же является классификация, о которой мы еще не говорили, классификация категориальная, ибо она глубже, чем какая-либо иная, приближается к самой сути языковой систе­мы. В результате такой классификации словарный состав языка делится на части речи, которых в чешской школьной граммати­ке насчитывается девять. Нам она представляется в виде ком­бинации двоякого деления слов: деления по явлениям внешне­го мира, которые они обозначают, и деления по функции, выпол­няемой ими в предложении. Пусть философская критика судит об этом как ей угодно, но простому мышлению, возникшему из потребностей повседневной практики, внешний мир пред­ставляется в виде совокупности предметов (живых существ и неодушевленных предметов) с обликом или неизменным, или изменчивым. Итак, эти три сферы значений выражают три вида наиболее важных слов. Имена существительные являются по существу обозначениями предметов, имена прилагательные обо­значают их постоянные свойства, глаголы выражают свойства предметов, которые изменяются или сами по себе, или по отно­шению к своему окружению. Доказательством этому могут служить любые слова с обычным значением, например: kamen «камень», tvrdy «твердый», vetrati «выветриваться». Мы знаем, что слова в языке не просто стоят рядом, а связываются в пред­ложения. Так, мы можем связать и наши три слова, скажем, в предложение I tvrdy kamen vetra «И твердый камень выветри­вается». При этом сразу становится ясно, что имена существи­тельные, имена прилагательные и глаголы, кроме функции просто назывной, имеют еще и другую, синтаксическую функ­цию, вытекающую из их роли в предложении. Имена существи­тельные не только обозначают предмет, но являются еще и тем видом слов, которому предназначено выступать в предложении в функции подлежащего или дополнения; имена прилагатель­ные служат не только для обозначения постоянного свойства предметов, но являются также типичной формой определения (собственно определения или определения сказуемостного); гла­голы же, кроме того, что они обозначают изменчивые свойства предметов, служат еще — в наиболее свойственных для них формах, в формах личных — для выражения сказуемого в пред­ложении. Последняя, синтаксическая функция иногда так зна­чительна, что преобладает над функцией назывной и вызывает любопытные преобразования в частях речи. Так, в предложе­нии Vetrajici kamen пені tvrdy «Выветривающийся камень не прочен» слово, обозначающее изменяющееся качество, имеет типичную форму определения, форму адъективную, а в предло­жениях Vetrani kamene se ridi jeho tvrdosti «От степени твердо­сти камня зависит его выветривание» или Tvrdost spomaluje vetrani kamene «Твердость замедляет выветривание камня» слова, обозначающие свойства предмета (в одном случае — постоянное, а в другом — изменчивое), на почве синтак­сической функции получают формы имен существитель­ных.

То же происходит и в остальных частях речи. Различные назывные цели и различные синтаксические функции в них всячески переплетаются. Междометия по своему содержанию бывают чисто экспрессивными или звукоподражательными и не обладают устойчивыми синтаксическими функциями. Напротив, союзы теснейшим образом связаны с синтаксисом, ибо они являются средством связи различных мыслей и отрез­ков мыслей, выражаемых предложением. Предлоги используют­ся всегда в предложениях субстантивных, значение которых они определяют, подобно именным флексиям, только более выразительно: jiti lesem «идти лесом», jiti skrz les «идти через лес». Наречие выражает способ, с помощью которого выявляет­ся постоянное или изменяющееся свойство предметов, и пото­му в этом значении оно употребляется всегда рядом с прилага­тельными или глаголами. Иногда наречием выражают отноше­ние говорящего или пишущего к отражаемой действительности, и тогда по своему значению они относятся ко всему предложе­нию. Числительные обозначают количественные отношения и с точки зрения синтаксиса обладают функцией имен существи­тельных (три, пять, сто), прилагательных (третий, троякий) или наречий (троекратно). Местоимения включают несколько типов слов. Местоимения личные и возвратные выступают, например, в синтаксической функции существительных. При этом личные местоимения отграничивают от данной действи­тельности личность говорящего (1-е лицо: ja «я», ту «мы») и личность того, к кому обращаются с речью (2-е лицо: ty «ты», vy «вы»), и, наконец, обозначают лицо, в разговоре непосред­ственно не принимающее участия (3-є лицо). Первое и второе лицо всегда, когда мы их выделяем особо, обозначаются соот­ветствующим личным местоимением, но предметы и явления действительности, не принимающие участия в разговоре, обо­значаются именами существительными, и лить тогда, когда мы не хотим повторять уже употребленного нами существитель­ного, мы обозначаем его местоимением третьего лица. Возврат­ные местоимения в чешском языке относятся ко всем трем лицам, но специально их не различают; единственным их назначением является подчеркивание того, что дополнение или другой несубъектный член предложения, который иначе выра­жается существительным, тождествен с подлежащим предло­жения. Местоимения притяжательные и указательные высту­пают по существу в синтаксической функции прилагательных. Местоимения притяжательные выражают отношения принадлеж­ности, а в плане пассивном — то, что что-то принадлежит кому- то. При этом тип используемого притяжательного местоимения выбирается сообразно с двумя моментами. Если обладатель предмета является одновременно и подлежащим предложения, то в чешском языке употребляется всегда одно и то же притяжа­тельное возвратное местоимение независимо от лица, в котором употреблено подлежащее. Если обладатель предмета не являет­ся в то же время подлежащим предложения, то употребляется обыкновенное притяжательное местоимение, причем в том же лице, в каком в данной связи говорится об обладателе предме­та. Указательные местоимения выражают пространственные отношения (близость или удаленность) либо в пространстве реальном, физическом (tento «вот этот»— опеп «тот», разговор­ное tenhle «вот этот»-^ tamhleten «вон тот»), либо в мыслимом, в контексте (ten «этот»— опеп «тот»). Всем местоимениям свой­ственно то, что предмет, который они называют или к которому относятся, они не обозначают присущим ему конкретным назва­нием, а только указывают на него, упоминая какой-либо общий его признак (число или род или то и другое вместе). Следова­тельно, местоимения в самом деле замещают названия, и тер­мин, избранный для них в грамматике, совершенно пра­вилен.

Возможно, что у вас от этих рассуждений о частях речи и об их различных задачах и функциях немного закружилась голова, но поверьте, что эти рассуждения не вносят в язык ничего такого, чего в нем в действительности не существует. Язык — это система очень сложная и притом многоплано­вая, так что каждый его элемент связан с другими одно­временно в нескольких различных направлениях. Это и не мо­жет быть иначе, ибо более простая система не смогла бы удо­влетворить все наши потребности выражения. В языке удив­ляет не только изящество, каким обладает его сложный меха­низм, но и легкость, с которой каждый, кто однажды научился говорить, овладевает им. Обыкновенный говорящий в непри­нужденном разговоре бессознательно следует сложным язы­ковым правилам, сущность которых языковеды с трудом пости­гают в своих теоретических исследованиях. В этом смысле язык не является чем-то исключительным. И ходьба, например,— дело весьма сложное, идет ли речь о механизме движений или об их физиологической гармонии, необходимой для того, чтобы удерживалось равновесие при непрерывном изменении поло­жения тела, и все же этими сложными навыками любой нор­мальный ребенок овладевает на втором году жизни. Веро­ятно, у вас возникнет сомнение, необходимы ли подобные теоре­тические исследования, если практика так легка. На это возра­жение можно легко ответить, не ссылаясь даже на естественную человеческую любознательность, направленную к познанию того, что не имеет прямого практического значения. Правда, для обычного нормального умения ходить и говорить достаточ­но по существу практических навыков, получаемых каждым индивидуумом в детстве. Однако поскольку речь идет об исправ­лении патологических дефектов или о преобразовании прими­тивного навыка в умение высшего типа, постольку мы не можем обойтись без рассуждений теоретического порядка, которые указывают единственно правильный путь в обоих случаях. И в данном случае мы занимаемся теоретическим анализом различ­ных сторон языка для того, чтобы показать истоки стилей речи хотя бы в нашем упрощенном понимании и указать пути дости­жения стилистического мастерства.

После этого успокоительного отступления пришел черед отметить, что мы не можем закончить свое изложение классифи­кацией словарного состава на отдельные части речи, ибо деле­ние на части речи не является окончательным. Классификация продолжается и внутри отдельных категорий слов, и это вто­ричное деление еще более разнообразно, так как отдельные язы­ки часто в этом резко отличаются друг от друга. Мы не будем здесь стремиться к систематическому изложению, а ограничимся лишь несколькими примерами. И при вторичной классифика­ции речь идет по существу не о формальных различиях, а о различиях, обладающих живой функциональной значимостью и отчетливо способствующих смысловому построению языковых выражений. Так, например, имена существительные в чешском языке бывают мужского, женского и среднего родов, с одной стороны, и одушевленными и неодушевленными, с другой. Грамматический род существительных является фактом по пре­имуществу чисто формальным, не имеющим никакого отношения к их значению. То, что, скажем, существительное dvur «двор» является существительным мужского рода, существительное zahrada «сад»— женского рода и существительное pole «поле»— среднего рода, не зависит от смыслового значения этих слов; различие в роде также никак не отражается на их значении. Раз­личию между категорией одушевленности и неодушевленности, напротив, свойственна характерная смысловая значимость. Если мы образуем, например, множественное число от сущест­вительного spunt, обычного в просторечии, в виде формы spuilty, твердое окончание которой свидетельствует о неодушевленно­сти, то оно сохранит свое первоначальное значение zatka «проб­ка». Если же мы образуем от этого существительного форму множественного числа в виде spunti, где мягкое окончание указывает на категорию одушевленности, то значение его в кор­не изменится, и существительное spunt будет обозначать фамиль­ярное drobne dite «карапуз, клоп». Иногда переход из катего­рии неодушевленности в категорию одушевленности связан с изменением грамматического рода. Это видно на примере дательного падежа существительного spina «грязь», обозна­чающего в предложении Те §ртё se uz ani nedivim «Я этой грязи даже уже не удивляюсь» реально существующую грязь, а в предложении Tomu spinovi se uz ani nedivim «Я этому скупцу даже уже не удивляюсь»— скупого человека, который не решается отдать деньги даже тогда, когда это является его обязанностью. В разряд одушевленных имен существительных надо отнести и те редкие случаи, когда изменение грамматическо­го рода придает существительному в чешском языке особый эмоциональный оттенок. Это бывает, например, в таких сочета­ниях, как kluk darebna «негодница», или при обращении к жен­щинам, когда, например, Vlastu называют мужским именем Vlastik. Что касается чешских глаголов, то они опять-таки обладают различиями в спряжении и видовыми различиями. Глагольные виды образуют в нашем языке богато расчле­ненную функциональную систему и в немалой степени спо­собствуют более тонкой передаче оттенков при смысловом построении высказывания. Лучше всего это видно на примерах. Так, для обозначения одного и того же действия употребляют­ся разные виды глагола, выражающие разный смысл: простой просьбе или приказу skoc! «прыгни!» противопоставляется нетерпеливое побуждение или угрожающий приказ skakej! «прыгай!»; наряду с обычным запрещением neskakej «не пры­гай!» звучит особое предупреждение neskoc! «не прыгни!», например, в предложении Neskoc mi na nohu! «Не наступи мне на ногу!». Подобно этому мы спрашиваем обычно по поводу новой окраски комнаты Kdo vam to maloval? «Кто вам это выкрасил?» или с определенным намерением: Kdo vam to talc pekne vymaloval? A zac vam to vymaloval? «Кто вам это так хорошо покрасил? Во сколько обошлась покраска?» В паре skoc — skakej мы сталкиваемся с тем, что различием в глаголь­ном виде выражается иногда важное различие в эмоциональной окраске слова. Системе глагольных видов, имеющей чисто смысловую функцию, противостоят различия в типах спряже­ния, которые имеют по существу формальный характер. Правда, посредством этих различий выражаются, как правило, и видо­вые различия, но оба указанных ряда отождествлять нельзя. Этому препятствует то обстоятельство, что не все в видовой системе удается передать только с помощью спряжения (napod- hlavkovat nekomu «надавать подзатыльников кому-либо»— dat nekomu pohlavek «дать подзатыльник кому-либо»; с другой стороны, различия в спряжении не всегда отражают видовые различия (кори