ОТ ПРОСТОГО ПРЕДЛОЖЕНИЯ К СЛОЖНОМУ

Предложения, из которых складывается наша повседнев­ная речь, только в небольшом числе достаточно определенны по своему содержанию. Они, как правило, возникают из ситуации, в которой протекает разговор.

Начиная с этой примитивной стадии стилизации, развитие направляется по двум путям: предложения делаются более самостоятельными и становятся более сложными. В смысловом отношении большая самостоятельность предложения означа­ет, что его содержание становится совершенно или достаточно понятным само по себе. Можно сказать, что предложение в язы­ковом отношении объективизируется. Исчезает зависимость от ситуации, из которой оно возникает, и одночленное предло­жение уступает место почти везде двучленному глагольному предложению. Подобная тесная связь с предшествующими предложениями ослабевает, уменьшается и количества местои­мений, указывающих на нее.

Другой путь к совершенному стилю лежит, как мы уже сказали, через построение предложений усложненного харак­тера, сложных предложений. Нельзя сказать, что разговор­ный чешский язык не знает сложных предложений. В языке, достаточно культурном, сложные предложения наличествуют и в разговорной речи, и если вслушаться в то, как говорят, скажем, неграмотные люди, то можно обнаружить, что они без усилий употребляют различные придаточные предложения с союзами, предложения относительные, подчиненные вопро­сительные предложения.

Jako hudebnik, kdyz jsou rozladeny struny lyry, kytary neb housli, nebije do nich pesti nebo klackem, ani jimi netluce о zed’, nybrz skousi 11a nich sve umeni potud, az je uvede v sou- zvuk: prave tak, ina-li duch byti ziskan k souzvuku a vstipena mu laska k uceni, je treba k nemu se sniziti, nechceme-li z ne- dbalych udelati urputne a z tupych zcela hloupe. «Как музыкант, если расстроены струны лиры, гитары или скрипки, не ударяет по ним кулаком или палкой и не разбивает инструменты о стену, а пробует на них свое уменье до тех пор, пока не настроит их, точно так же, если дух стремится к гармонии и привита ему любовь к знанию, нужно снизойти к нему, если мы не хотим из нерадивых людей сделать жестоких, а из тупых—совершенно глупых».

Слава таких языковых периодов эпохи гуманизма давно про­шла, и стиль в нашем представлении является гораздо более гибким, чем их скованное величие. Расчлененное сложное пред­ложение остается, однако, и поныне важным средством книж­ного высказывания. Для того чтобы оно отвечало нашим тре­бованиям хорошего и понятного стиля, оно, конечно, должно подчиняться современным стилистическим нормам.

Krasa vzpommek na leta stfedoskolska je dana tim, ze do os- mi let mezi jedenacti a devatenacti je stesnano neobycejne rozvi- nuti nasich schopnosti a naseho sebevedomi a ze techto podivuhod- nych osm let, zitych v atmosfere na vysost intelektualni a oza- fenych na konci prvnimi paprsky tuzeb erotickych, je nam do- prano prozit s hrstkou kamaradii, mezi nimiz se vzdycky najde nejaky pritel pro cely zivot. I pet let, pripadajicich na obecnou skolu, je maly zazrak, ale jeho existenci si uvedomuji jen ti druzi, rodice nebo jini pribuzni a ucitele. Na stredni skole jsme vsak, predevsim ve tridach vyssich sami citili, jak miza zivota nam prudceji a prudceji koluje v zilach a zavrat’ z toho nas az roz- kosne opajela «Прелесть воспоминаний о годах учебы в средней школе определена тем, что за эти восемь лет между одиннадцатью и девятнадцатью годами произошло необыкновенное развитие наших способностей и нашего самосознания, что эти удиви­тельные восемь лет, прожитые в атмосфере в высшей степени интеллектуальной и озаренные в конце первыми лучами эро­тических мечтаний, нам дано прожить с горсточкой товарищей, среди которых всегда найдется какой-либо друг на всю жизнь. И пять лет, приходящиеся на начальную школу, являются маленьким чудом, но о его существовании поставлены в извест­ность лишь друзья, родители или другие родственники и учи­теля. В средней школе, прежде всего в старших классах, мы сами чувствовали, как сок жизни быстрее и быстрее циркули­рует в наших жилах, и от этого нас охватывало сладкое голо­вокружение».

Для того чтобы увидеть, в чем состоит отличие сложного предложения эпохи гуманизма от сложного предложения, отвечающего современным стилистическим нормам, мы попыта­емся выразить содержание приведенного периода Коменского в современной форме:

Ma-li byt duch ziskan k souzvuku a vstipena mu laska k uceni, musime si pocinat, jako si pocina hudebnik, kdyz jsou rozladeny struny lyry, kytary neb housli.

Как мы видим, в течение эпохи изменился смысловой ритм сложного предложения, а вместе с ним, разумеется, и его зву­ковой ритм. Из нового смыслового ритма вырастет гибкость, прозрачность и связанность, принятые нами за основные при­знаки современного чешского сложного предложения.

Из предшествующих глав мы уже узнали, что улучшает качество современного сложного предложения, а что является этому помехой. Вспомним прежде всего о принципе, состоящем в том, что каждое самостоятельное предложение должно содер­жать только одну мысль, выступающую ввиду ее вескости в качестве ядра высказывания, и о правилах, которые мы сформу­лировали на основании этого для смысловой структуры слож­ного предложения. Мы отметили, что период, переполненный смысловым содержанием до неясности, не отвечает требованию хорошего стиля и что придаточные предложения должны толь­ко развивать или дополнять содержание главного предложения необходимыми пояснениями. Наличие в придаточном предло­жении мысли, своей вескостью возбуждающей подозрение, что речь идет о втором ядре высказывания, свидетельствует о том, что в предложении допущена стилистическая ошибка. И в других случаях в сложном предложении следует прини­мать во внимание то, что вытекает из требований ясного акту­ального членения предложения, поскольку от этого прежде всего зависит его смысловой ритм.

Я надеюсь, что в предыдущих абзацах хотя бы частично мне удалось охватить характерные черты, присущие сложному предложению и выработанные им в процессе литературной практики последнего столетия. Эти черты можно дополнить ■своеобразными особенностями, которые характеризуют чеш­ское простое предложение, и таким образом сложное предло­жение в чешском языке становится в современном понимании слова образованием действительно самобытным. Оно решитель­но отличается не только от предложения классического периода, значительно распространенного в чешской прозе еще в 70-е годы прошлого столетия и время от времени появляющегося и поныне, но и от усложненных предложений других современных куль­турных языков. В форме, отвечающей современному языко­вому сознанию и современному стилистическому вкусу, слож­ное предложение для чешской прозы является в высшей сте­пени важным выразительным средством. Оно оправдывает себя в прозе повествования и рассказа, так как дает возмож­ность ясно и гибко выразить сложные мысли и охватить с нагляд­ной сжатостью многостороннее действие во всей его сложности. Тем не менее и сложное предложение не является последним словом в развитии нашего стиля. Некоторые писатели избе­гают любого скопления придаточных предложений, так же как и полупредикативных конструкций. Они приближаются к про­стому предложению народного повествования, но стилисти­ческая простота таких предложений не примитив, а резуль­тат большой работы над языком. Предложения этих писателей просты, но они не присоединяются друг к другу случайно или механически, они продуманы _% так, чтобы без привлечения дополнительных выразительных средств выделялись тончайшие оттенки их отношений. Все это находится в согласии с тем, что в таком сознательно простом стиле с замечательным мастер­ством подбирается каждое отдельное слово. О характере про­стого народного стиля мы достаточно знаем из отрывков народ­ных сказок, приводимых в качестве примеров в предыдущих главах. На их фоне отчетливее выступает искусственная простота отрывка из рассказа, написанного в начале нашего столетия:

Premyslela, orala hluboce ve svych zkusenostech. Bylo tfeba penez. Ani on ani ona ich nemeli. Cele je ji jmeni bylo v knihach a veccch. Mela bily pokojicek a nejakych nanovo usporenych sto zlatych. Co meli zaciti? Cim zivi se lide, kteri pozbyvaji soudnosti anebo ktefi jsou nuceni vzdati se cestne prace, chteji-li ziti po lidsku a st’astne? Vzpominala vzpominkami svych knih. Vedela, ze jemu nesmi pfidelit prace starostne... «Она размышля­ла, глубоко копалась в своем опыте. Были нужны деньги. Ни у него, ни у нее их не было. Все ее достояние было в книгах и личных вещах. У нее была белая комнатка и какие-то сэко­номленные сто золотых. С чего они должны начать? На что живут люди, лишившиеся рассудительности или вынужденные отказаться от честного труда, если они хотят жить по-челове­чески и счастливо? Ей пришли на память мысли из ее книг. Она знала, что не смеет добавить ему забот...»

Я умышленно выбрал такой пример, чтобы различие между простым народным стилем и простым обработанным стилем было как можно более заметно. Сейчас, конечно, простой обработанный стиль звучит проще и естественней, так как он окончательно вошел в употребление и утратил оттенок искусственности, отягощавший его в период его возникновения.