В. Матезиус О НЕОБХОДИМОСТИ СТАБИЛЬНОСТИ ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

Недостатком всех дискуссий о культуре чешского языка является то обстоятельство, что проблема языковой правиль­ности изучается изолированно. При таком изучении не учиты­вается или по крайней мере иногда не учитывается явная при­надлежность указанной проблемы к более широкой и главен­ствующей проблеме языковой отшлифованности.

Что такое отшлифованность языка? Язык — это система целесообразных выразительных средств, достоинство которой можно измерить лишь тем, каким образом она отвечает своей цели. Иными словами, язык есть орудие, и его ценность, как и каждого орудия, определяется тем, как он справляется с по­ставленной перед ним задачей. Обработанный литературный язык является орудием тонким и безотказным. Он хорошо выполняет каждую из многочисленных свойственных ему функ­ций. Язык выражает точно, полно и ясно самые тонкие наблю­дения и мысли. Он является податливым выразителем чувства и подхватывает любую мелодию, на которую настраивается говорящий или писатель. При всем том — и это следует пом­нить при последующем изложении — он никогда не искажает намерений того, кто умеет им пользоваться, ложными ассоциа­циями или неблагозвучностью. Отсюда следует, что отшлифо­ванным язык может стать лишь при его практическом исполь­зовании. Поэтому и его качества, которые при ближайшем рас­смотрении оказываются компонентами языковой отшлифованно­сти, будут иметь практический характер; освещение последних в теоретическом плане должно вестись также на основе их практической целесообразности.

Когда речь идет о языковой правильности, сторонники исправления языка выдвигают на первый план идею истори­ческой чист оты языка. По их мнению, в современном литературном чешском языке лишь то бесспорно, что употреб­лялось в языке еще до начала XVII в., да и то mutatis mutandis лишь в той форме и в той функции, какие были свойственны древ­нему языку.

Каковы же взаимоотношения между охарактеризованным понятием правильности языка и идеей его отшлифованности, которая является, как говорилось выше, понятием более широ­ким и дающим возможность достоверно раскрыть более узкую и подчиненную ей проблему? Если мы хотим правильно отве­тить на поставленный вопрос, то нельзя замыкаться в узкий круг домашних споров, как это, к сожалению, делают наши пуристы, необходимо обратиться к материалу мировых куль­турных языков.

Приведенные выше соображения точно определяют общее соотношение языковой отшлифованности и его исторической чистоты. Отрицая гегемонию исторической чистоты в вопросах языковой культуры, не следует, однако, считать, что в языке возможны полнейшая свобода и произвол. Каждая культура является известной иерархией правил, и каждый развитый язык строится на принципе соблюдения этих правил. Дело лишь в том, какова сущность этой иерархии и какими средства­ми она осуществляется. Если вдуматься в то, что понимается под принципом иерархии, то можно заметить, что по существу речь идет о трех моментах. Принцип иерархии не может ка­саться изолированных и индивидуальных моментов. Речь идет о чем-то едином, составные части которого находятся в отношении, обусловленном каким-то организующим прин­ципом.

Далее, понятие иерархии вызывает у нас представление чего- то постоянного и устойчивого. Однако представление консерва­тивности и неподвижности противоречит данному понятию. Ко­роче говоря, принцип иерархии состоит в гибкой стабильности всего единства, объединенного в систему. Для культуры языка на основе этого общего рассуждения можно вывести требо­вание гибкой стабильности. Это не новое явле­ние, но с ним мы еще не встречались.

Истинное значение и полный объем этих принципов выявит­ся лишь при решении конкретных проблем. С этой точки зре­ния современный чешский литературный язык представляет в наше распоряжение не только доступный для нас материал, но и материал в высшей степени поучительный. Чешский лите­ратурный язык существует сравнительно недолго; он не возник путем шлифовки локального классового диалекта; в качестве нового литературного языка был принят язык, в известной степени по образу и подобию почти утраченного литературно­го языка прежних эпох, чем, собственно, и объясняется искус­ственность его архаичной морфологии. Искусственным был и словарный состав этого языка, поскольку пополнение era шло путем нарочитого создания слов по чужим образцам.

и дефектов. Объясняется это тем, что невозможно СТОЛЬ быстро' подготовить квалифицированные кадры и приспособить лите­ратурный язык к задачам, во многом расширяющим диапазон его действия. Это означает не упадок, а лишь недостаточно быстрый прогресс языка. Никто не станет отрицать, что нужно стремиться к более совершенной стабильности литературного языка, но гораздо полезнее спокойно обсудить пути достижения последней, чем жалобно стонать о безнадежности положения.

Несомненно, осуществление принципа исторической чистоты не исправит существующего положения. Выше было указано, что историческая чистота сама по себе еще не определяет достоин­ства языка. В том, что стремление к последней не способствует даже стабилизации языка, можно убедиться, рассмотрев два момента нашей языковой практики. Приглядимся к тому, в ка­ких отношениях с современным языком находятся, например, слово svizny, причастие dada, наречие jedine, которые я отме­чал выше. Оказывается, что в современном языке они выступа­ют как неологизмы, причем неологизмы бесполезные, а ведь каждое лишнее новообразование нарушает стабильность лите­ратурного чешского языка. И так происходит всякий раз, когда ревнители исторической чистоты вводят в язык слова, формы или обороты, некогда хотя и существовавшие в нем, но не вхо­дящие ныне в состав живых выразительных средств. Об этом сплошь и рядом забывают филологические староверы, ибо у них на почве чрезмерного увлечения старым языком и исто­рических реминисценций нарушается нормальное отношение к современному языку. Второе препятствие для стабильности языка, вытекающее из признания принципа исторической чистоты, состоит в неопределенности и зыбкости суждений спе­циалистов по поводу того, какие элементы и явления в языке в согласии с этим принципом следует рассматривать как пра­вильные. Было удачно отмечено, что языковая правильность, опирающаяся на этот принцип, часто является правильностью лишь до опровержения. Это осознают в конце концов и сами приверженцы принципа исторической чистоты, поскольку они руководствуются надеждами, что знакомство со старым язы­ком, благодаря которому они хотят реформировать современ­ный язык и которого, по их мнению, все еще недостаточно, будет с течением времени возрастать. Между тем они забывают, что изменяющийся критерий исторической обоснованности слов, форм или оборотов, проявляется ли он в отмене прежних запретов или запрещении того, что ранее считалось допусти­мым, нарушает стабильность языка и в конце концов ведет к языковой неустойчивости, которая является прямой противо­положностью языковой отшлифованности. Не могут помочь

делу и заверения в том, что принятое решение является оконча­тельным. Каждый, кто когда-либо произносил пуристическое суждение о неоправданное™ той или иной языковой нормы, искренне верил в это; однако языковая практика в большин­стве случаев шла противоположным путем. Путь чешского пуризма на протяжении последних девяноста лет отмечен могильными холмиками распоряжений и запретов, которые язы­ковая практика сровняла с землей. И в будущем положение не улучшится, поскольку речь идет не о правильном или непра­вильном использовании основного принципа, а о несостоятель­ности последнего.

Правда, следует признать, что этот путь новейшего чешско­го пуризма свойствен не только защитникам исторической чисто­ты языка. В равной мере он близок и другому кругу лиц, а имен­но нашим реформаторам языка; их принцип я назову для крат­кости принципом прямолинейной регулярности. Хорошо извест­но, что язык стремится к регулярности в формах своих вырази­тельных средств, но вместе с тем мы знаем, что он никогда не может достичь этой регулярности, так как данная тенден­ция сталкивается с противодействием. Поборники прямолиней­ной регулярности ссылаются лишь на первый из этих факторов. Исходя из этого, они предъявляют литературному языку требо­вание строгой регулярности языковых явлений и возводят эту регулярность на уровень критерия языковой правильности. В тех случаях, когда язык не достиг подобной регулярности или утратил ее, они навязывают ему последнюю силой. Так, поскольку от глагола kousati «кусать» образуется существи­тельное kusadlo «кусачки» и от глагола strouhati «тереть»— существительное struhadlo «терка», постольку предписывается (или до недавних пор наблюдалось желание предписать), что от глагола koupati «купать» следует образовать соответствую­щее существительное kupadlo «купальня», хотя в языке сущест­вует лишь форма koupadlo. По тем же мотивам, в противоречие с существующей нормой, предлагается (или до недавнего вре­мени предписывалось) употребление кратких гласных в словах типа srdecko «сердечко», drazdidlo «возбуждающее средство», chranitko «наконечник», pronasledovatel «преследователь», hristS «спортивное поле», «площадка» и многих других. К той же категории запретов относятся: экзотические формы твори­тельного падежа holmi, nemocmi по аналогии с kostmi, пополне­ние словоизменения формами типа гаротпёп «забыт» и т. п. или необычные образования вроде deska — desticka, «доска — до­щечка», miska — misticka «миска — мисочка», houska — hous- ticka «булка — булочка», которые навязываются (или навязы­вались) по аналогии с cesky «чешский»—cestina «чешский язык».

Из этого следует, что отмеченный принцип нисколько не отста­ет от принципа исторической чистоты в своем пренебрежении к языковой стабильности. Под этой маркой современному язы­ку навязываются ненужные новообразования, да и принцип этот применяется весьма произвольно, ибо каждый новый реформатор имеет возможность навязывать свою закономер­ность. Все это не имеет под собой объективных оснований, так как культурные языки с давней традицией свидетельствуют, что наличие незначительных отклонений в формах вполне ужи­вается с высокой языковой отшлифованностью. Внутренняя иерархия развитого языка заключается не в механическом соблюдении внешней регулярности, а в чем-то совершенно ином. С полным основанием можно еще раз привести принци­пиальные замечания Гебауера из введения к первому изданию «Правил чешского правописания» (1902 г.): «Что касается форм, то мы строго придерживаемся того, что в литературном языке само собой развилось и отстоялось», а также его примечание к случаям типа zasilatel «экспедитор» и т. п.: «Преж­де чем это произойдет (прежде чем установится норма), следует допустить также форму с долгим слогом (pozivatel «потреби­тель»), поскольку этого настоятельно требует произношение». В «Правилах» Гебауера 1902 г. не отвергаются слова drazdidlo, pronasledovatel, srdecko и др. с долгими гласными а, ё; долгота допускается также и во многих других подобных случаях, где позднее в качестве нормы были приняты формы с кратким сло­гом. Примечательно, что оценить в должной мере принцип пря­молинейной регулярности не могут даже его сторонники; например, они без колебаний отвергают принцип регулярности, как только им начинает казаться, что подобная регулярность противоречит исторической чистоте. Так, например, для гла­гола rzati, rzal «ржать, ржал», где язык сам унифицировал основу, в их предписаниях в качестве официальной нормы вос­станавливаются старинные формы rzati, rzal.

Наглядным доказательством того, что применение обоих охарактеризованных мною принципов нарушает необ­ходимую стабильность нашего литературного язы­ка, являются «Правила чешского правописания». Поистине удивительно, как мало наша публика, и прежде всего специа­листы, следят за эволюцией и деятельностью этого учреждения, наделенного административным авторитетом. В США сам пре­зидент должен был отступить перед возмущенным общественным мнением, попытавшись официально ввести практическое упро­щение написания какого-то десятка английских слов. У нас же не противоречат даже тогда, когда без какого-либо научного обоснования официально вводятся коренные изменения не толь­ко в привычное графическое изображение чешских слов, но и в их фонетическое звучание, в их морфологические формы и упот­ребление. При этом указанные нововведения осуществляются весьма часто и таким образом не могут быть освоены языком; эти реформаторские тенденции с каждым новым изданием «Правил» все более и более усиливаются и охватывают все новые и новые стороны языка. Так, только в 1913 г. вошло в «Правило» слово zviratko вместо прежнего zviratko «зверек» или srdecko вместо двух прежних форм srdecko и srdecko; наконец, в «Прави­лах чешского правописания» 1926 г. находим (см. введение, стр. XIX) koupadlo, хотя в алфавитном указателе единственно правильной считается форма kupadlo. Образно говоря, поверх­ность нашего литературного языка находится от этих потря­сений в постоянном волнении, а наше языковое чувство расша­тывается. Возникающая при этом неопределенность усугуб­ляется тем, что в новом издании «Правил» нигде прямо не гово­рится, чем оно отличается от предыдущего и какие изменения претерпела точка зрения издателей. Все это приводит к печаль­ным результатам. Если прежде, как мне хорошо помнится, образованному чеху было нетрудно писать правильно, то сей­час нелегко найти людей, которым наше правописание было бы по силам. Сваливают обычно на упадок образованности, забывая о том, что главной причиной является расшатанность орфографической нормы, вызванной переизданием «Правил чешского правописания» после смерти Гебауера. Причина только в этом, поскольку даже специалисты-богемисты вынуж­дены заглядывать в «Правила», когда они хотят писать в согла­сии с официально установленной нормой.

Принцип исторической чистоты и требование прямолиней­ной регулярности не могут быть, следовательно, ни каждый в отдельности, ни оба вместе надежной базой для установления стабильности в литературном чешском языке. Если чересчур полагаться на них, то в конце концов нарушается уже достигну­тая стабильность, а тем самым подрывается одно из главных условий языковой отшлифованности. Если мы действительно хотим добиться стабильности нашего литературного языка, то мы должны опереться на единственно оправданную базу, то есть на современную норму чешского литературного языка. Эту норму, поскольку нет какого-либо кодекса разговорной речи, можно установить, исходя из языковой практики хоро­ших чешских авторов, представленной чешской литературой последнего пятидесятилетия, литературой в самом широком смысле слова — художественной и научной. Заслуга Эртля, которого мы будем всегда с благодарностью вспоминать, состоит в том, что он первым иэ богемистов выступил против господства требований исторической чистоты. Жаль, что ему не удалось до конца развить свои взгляды; еще печальнее, что преждевре­менная смерть помешала ему оказать руководящее влияние на вопросы культуры чешского языка, и эта роль перешла к лю­дям, которые придерживались принципов, уже преодоленных Эртлем.

Довольно распространенный тезис о том, что нет писателя,, язык которого был бы действительно безупречным, является бессмысленным. Если нет хорошего литературного чешского языка, то его нет вообще. Тот, кто с этим не согласен, вносит в свои рассуждения априорную оценку, вытекающую из требо­вания исторической чистоты, и забывает, что язык граммати­стов, не опирающийся на действительную языковую практику,— всего лишь фикция. Этот факт давным-давно отметил уже Квинтилиан, недвусмысленно заявив, что следует различать две вещи: говорить по-латыни и говорить грамматически пра­вильно.

Реформаторские домыслы поборников «правильного чешско­го языка» могли бы прижиться лишь после долголетней прак­тики и при энтузиазме деятелей эпохи чешского возрождения. Однако это был бы путь не только трудный, но и ненужный. Если бы удалось в полной мере и до конца заменить современ­ный литературный чешский язык языком грамматистов-рефор- маторов, то это нарушило бы не только нашу языковую тради­цию, но и традицию нашей литературы. С победой; новых ценностей в литературном языке и с утверждением нового отно­шения к его выразительным средствам изменилось бы и наше отношение к тому, что было до сих пор создано в новой чешской литературе. Произошло бы нечто сходное с тем, чего так опа­саются англичане при проведении радикальной реформы пра­вописания: значительная часть литературы, составляющая наї сегодняшний день сущность нашей живой культурной тради­ции, оказалась бы при постоянном подчеркивании ее мнимых языковых дефектов просто неприемлемой. Все эти реформы,, однако, излишни, так как язык чешской литературы последне­го пятидесятилетия хотя еще и не вполне обработан, но все же довольно гибок и хорошо отшлифован. Не беда, если в нем заметен какой-либо вошедший в обиход варваризм. Истори­ческая чистота, как уже было доказано, не является необходи­мым условием отшлифованности языка, и с точки зрения язы­ковой культуры усвоенное иноязычное слово, увеличивающее своей выразительностью богатство оттенков литературного чешского языка, является по сравнению с неологизмами пури­стов, построенными на базе родного языка, меньшим злом* если оно таковым вообще является. Конечно, речь идет, как было сказано, об укоренившихся и отличающихся по значению словах, таких, например, как napadny «бросающийся в глаза», prehnany «преувеличенный», tezkopadny «неповоротливый», odstraniti «устранить» и т. п., а не о словах ненужных и встре­чающихся только в единичных случаях, например: odviseti вместо zaviseti «зависеть» или zapnciniti вместо zpusobiti «вызвать, причинить». Различие обеих этих категорий весьма наглядно, и тот, у кого развито языковое чутье, в большинстве случаев будет в состоянии их отличить. С функциональной точки зрения наличие заимствований в современном литератур­ном чешском языке не служит основанием для изгнания из пос­леднего такого рода элементов. Если дальнейшая шлифовка чешского языка — а это насущная необходимость — должна опираться на живую языковую традицию, то таковой может быть лишь традиция, взращенная на почве непрерывного раз­вития нового литературного чешского языка с периода чешского возрождения, а отнюдь не на теоретические оковы, посредством которых сторонники мнимого историзма, невзирая на бездну столетий и упадок языка в XVIII в., пытаются связать совре­менный чешский язык с языком Пасионала и с «Житиями святых отцов», то есть с языком XIV в.

Изложенный выше тезис о том, что в основу стабилизации нового литературного чешского языка следует положить языко­вой материал исторически сложившейся чешской литературы за последние полвека, конечно, не означает, что мы обязаны ждать, пока в ходе культурного развития такая стабилизация наступит. Можно было бы, правда, целиком положиться лишь на шлифующее влияние языковой практики писателей и язы­ковую критику неспециалистов, обладающих умением подме­чать выразительные оттенки, ритм и мелодичность речи. По крайней мере, указанные факторы оправдали себя при создании и шлифовке большинства литературных языков, возникших до начала XIX в. и ставших наиболее отшлифованными языками мира. Современное состояние лингвистической теории позволяет нам посредством научного вмешательства несколько ускорить процесс шлифовки. Кроме того, нынешнее положение лите­ратурного чешского языка все же отличается от положения, в котором находились великие культурные языки в период их становления. Однако это различие не носит принципиального характера, о чем все время твердят реформаторы языка, стре­мясь обосновать свои пуристические устремления. Может пока­заться, что новый литературный чешский язык принципиально отличается от более древних литературных языков благодаря своему искусственному возникновению; но и при таком допу­щении следует признать, что указанное различие стало неакту­альным, как только новый литературный чешский язык путем постепенного расширения сферы своего употребления превра*- тился из языка искусственного в язык по преимуществу живой. Ныне состояние литературного чешского языка отличается от состояния, в каком находились более древние и отшлифован­ные литературные языки, лишь одним существенным моментом внешнего характера — огромным влиянием школы на процесс его стабилизации. В задачу школы входит не теоретическое, а практическое изучение языка, но школьная языковая практи­ка должна опираться на определенную кодифицированную язы­ковую норму. В этих целях, чтобы школа не брела ощупью, необходимо в процессе кодификации установить норму совре­менного литературного употребления и позаботиться о дальней­шем ее совершенствовании. Эта задача, стоящая перед специа- листами-богемистами, и определяет наше понимание языковой правильности. Она и по содержанию, и по направлению резко отличается от задач, на которые претендуют наши реформаторы. Эта задача исходит из иных принципов.

Конечно, не может быть и речи о том, чтобы во имя лучшего исторического познания современному литературному языку предписывались суверенные нормы, которые при явном расхо­ждении с действительной практикой нельзя было бы отменить; речь идет о кодификации современного отстоявшегося употреб­ления и об ограничении функционально не обусловленных коле­баний. За наивысший критерий при этом будет принята функ­циональная отшлифованность языка. Последняя будет опреде­лять объем и направление стабилизации; стремление же к наци­ональному своеобразию языка должно содействовать такой шлифовке языка, а не противоречить ей. Необходимо учитывать, что не все элементы языка требуют или допускают стабилизацию в равной степени. Первоочередные задачи, стоящие перед богемистами, изложены в тезисах, подготовленных Пражским лингвистическим кружком для I международного съезда сла­вистов, который проходил в Праге в 1929 г. С некоторыми поясне­ниями я должен напомнить здесь о следующем: «Орфография, являясь продуктом чистой условности и практики, должна быть легкой и ясной в той мере, в какой это позволяет ее функция зрительного различения. Частое изменение орфографических правил, особенно если это не служит их упрощению, находится в противоречии с принципами устойчивости». «В номинативных формах нужно учитывать индивидуальность языка, то есть не следует при отсутствии настоятельной необходимости в этом использовать неупотребительные или малоупотребительные в языке формы (например, в чешском составные слова или сло⁴- ва, образованные с помощью заимствованного суффикса от род- ного корня)». Было бы, однако, ошибкой устранять из-за не­обычности образования выражения, вошедшие в обиход и обла­дающие точностью специального термина, как, например, сло­во barvotisk «цветная печать». Вследствие частой употреби­тельности и полезности допустимы также выражения, образо­ванные гибридным способом, например: houslista «скрипач», korunovace «коронация», nadace «фонд» и т. д. «Что касается источников пополнения словаря, то лексическому пуризму нужно противопоставить стремление к максимальному обога­щению словаря и его стилистическому разнообразию; однако наряду с богатством словаря нужно добиваться также точности его смысла и устойчивости там, где этого требует функция лите­ратурного языка.

В области синтаксиса необходимо стремиться не только к индивидуальной лингвистической экспрессивности, но и к богатству возможных дифференциаций значений. Таким обра­зом, с одной стороны, следует укреплять черты, свойственные данному языку (например, глагольное выражение в чешском языке), а с другой — нельзя из-за синтаксического пуризма сужать запас такого рода возможностей, целесообразность которых и в синтаксисе должна определяться функциями язы­ка». Так, невозможно из чешского юридического языка или других специальных языков целиком устранить номинативные конструкции. «Для индивидуальной экспрессивности языка морфология имеет значение только в своей общей системе, но не в частностях. Поэтому с функциональной точки зрения она не играет той роли, какую приписывали ей пуристы старо­го типа. Необходимо, следовательно, следить за тем, чтобы бесполезные морфологические архаизмы не увеличивали без надобности расстояния, существующего между книжным и раз­говорным языком».

Принципы, изложенные выше, лишь внешне сокращают объем работы, которую накладывает на наших чехистов забота о новом литературном чешском языке. Круг специальных под­ведомственных им вопросов сужается, но вместе с тем их база углубляется, а новый материал, на который приходится опи­раться, требует и новых исследований. Если основой для стаби­лизации нового литературного чешского языка должен стать язык чешской литературы последнего полувека, то этот язык необходимо как следует изучить. Метод Берлица, рекомендо­ванный в этих целях покойным Эртлем, не вполне удовлетвори­телен. Требуется систематическое, с использованием тонких методов, научное изучение нового литературного чешского язы­ка, так как в этом направлении было сделано еще слишком мало. Необходим, например, всесторонний понятийный анализ чеш- ской лексики, тщательное изучение синонимии и антонимов, хотя для подобного анализа у нас еще нет достаточно хороших инструментов. Нужно будет старательно учиться у иностран­ных лингвистов и отшлифовывать собственное умение наблю­дать, чтобы при анализе не ускользнул даже самый тончайший смысловой оттенок, еле заметное отклонение в мелодической или динамической линии. Уже нельзя сослаться и на то, что из научных соображений необходимо сначала фундаментально исследовать старый язык, ибо новое направление лингвистики отвергает и этот аргумент. В период, когда международные конгрессы лингвистов по инициативе сторонников сравнитель­ного метода в языкознании призывают к систематическому изу­чению современного состояния языка, нет никаких причин для отговорок, что подобное изучение не может практиковаться и у нас, в тех случаях, когда такой анализ вызывается не толь­ко теоретическими, но и практическими потребностями.

С практической точки зрения необходимо, чтобы стремление к стабилизации языка как можно скорее привело к созданию трех хороших пособий, на которые могла бы прежде всего опе­реться школьная практика, направленная на внедрение лите­ратурного чешского языка. В первую очередь это должен быть словарь, используемый в школе и дома. Заслуживает всяческо­го одобрения, что наконец начал выходить благодаря заботам чешской Академии обширный «Настольный словарь чешского языка»; его достоинства необходимо оградить от дискредита­ции, которая исходит от сторонников пуризма, утверждающих, что этот словарь имеет описательный, но отнюдь не норматив­ный характер. Если мы не признаем нормативный характер «Настольного словаря» (а против этого не выдвинуто никаких научных доводов), то сами обречем себя в течение нескольких десятилетий на полное отсутствие авторитетного справочника литературного языка, ибо невозможно в ближайшее время приступить к изданию подобного словаря, основанного на но­вых принципах. Однако для того чтобы «Настольный словарь» принес ощутимую пользу, его следует дополнить изданием небольшого, однотомного словаря, который бы отражал резуль­таты первого, был бы доступен по цене и таким образом служил бы в качестве обязательного учебного пособия для всех инсти­тутов и профессиональных школ. В такой словарь могла бы вой­ти лишь основная часть словарного состава современного лите­ратурного чешского языка, которая была бы детально охаракте­ризована со стороны семантики и синтаксиса; в таком словаре должны были бы быть систематически указаны синонимы и анто­нимы, а в вопросах орфографии и морфологии он заменил бы «Правила чешского правописания».

Вторым нормативным пособием должна явиться грамматика современного литературного чешского языка, составленная с практическим уклоном и излагающая материал со строго синхронной точки зрения на характерологической основе. Ее не следует перегружать ни детальными правилами, приме­нение которых можно отразить в словаре, ни архаическим мате­риалом и историческими экскурсами; она должна отчетливо и ясно отражать языковую систему современного чешского литературного языка и его характерные черты. Своеобразие языка, однако, нагляднее всего может выявиться в результате сравнения. Подобная грамматика может использовать диффе­ренциальные методы на базе самых известных у нас иностран­ных литературных языков, указывая тем самым на грозящую опасность чужеземных влияний. Само собой разумеется, что такая грамматика должна быть составлена с функциональной точки зрения и трактовать языковые явления так, как они предстают перед человеком, владеющим письменным и раз­говорным языком. Здесь может выявиться преимущество не только методического, но и дидактического порядка, ибо при грамматических объяснениях появится благоприятная воз­можность опереться на языковой опыт самих учеников.

Наконец, нужна также книга по стилистике чешского язы­ка, которая бы показала, как наш литературный язык приспоса­бливается к требованиям различных функциональных стилей. Невозможно, да этого и не требуется, чтобы все при любых обстоятельствах писали одинаково. Языковое реформаторство, не признающее или не желающее признать данное положение, заранее обречено на провал. Поэтому я подчеркиваю, что ста­бильность литературного языка должна быть очень гибкой. Если кто-либо мне возразит, что подобное требование делает неосуществимым строго научное определение правильной язы­ковой нормы, то я соглашусь с этим, но добавлю, что в строгие научные рамки нельзя поставить ни один живой язык. Языко­вая практика есть и всегда была результатом очень сложных взаимодействий различных сил, и лингвисты должны радовать­ся, если им удается хотя бы частично осуществить свое норма- лизаторское воздействие. Языковая культура является прежде всего предметом практического испытания и отбора. Можно спорить о принципах подхода к решению данного вопроса, но нельзя создать систему контроля над языком, которая бы функционировала точно и бесперебойно, как автоматический электрический выключатель'. Однако мы можем и должны вос­питывать у людей чувство заботы о нашем языке и сделать последнее составной частью общего образования нашего наро­да. В связи с этим перед специалистами встает трудная задача по обучению стилю, чем у нас, особенно в высшей школе, к сожа­лению, пренебрегают. Само собой разумеется, что нельзя обу­чить индивидуальному стилю, но основательная тренировка в использовании основных видов функциональных стилей является фактором, игнорировать который не имеет права ни одна школа любого культурного народа. Это осуществляется в странах с давней культурной традицией, и мы также должны осознать, что языковая неграмотность, которая обычно прояв­ляется у нас в письменных или печатных работах, свидетель­ствует больше о недостаточной стилевой подготовке, чем о сла­бом знании грамматики. Необходимо выдвинуть требования, чтобы каждый образованный чех овладел ясным и соответствую­щим тематике слогом изложения. Тогда описание этого слога, тренировка в этом слоге будут основой всей стилистической подготовки в наших школах и основной заботой авторов буду­щей книги о чешской стилистике. На этой основе будет ужо легко перейти к овладению другими видами функциональных стилей, с которыми мы чаще всего сталкиваемся в повседневной жизни, в особенности к аргументированному изложению, имею­щему ораторский характер, и к различным типам изложения — эпическому, драматическому и занимательному.