Б. Гавранек О ФУНКЦИОНАЛЬНОМ РАССЛОЕНИИ ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА *

Проблема функционального расслоения литературного язы­ка встретила у нас в Чехословакии сочувственное отношение уже в 1932 г., когда я впервые нарисовал исчерпывающую кар­тину этого явления [см.

Бесспорно, мои выводы, касающиеся проблем, связанных •с функциональным расслоением литературного языка, которые я пытался сделать в указанной статье (особенно на стр. 346 и сл. и стр. 364 и сл.), не являются окончательными. В ней еще не сказано последнего слова по ряду основных и второстепен­ных вопросов, так как тогда еще не было по-настоящему опре­делено даже само понятие структуры. Да и сам я при случае, особенно в докладе на IV Международном конгрессе лингвистов в Копенгагене в 1936 г. и в статьях 1940 г., написанных мною для Научного словаря нового времени ^[204], разрабатывал; и допол­нял далее свои первоначальные наблюдения и выводы, связан­ные с данной проблемой.

В настоящей статье я возвращаюсь к спорным вопросам, относящимся к проблеме функционального расслоения языка с тем, чтобы вскрыть и углубить свои выводы; речь пойдет о проблеме отношения функционального расслоения к «языку», о соотношении «функционального языка» и стиля и о проб­леме «разговорного языка».

Я считаю, что указанная проблематика будет уместной для номера журнала, посвященного В.

1. ФУНКЦИОНАЛЬНОЕ РАССЛОЕНИЕ ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ЕГО СТРУКТУРЫ

В конце XIX и начале XX в. лингвистика с удовольствием отмечала неоднородность языка любого коллектива, локального или социального, и в поисках строго однородного языка как идеального предмета для своего исследования, по образцу классического труда Руссело, охотно предпочла бы ограничить­ся изучением языка одной семьи и даже индивидуального язы­ка ^[205]. При этом, однако, говорилось не о языке (langue) как противоположности языковым высказываниям (mluveni, paro­le), а о недифференцированном понятии языка, в связи с чем более правильным было бы говорить в данном случае вообще о речи (fee, langage). Подобный тип атомизации крупных языко­вых единиц на небольшие однородные части ныне уже преодолен. Соссюровское понятие языка (langue), а тем более понятие структуры языка как целостно организованной совокупности языковых знаков позволяет видеть существенное единство и в крупных языковых единицах. Однако не следует вместе с тем впадать в другую крайность. Предположение о строгом един­стве языковой структуры данного языкового целого отбросило бы нас к старому наивному пониманию языка как нивелирован­ного монолитного целого, к эпохе, когда все, что отклонялось от этого единства, рассматривалось просто как изъян (с извест­ными последствиями при оценке и кодификации литературного языка, который все же мог рассматриваться во всех своих проявлениях как единый). Почти в каждой языковой структуре нужно уметь видеть как известную изменчивость, так и иерар­хические группировки на большие языковые единицы, какими являются чаще всего национальные языки.

Мы можем, например, говорить о языковой структуре любо­го однородного местного говора, но нельзя на этом основании выдавать его структуру за структуру, свойственную только этому одному говору.

Огромная часть структурных элементов не имеет различий даже в пределах более крупных диалектных единиц, часто в пределах соответствующего национального языка (в том слу­чае, если границы национального языка совпадают с грани­цами крупных диалектных образований). Следовательно, с точки зрения структуры в рамках одного языкового целого нельзя ни механически отождествлять отдельные местные говоры, ни сводить их структуру к одной гомогенной структуре, ибо в дан­ном случае мы будем иметь структуру иерархически организо­ванную (нужно, таким образом, и с этой точки зрения различать при классификации говоров степень их близости, и было бы не­плохо вернуться также к старой двухступенчатой терминоло­гии: наречие — поднаречие или хотя бы различать: диалектное целое — отдельные диалекты).

Аналогичным с точки зрения структуры представляется и расслоение языкового целого на социальные диалекты, а так­же, как мне думается, и так называемое функциональное рас­слоение литературного языка ^[206].

Структура литературного языка, если отвлечься от его иерархически структурного отношения к соответствующему языковому целому, также не лишена известной изменчивости и в свою очередь расчленяется на функциональные языки, которые было бы уместнее всего называть функциональными диалектами. Отношение подобного функционального расслое­ния к структуре литературного языка я еще раньше пытался сформулировать следующим образом: «При этом... речь идет о структурных явлениях, затрагивающих самую совокупность языковых средств, о структуре самого языка как нормализован­ной системе, а не об организации конкретных языковых выска­зываний, хотя эта организация равным образом функциональна и подчинена нормам» (OSNND, VI/1, 1940, стр.

Разговорный слой также часто отличается от обоих специ­альных слоев элементами, которые относятся к первичному знаковому ряду (к звуковому плану), а иногда и к граммати­ческому строю (например, системы времен и наклонений во французском и немецком языках); поэтому указанное отличие больше всего бросается в глаза (что и является причиной исключения разговорного слоя из сферы литературного язы­ка). Однако и в данном случае наиболее существенное различие состоит не в этом, а в различном построении лексического и синтаксического планов (вместо примеров укажу лишь на то, сколь явственно отличается от структуры разговорного языка

теперь; своеобразным является это расслоение и у литературных языков других культурных областей или у литературных языков, так сказать, только лишь возникающих. Основные задачи, стоящие перед литератур­ными языками, нередко меняются; часто это зависит от того, кто является носителем литературного языка, и связано с социальным назначением последнего.

так называемый школьный язык или, в еще большей степени, разговорные пассажи в старой чешской прозе).

Разграничение обоих специальных слоев, которые в паре «разговорный слой : специальный слой» являются единым чле­ном, на специальный практический (деловой) язык и на специ­альный научный (теоретический) язык затрагивает, как правило, только семантическую структуру, а именно семантику как лексическую, так и синтаксическую.

Ъ становка научного языка на отождествление языка с научной логикой, на что с полным основанием обратил внимание Й. М. Коржинек ^[207], ясно подчеркивает структурные особенности научного слоя в отличие от делового слоя языка, не имеющего подобной направленности.

Последующая более детальная дифференциация обоих ука­занных слоев специального языка обычно не затрагивает языко­вой системы, а касается уже только специфического запаса языковых средств (чаще всего терминологических) и их специ­фических сфер употребления; таким образом, из языковых средств научного слоя имеется в виду, например, совокупность терминологических математических, грамматических и т. д. средств, коммерческие формулы делового языка и т. п. Следо­вательно, дифференциации самой структуры не подразумевается.

Итак, рассматривая структурное членение литературного языка, мы пришли к тому выводу, что необходимо выделить три слоя, возникшие вследствие двоякого бинарного соотношения; в первичной паре в качестве особого типа (маркированного ряда) можно указать разговорный слой, во вторичной паре — слой научного языка. Структура поэтического языка, который мы часто именуем одним из функциональных языков литератур­ного языкового комплекса, не подвержена отмеченному функ­циональному расслоению. Отношения поэтического языка и литературного языка более свободны, чем взаимоотношения названных слоев; в пределах соответствующего языкового целого оба языка сосуществуют параллельно. И хотя весьма изменчивая структура поэтического языка базируется на струк­туре соответствующего литературного языка, все же последняя служит основой только для его «означающих» (signifiant); «означаемые» же (signifie) формируют в нем иные, специфические

структурные отношения. «Означающие» элементы структуры поэтического языка черпаются не только из литературного языка: подобные элементы, взятые из других источни­

ков, сами могут проникать из поэтического языка в литературный язык, заменяя при этом, однако, ряд означаемых; больше того, часто именно они служат основой для построения литературного языка (в своем развитии именно поэтический язык бывает пер­вичным, а литературный язык — вторичным), но это уже спе­циальные вопросы.

2. «ФУНКЦИОНАЛЬНЫЙ язык» и стиль

Существует мнение, что функциональное расслоение лите­ратурного языка тождественно стилистическим различиям, что вместо функционального «языка» (соответственно: диалекта) можно говорить о функциональном стиле речи или просто о языковом стиле^[208]. С подобными взглядами я не могу согла­ситься; причины моего несогласия были по существу высказаны мной в уже цитированной выше формулировке об отношении функционального расслоения к структуре.

Языковой стиль — своеобразное явление, которое наличе­ствует в языковом высказывании, но потенциально не содер­жится в языковой структуре, как это присуще другим его состав­ным частям. Я уже определял стиль в качестве «индивидуализи­рующей (своеобразной) организации языкового структурного целого, каким является каждое данное языковое высказыва­ние» (в OSNND, VI/1, стр. 472а)^[209].

Ныне, чтобы избежать какого-либо недоразумения и говорить только об индивидуальном стиле, я бы заменил в этом определе­нии термин «индивидуализирующий» словом «сингуляризирую- щий» и определил бы стиль следующим образом: «сингуляризиру- ющая организация языкового выражения (высказывания) как единства», конечно ограничив это определение только языковым планом. Такая организация, как правило, не является исклю­чительной, но подчинена обычаю и условностям, ибо ее типы, хотя и могут быть исключительными, но лишь в совершенно особом случае; чаще всего они подсказаны обычаем. Если такой тип обусловлен индивидуальным вкусом, то мы будем иметь дело с индивидуальным (или субъективным) ^[210] стилем речи, если же он обусловлен надиндивидуальным вкусом, условностью, то и стиль можно назвать условным (функциональным или объективным). Эти условности, если руководствоваться строго синхронной точкой зрения (каждой присуща и своя эпоха), зависят прежде всего от направленности (цели) высказывания, его типа (внутреннее высказывание — выражено; произнесен­ное высказывание — написано) и ситуации. Направленность выражения со стороны семиологической характеризуется пере­весом или функции репрезентативной, или экспрессивной, или апеллятивной (в соответствии с классификацией семиологи­ческой направленности на Darstellung, Ausdruck и Appell, раз­работанной Бюлером ^[211]).

Отождествление Коржинком этой трехплановости Бюлера со специфическим различением логического, эстетического и эти­ческого (в согласии с чувствами правды, красоты и добра — см. журнал «Slovo a slovesnost», стр. 36) не вполне оправдано; семиологическая экспрессивная направленность (Ausdruck) гораздо уже эстетической направленности ^[212].

Подобные привычные приемы индивидуального стиля, как и условные приемы «функционального» стиля, могут быть реа­лизованы лишь стилистическими средствами, сгруппирован­ными в высших единствах в надлежащие комплексы. Подбирая название для подобного комплекса, мы можем назвать его «говорением» (mluva), следуя при этом за Я. Мукаржовским ^[213]. Тем самым мы избегаем термина, в общем, быть может, самого подходящего, а именно термина «речь», ввиду того, что он имеет иное употребление в лингвистике. Совокупность средств индивидуального стиля составляет «индивидуальное говорение (речь)»; к этому, однако, не имеет отношения, например, то, что мы употребляем два числа, три лица и т. п.; напротив, к этому имеет прямое отношение употребление долгих или кратких синтагм, известные ряды синонимических дублетов и подобные явления. Сочетание средств функционального стиля распределено между «говорением — речью повествовательной, экспрессивной и апеллятивной», между «говорением — речью внутренней и внешней», между «говорением — речью разговор­ной и письменной», между «говорением — речью монологичной и диалогичной» и т. д.

Таким образом, становится ясно, что даже «функциональ­ный» стиль, хотя он и определяется условностями (нормами), оформленными в соответствующем говорении (речи), ни своей формой, ни своей ролью не влияет на функциональное расслое­ние литературного языка, ибо это тип организации языковых выражений. Точно так же «говорение (речь)» в употребленном здесь смысле является не связующим звеном между языком и конкретным выражением (актуальным говорением), а только высшей единицей, группирующей типы этой организации.

3. РАЗГОВОРНЫЙ ЧЕШСКИЙ ЯЗЫК КАК ФУНКЦИОНАЛЬНЫЙ СЛОЙ ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

В научной чешской литературе теоретически или практи­чески и с большей или меньшей отчетливостью разговорный литературный язык часто отождествляется с обиходно-разговор­ной чешской речью (obecna cestina); отождествление их я не счи­таю обоснованным.

Под обиходно-разговорной чешской речью я понимаю интердиалект (народное «койне»), то есть народные чешские говоры без более точного локального определения. Позиция ее языковой структуры — в рамках иерархически сгруппиро­ванного структурного целого национального языка — отчет­ливо определена главным образом благодаря особенностям фонологической системы (в звуковом плане), а отчасти и морфологического строя (который упрощен). Не вполне отчетли­во лишь ее структурное отличие от локального среднечешского, точнее, пражского наречия, но это нас сейчас не интересует. Функциональная соотнесенность обиходно-разговорной чешской речи в языковом целом бывает двоякой: она находится в отноше­нии корреляции или с местным наречием, выполняя в таком случае роль общего языка (jazyk obecny, spolecny), и до извест­ной степени заменяя литературный язык, или же связана с литературным языком (вместе с его разговорным слоем), играя в таком случае роль народного языка и отличаясь, кроме того, функционально от разговорного слоя литературного языка (ср. мои «Nareci ceska», «Ceskoslovenska vlastiveda», III, 1934, стр. 87).

Разговорный чешский язык является функциональным слоем литературного языка. Он отличается структурно от остальных его слоев в известных звеньях семантической, лексической и синтаксической структуры (см. выше). Его структура харак­теризуется значительной подвижностью языкового знака* который предполагает непосредственное, но изменчивое отноше­ние к данной ситуации, то есть он приспосабливается к ситу­ации (например, в беседе, направленной на ситуацию) или к контексту, иногда многоплановому, по крайней мере двупла­новому, семантически противоположному или себя взаимно дополняющему (например, в беседе «личной», или «разговор­ной» ^[214]), и из реальной или контекстной ситуации, вытекающей иногда из нескольких контекстных слоев, получает свою определенность. Вследствие этого означающие элементы языко­вых знаков в своей совокупности бывают несложными: простое построение предложения с одноразмерными синтаксическими отношениями, которые в таком случае легко выявляются только из ситуации предложения или контекста (например, в ответе на вопрос); в словесном плане характерны указательные место- имеция и наречия места и времени и т. п.

Следовательно, если в разговорном слое наличествуют постоянные колебания между изменчивостью и стабильностью языкового знака ^[215], направленные на его изменчивость, то в обоих специальных слоях зафиксирована направленность на его стабильность (здесь все направлено на слова-термины* на слова-понятия, на однозначное синтаксическое построение). Указанная особенность семантической структуры разговорного слоя литературного языка, как и обиходно-разговорной чешской речи, тесно связана с его основной задачей удовлетворять потребностям повседневной жизни, но в разговорном слое эта особенность выступает гораздо ярче, так как она отталкивается от более сложной семантической, лексической и синтаксической структуры чаще всего тогда, когда для вторичного языково­го знакового плана в первичных планах (фонологическом и морфологическом) используются структуры в общих чертах тождественные. (В связи с этим можно говорить об упрощенном синтаксисе, о простом лексическом выражении и т. п.) Именно указанные колебания дают возможность разговаривать — в истинном смысле этого слова (когда беседа не имеет отношения к конкретной реальной ситуации),— даже если мы не обращаем внимания на нормализованную совокупность средств в рамках разговорного языка.

Обиходно-разговорная чешская речь лишена последней осо­бенности; она приобретает ее разве только тогда, когда заменяет разговорный слой литературного языка, но в таком случае она оказывается ослабленной и расшатанной как раз структурным различием в первичном плане. Таким образом, в указанной замене обиходно-разговорная чешская речь оказывается всегда уже перемещенной, сдвинутой, а если этого не наблюдается, то просто неспособной заменять разговорный слой литературного языка.

Кроме приведенных качеств, по своей семантической струк­туре разговорный слой отличается от прочих слоев литератур­ного языка известной вариантностью, особенно в первичном плане, в плане звуковом, а отчасти и в морфологических средствах. Эта вариантность означает, что средства литератур­ного языка в узком смысле слова в определенных границах могут дополняться или усиливаться средствами народного языка, как правило, обиходно-разговорной чешской речи. В качестве сти­листических признаков в таком случае можно использовать почти все средства обиходно-разговорной чешской речи, но оказывается, что непризнаковые знаки, то есть составная часть разговорной нормы, представлены здесь очень скупо (например, формы типа rek sem, pisu — pisou, род., дат., местн. п. тпё, вин. п. м. р. неодушевл. и ср. p. ho, pfidu, netluc и т. п. в фоне­тическом плане — mliko и т. п.).

Последовательно проведенное ej, например в bejt и т. п., полное отсутствие ё (кроме вариантов под ударением, как J6zis), постоянное vo- в начале слов, долготы под ударением в словах типа radnice, pivo и т. п., формы на -eji типа trpeji, тШё]1, ses и т. п. являются вполне отчетливыми показателями обиходно-разговорной, а отнюдь не разговорной речи. На практи­ке, отвлекаясь от крайних случаев, всегда можно без затрудне­ний отличить выражения, принадлежащие обиходно-разговор­ной речи, от выражений просто разговорной речи. Например, можно без колебаний утверждать, что фразы типа u radnice to bylo, to mate pravdu, ale kerej von moh bejt, to nevim «у рату­ши это было, это вы правы, но кто он мог быть, этого я не знаю» не имеют никакого отношения к формам разговорного языка. Короче говоря, разговорный чешский язык обладает фоноло­гической системой литературного языка, а также его морфологи­ческими средствами, однако в распределении фонем в словах, а равным образом в использовании морфологических средств в отдельных случаях он руководствуется и нормами обиходно­разговорной речи, не воспринимая, однако, ее фонологическую систему, а также не заимствуя последовательно ее собственные морфологические средства.

Для существования разговорного чешского языка как функ­ционального слоя литературного языка является иррелевантным тот факт, что его индивидуально или окказионально заменяет обиходно-разговорная речь, местные говоры или сленг. Решаю­щим в этом отношении является то, что его коммуникативная роль осуществляется посредством языковой структуры, кото­рую нельзя отождествлять ни с обиходно-разговорной речью, ни с литературным языком других функциональных слоев. Эту структуру разговорного чешского языка используют в конкрет­ных языковых высказываниях большей частью те, кто владеет активно и пассивно литературным языком. Среди них наряду с лицами, родной речью которых, в узком смысле слова, является местный говор или обиходно-разговорная речь, немало таких, родным языком которых в этом смысле является не народный язык, а именно разговорный литературный язык.

Скептическое отношение к разговорному чешскому языку вытекает из старого предрассудка о том, что якобы «живым» языком может быть только язык народный и что существует лишь «народное» языковое сознание. Разумеется, верно, что разговорный слой литературного языка не является обязатель­ной составной частью каждого литературного языка. Выше мы сами определили его как бинарный специальный элемент в общей структуре литературного языка. Существуют и существовали литературные языки, не включающие в свой состав этого слоя, и его роль в этом случае выполняет отчасти народный язык, а если он оказывается несостоятельным, то язык чужой. Имен­но чешский язык долгое время в XIX в. этим слоем не распола­гал и боролся за него; его заменяла обиходно-разговорная речь («узус» Юнгманна), а в разговоре — чужой или недифференци- рованный литературный язык, который, естественно, всегда производил впечатление педантичного (еще около 1873 г. эту ситуацию метко отражает «Kallilogie» Дурдика, стр. 32; приме­ров же из мемуарной литературы можно привести бесконечное множество).

Этот слой образуется на протяжении последних 40—50 лет и зашел в своем развитии так далеко, что мы едва ли можем сомневаться в его существовании. Нам приходится только при­ветствовать его возникновение, так как без наличия этого слоя литературный язык всегда оказывается односторонним, ибо лишь этот слой, столь важный для языковой культуры, придает ему прочное языковое сознание и преображает литературный язык, выражаясь популярно, поистине .в «живай» язык.