Э. Косериу СИНХРОНИЯ, ДИАХРОНИЯ И ИСТОРИЯ (Проблема языкового изменения)

ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ПРИЧИННОСТИ ЯЗЫКОВЫХ ИЗМЕНЕНИЙ

I.

Последние десятилетия науки о языке характеризуются все увеличивающимся разладом между двумя методиче­скими направлениями.

Но вместе с тем более настойчивыми стали и требования преодолеть назревающий раскол и добиться синтеза, един­ства науки о языке. Намечаются даже конкретные пути вы­полнения этой задачи. Одни, как, например, J1. Ельмслев в более поздних своих работах, решительно снимают про­тивопоставление между традиционалистскими и новейшими структурными методами лингвистического исследования, рассматривая их лишь как отдельные и связанные друг с другом цепью преемственности этапы единого процесса развития языкознания, «...приняв структуральную точку зрения со всеми вытекающими отсюда последствиями,— пишет в этой связи JI. Ельмслев,— следует сохранять пре­емственную связь с предшествующими этапами развития науки о языке и использовать те достижения традицион­ной лингвистики, которые доказали свою плодотвор­ность»^[82]. Другие, как А. Мартине в цитированной выше статье, полагают, что «единство лингвистики следует ис­кать в преодолении соссюровской антиномии между диа­хронией и синхронией». Он даже набрасывает конкретную программу работы, направленную на достижение вожде­ленного единства (хотя сам и не следует ей). «Употребляя более простые и менее специальные термины,— проклами­рует А. Мартине,— можно сказать, что оно возникнет в результате признания, что действительное понимание того, чем является язык в данный период, как и почему он изменяется во времени, может быть получено лишь посредством тщательного наблюдения над тем, как язык служит потребностям всех общественных групп различных сосуществующих поколений, разных социальных уровней и диалектальных подразделений, и, наконец, как он конку­рирует с другими языками»^[83]. Третьи считают, что достиг­нуть синтеза двух противостоящих друг другу направлений можно в результате критического пересмотра их основных положений и выявления в них рациональных элементов.

Именно этим третьим путем идет Эуженио Косериу. Вместе с тем в работе, которая ниже предлагается вни­манию советских лингвистов, он частично следует совету

А.

Руководитель отделения лингвистики университета в Монтевидео (Уругвай) профессор Э. Косериу (румын по национальности) является автором большого количества работ, затрагивающих наиболее острые проблемы совре­менного теоретического языкознания. Помимо «Синхронии, диахронии и истории», им опубликованы: «Sistema, norma у habla» («Система, норма и речь», 1952); «Forma у sustancia en los sonidos del lenguaje» («Форма и субстанция в звуках языка», 1954; в этой работе повторяются основные мысли и предшествующей работы); «La geografla linguistica» («Лингвистическая география», 1956); «Logicismo у anti- logicismo en la gramatica» («Логицизм и антилогицизм в грамматике», 1957). Он является также автором ряда ра­бот по романскому языкознанию^[84].

«Синхрония, диахрония и история», представляющая йесомненный теоретический интерес, помимо поставленных в ней «синтетических задач»^[85], как и все теоретические ра­боты Э. Косериу, отличается широким научным круго­зором, хорошей документированностью и смелостью мысли. Э. Косериу, будучи в курсе как старой, так и самой новей­шей лингвистической литературы, для решения собственно лингвистических вопросов нередко прибегает к общефило­софским посылкам (используя труды философов от Ари­стотеля и св. Августина до Дюркгейма и Хейдеггера). Он делает немало тонких разграничений и замечаний (не всегда, впрочем, оригинальных). Употребляя несколько условное разделение, его работу следует отнести не столько к теоретическому (или общему) языкознанию, сколько к философии языка. Э. Косериу предпочитает решать проб­лемы не на основе наблюдения над языковым материалом, а умозрительным образом, посредством логических аргу­ментов. К сожалению, в отдельных случаях он при этом прибегает к очевидной игре слов. Следует также отметить, что при указанной особенности настоящей его работы Э. Косериу проводит критическое обозрение существую­щих точек зрения отнюдь не с четких философских позиций.

В целом работа Э. Косериу интересна, оригинальна и смела помысли в своей критической направленности, в ней нащупаны самые больные места его теоретических против­ников, но она довольно слаба в позитивной части. Эта слабость, бесспорно, во многом обусловливается указан­ной эклектичностью его методологической позиции.

II.

Когда мы говорим о стремлении Э. Косериу к синтети­ческим построениям, мы должны точно указать, какие тео­ретические направления подвергаются у него синтезиро­ванию. Главной вехой, отделяющей традиционалистское языкознание от новейшего, структурного, является у него «Курс общей лингвистики» Соссюра, научное творчество которого также разлагается на элементы, «глядящие назад» или же служащие основой для создания новейших школ. Таким образом, по одну сторону оказываются направления, вышедшие из концепции Соссюра, т. е. глоссематика и функциональная лингвистика, представленная в основном диахронической фонологией, а по другую — дососсюров- ское языкознание. Но под этим последним меньше всего следует понимать младограмматизм, вне всякого сомнения, занимавший господствующее положение в дососсюровской лингвистике. Не упоминается и о сильной социологической (французской) школе. Под традиционалистским языкозна­нием Э. Косериу разумеет главным образом научную тра­дицию, которая в своих истоках восходит к В. Гумбольдту и в совокупности своих современных течений именуется идеалистическим языкознанием. Лишь изредка он ка­сается натуралистических «тенденций», связываемых с А. Шлейхером.

Дело при этом, конечно, не сводится к приемам решения отдельных конкретных проблем (что тоже весьма характер­но для лингвистического мышления Э.

Первый раздел своей работы Э. Косериу посвящает критическому рассмотрению теоретических предпосылок, на основе которых Соссюр строит свою антиномию. Э. Ко­сериу проводит идею, что антиномия между диахронией и синхронией возникла в результате смешения исследуе­мого объекта с процессом его исследования. Для Соссюра синхроническая плоскость языка составляет основной предмет изучения лингвистики. Синхронии он приписы­вает качества статичности и системности. Но в действи­тельности синхрония является «не исторической действи­тельностью состояния языка, а проекцией этого состояния на неподвижный экран исследований» (I, 2.3.1). Следова­тельно, «соссюровская антиномия, ошибочно перенесен­ная в плоскость объекта,— это не что иное, как различие между описанием и историей» (там же). Отождествляя да­лее диахронию с речью, а синхронию с языком, Соссюр неправомерно сводит весь язык лишь к состоянию языка (1,3.3.1). Исследователь, разумеется, волен избрать син­хронический или диахронический подход к изучению языка (они в одинаковой мере правомерны), но если он использует синхронический метод описания, он не имеет никаких оснований вводить его в определение понятия языка и таким образом подгонять природу языка под ме­тод исследования (а не ориентировать методы на особенно­сти объекта).

Однако обычно синхронный метод изучения на основе указанного сведения языка к его состоянию, ошибочно переносят в план объекта, в результате чего и возникает кажущаяся неразрешимой антиномия между синхронией и диахронией. На основе изложенных соображений Э. Ко­сериу формулирует свой конечный вывод: «различие между синхронией и диахронией принадлежит не к теории речевой деятельности (или языка), а к теории лингвистики» (1,3.3.2).

Сняв указанным образом соссюровскую антиномию между синхронией и диахронией, Э. Косериу переходит затем к изложению своей точки зрения на природу языка, на проблему языкового изменения и на отношения описания к истории и теории языка. И вот тут-то и становится яс­ным, что в осуществляемом Э. Косериу синтезе преимуще­ственное положение занимают идеи, восходящие к В.Гум­больдту. Отмечая это обстоятельство, необходимо с самого начала оговориться, что в самом этом факте не следует усматривать каких-либо отрицательных моментов. Идеи

В. Гумбольдта отнюдь не изжили себя и заслуживают само­го пристального внимания, но они требуют освобождения от связи с идеалистической философией, а также и пере­формулирования в свете последних данных науки о языке. Это последнее в какой-то мере и стремится сделать Э. Ко­сериу.

Э. Косериу считает, что язык, если только он не перехо­дит в категорию «мертвых», находится в постоянном из­менении. Именно поэтому все, что независимо от диахро­нии, не есть реальное «состояние языка» (которое всегда является «продуктом» предшествующих «состояний» и ко­торое сам Соссюр определял как «продукт исторических факторов»), но является лишь синхроническим описанием. Однако, говоря о языковом изменении, «необходимо разли­чать три следующие проблемы, ...которые часто смешива­ются: а) логическую проблему изменения (почему изменя­ются языки, то есть почему они не являются неизменными);

б) общую проблему изменения, которая...является не «при­чинной» проблемой, а проблемой «условий» (в каких усло­виях обычно происходят изменения в языках); в) истори- чесную проблему определенных изменений» (11,4.2). Общее языкознание в первую очередь должно заняться первой из этих проблем языкового изменения, поскольку вопрос об языковой изменчивости, представляющей собой постоян­ное качество языка, является вопросом о сущности языка. Эту проблему Э. Косериу ставит вне причинности, вне за­висимости от внешних факторов. «Язык относится к явле­ниям не причинного, а целевого характера, к фактам, кото­рые определяются своей функцией... Язык функционирует не потому, что он система, а наоборот, он является систе­мой, чтобы выполнять свою функцию» (II, 1.1). Таким обра­зом, изменчивость есть внутренне присущее языку каче­ство. Язык изменяется потому, что он всегда «незакончен» и беспрерывно творится в процессе речевой деятельности. Следовательно, язык — открытая система. «Язык изменя­ется потому, что на нем говорят, потому что он существует лишь как техника и совокупность закономерностей речи. Речь — это творческая деятельность, свободная и целена­правленная; речь всегда выступает как новое — в той сте­пени, в какой ее определяет индивидуальная, актуальная, заново поставленная цель — выразить нечто. Говорящий создает или структуирует свои высказывания, используя ранее существовавшую технику и материал, которые дают­ся ему его языковыми навыками. Таким образом', язык не навязывается говорящему, а предлагается ему; гово­рящий использует язык для реализации своей свободы выражения» (III, 1.1).

В дальнейшем, в связи с более детальным рассмотре­нием положений, высказанных им первоначально в более или менее общей форме, он дает определения основных ка­тегорий, имеющих непосредственное отношение к изложе­нию. Так, речь он определяет как функционирование язы­ка, а язык — как исторически сложившуюся технику речи. В один ряд с этими понятиями он ставит норму; норма — «это система обязательных реализаций, принятых в данном обществе и данной культурой; норма соответствует не тому, что «можно сказать», а тому, что уже «сказано» и что по традиции «говорится» в рассматриваемом обществе» (II, 3.1.3). От нормы надо отличать систему, определяющую рамки, в которых возможна деятельность языка. «Система охватывает идеальные формы реализации определенного языка, то есть технику и эталоны для соответствующей языковой деятельности; норма же включает модели, исторически уже реализованные с помощью этой техники и по этим шаблонам» (там же).

В дальнейшем изложении Э. Косериу уделяет много внимания тому, каким образом происходят изменения в языке и каков характер этих изменений. По сути эти во­просы являются центральнымц в его работе, и это представ­ляется понятным, учитывая его истолкование языка как явления, находящегося в процессе постоянного изменения и становления. При этом ключевыми положениями, на ос­нове которых разрешаются указанные два вопроса, яв­ляются положения об отсутствии причинности в процессах изменения языка и о языковой свободе, руководящей «вос­созданием» языка. С наибольшей четкостью они формули­руются в пятом разделе работы. Приводя ниже ряд необ­ходимых для понимания этих положений цитат, следует учитывать, что язык у Э. Косериу трактуется как явление культуры, а языковая свобода в значительной мере выра­жается в сознательном управлении процессами языкового изменения. «В явлениях природы,— пишет он,— несом­ненно следует искать внешнюю необходимость, или причин­ность; в явлениях культуры, напротив, следует искать внутреннюю необходимость, или целенаправленность. Следовательно, при действительно позитивной (а не «по­зитивистской») концепции речевой деятельности необходи­мо помнить и постоянно иметь в виду, что язык принадле­жит к сфере свободы и целенаправленности и что поэтому языковые факты не могут интерпретироваться и объяснять­ся в причинных терминах»(IV,3.1.1).Однако,так как внеш­няя зависимость языковых изменений настолько очевидна, что ее невозможно совсем отрицать, Э. Косериу стремится придать ей иные терминологические формы: «Разумеется, языковые изменения мотивированы; однако эта мотиви­ровка принадлежит не к плоскости необходимости — «объ­ективной» или «естественной» причинности, а к плоскости целенаправленности, «субъективной» или «свободной» при­чинности. Речь — это свободная и целенаправленная дея­тельность, и как таковая она не имеет внешних или естест­венных причин. Следовательно, таких причин не может иметь и изменение, представляющее собой формирование языка посредством речи... Никакой внешний фактор не может воздействовать «на язык», минуя свободу и интел­лектуальную деятельность говорящих... Когда в отноше­ние между «состояниями» А и В вмешивается свобода, мы не можем установить между этими состояниями причин­ной связи в смысле естественных наук. Состояние А не есть определяющая «причина» состояния В: А — это об­стоятельство, условие, которым располагает свобода или с которым она сталкивается, а В—это не «результат», опре­деленный состоянием А, а новое условие, созданное самой свободой, в частности — перестройка состояния А. Итак, в языке нет ни действенных «причин» изменения (поскольку единственной действенной причиной является свобода говорящих), ни его «оснований» (поскольку эти осно­вания всегда зависят от целенаправленности). Языку присущи лишь обстоятельства, «инструментальные» (тех­нические) условия, в пределах которых действует язы­ковая свобода говорящих, которые она использует йодно- временно изменяет в соответствии с потребностями выра­жения» (VI, 3.2.1).

Но как же все-таки в действительности происходит изменение в языке? Для объяснения изменения и его «свободного» характера Э. Косериу приводит теорию, хо­рошо известную по трудам Кроче, Фосслера и неолин­гвистов (хотя и формулированную у них несколько иным образом). Следует, говорит Э. Косериу, различать инно­вацию и принятие. Возникновение инновации может обус­ловливаться самыми различными причинами: физиолого­психическими, структурными заимствованиями, функцио­нальной экономией и пр. Инновация, бесспорно, причин­ное явление. Другое дело — принятие; оно представляет собой сознательный, свободный и потому лишенный при­чинных связей отбор и узаконение некоторых инноваций. «Слушающий принимает то, чего он не знает, что удовлетво­ряет его эстетически, подходит ему социально или являет­ся для него функционально полезным. Следовательно, «при­нятие» — это акт, определяемый культурой, вкусом и прак­тическим разумом» (III, 4.3.3). И вот тогда, когда иннова­ция, относящаяся к фактам речи, будет принята, произой­дет изменение, которое уже явится фактом языка.

В чем же здесь заключается синтез традиционалистских направлений с новейшими структурными? В том, что для объяснения возникновения инновации в одинаковой мере правомерно прибегать как к культурно-историческим, так и к функционально-структурным факторам (не отдавая пред­почтения ни тем, ни другим). Но между инновациями как фактами речи и изменениями как фактами языка лежит свобода говорящих, которая одна санкционирует измене­ние (через посредство принятия) и которая независима от всяких функциональных (вроде принципа экономии А. Мартине) и исторических обязательств.

Такова в общих чертах система взглядов Э. Косериу. Быть может, на первый взгляд краткое изложение работы покажется излишним, поскольку ниже она дается в пол­ном объеме. Однако оно необходимо. Во-первых, нельзя подвергать критическому изложению отдельные ее поло­жения вне контекста всей системы, так как в этом случае будут нарушены весьма существенные логические связи и, по сути говоря, искажены мысли автора. И, во-вторых, уже простой и непредубежденный пересказ, освобожден­ный от множества деталей, ясно показывает внутреннюю противоречивость «синтетической» системы Э. Косериу.

III.

Разумеется, нет никакой возможности разобрать под­робно в вводной статье всю совокупность утверждений

Э. Косериу, вызывающих возражения или сомнение. По необходимости остановимся на некоторых и, по-видимому, наиболее существенных из них. Во всяком случае, позво­лим себе остановиться на тех, которые имеют непосредст­венное отношение к обозначенной в названии работы проб­леме.

С самого начала следует сказать, что общую направ­ленность работы на примирение враждующих друг с другом станов следует всячески приветствовать. Наука о языке не выиграет, если традиционалисты и структура­листы будут продолжать отрицать и полностью игнори­ровать друг друга. Это не оправдано ни здравым смыслом, ни законами развития науки, ни логикой истории — ничто новое не возникает в пустоте и независимо от прошлых этапов своего развития не существует. К этому следует до­бавить, что отнюдь не ко всему традиционалистскому языкознанию применим эпитет «прошлое», и даже у таких «древних» и завзятых идеалистов, как В. Гумбольдт, есть чему поучиться лингвистам, исповедующим самые передо­вые, самые структуральные, самые «объективные» сим­волы лингвистической веры. Недаром о загаданные им загадки и ныне разбивают свои лбы многие языковеды и философы во всех странах.

Жизненность и ценность «традиционалистских» идей стремится доказать и Э. Косериу. К сожалению, его попыт­ку нельзя признать во всем удачной. Сильная сторона его работы — в многочисленных замечаниях по поводу част­ных проблем, которыми насыщено довольно свободное изложение, нередко далеко уходящее от основной темы работы. Советский читатель сам легко их найдет и оце­нит. Останавливаться на них тем менее оснований, что не они составляют основной предмет разбираемой работы. К тому же большинство из них более подробно изложены в других работах Э. Косериу.

Что же касается его концепции в целом, то по ее пово­ду напрашивается ряд возражений. Обратимся к их рас­смотрению. Естественно, что при этом речь будет идти лишь о лингвистических аспектах его работы, поскольку фило­софские его заблуждения предельно ясны и буквально лежат на поверхности — Косериу сам называет источники, из которых он черпал свое методологическое вдохновение.

В работе, бесспорно, чрезвычайно метко подмечены методические просчеты, допущенные Соссюром в его зна­менитой антиномии между синхронией и диахронией. Нель­зя не согласиться с убедительностью доводов Э. Косериу, утверждающих, что это разграничение отнюдь не коренится в свойствах объекта, а относится к теории лингвистики и к методам изучения объекта. Точно так же следует признать правильным исходное положение всех его рассуждений, в соответствии с которым язык находится в беспрерывном изменении, почему он не может быть сведен к синхрониче­скому состоянию, а адекватная теория языка — к простой методике синхронического описания.

При всей остроумности критических замечаний Э. Ко­сериу следует, однако, заметить, что он недостаточно учитывает зависимости, существующие между отдельными положениями лингвистической системы Соссюра. Как уже многократно отмечалось, разделение между синхронией и диахронией есть прямое производное от коренного разгра­ничения между языком и речью. Логически было бы более оправдано распутывать завязанный Соссюром клубок противоречий с самого начала. У Косериу же получилась инверсия в истолковании теоретических значимостей от­дельных положений концепции Соссюра. Конечно, в такой работе Э. Косериу никак не мог обойти проблемы отноше­ний языка и речи и их природы, но она у него неоправданно

заняла подчиненное положение и даже оказалась где-то на периферии совокупности рассматриваемых вопросов.

Во всем этом не было бы особого греха, если бы не одно обстоятельство. Композиционно работа Э. Косериу пред­ставляет рамочную конструкцию — об антиномии между диахронией и синхронией говорится в первой и последней главах, которые с двух сторон замыкают всю работу. При этом все, что говорится по поводу этой антиномии, носит критический, негативный характер. Предполагалось, ви­димо, что положительные разделы, противопоставленные концепции Соссюра, займут всю основную часть работы, расположенную между этими крайними главами. К сожа­лению, эта срединная часть оказалась в значительной сте­пени логически изолированной. В результате все теорети­ческие акценты сместились.

После выхода в свет «Курса общей лингвистики» по вопросу об отношениях языка и речи было написано беско­нечное количество работ. Нельзя сказать, что при этом была достигнута абсолютная ясность. Однако большинство лингвистов согласятся с тем достаточно общим положени­ем, что язык и речь отнюдь не однородные явления. Э.Ко- сериу предпочел отмыслиться от современного решения вопроса о языке и речи и свое понимание существующих между ними отношений взял у В. Гумбольдта, решитель­но сблизив его с отношениями между ergon и energeia.

В его изложениях язык и речь выступают как однород­ные явления. Фактически множественное число здесь даже не уместно — это не однородные явления, а единое явление, к изучению которого можно подходить с двух разных сто­рон. Когда изучаются процессы его функционирования, оно называется речью, а когда исследуются процессы его изменения, оно называется языком. И все прочие качест­ва языка и речи — системность, норма, различие между инновацией и изменением и т. д.—рассматриваются и опре­деляются с точки зрения того, в каком аспекте осуществ­ляется изучение — в аспекте функционирования или эво­люции. Иными словами, мы сталкиваемся здесь с опреде­лением объектов через подходы, способы, методы их изу­чения. В данном случае Э.Косериу не избежал той же самой логической ловушки, в которую попал Соссюр со своей антиномией между диахронией и синхронией.

Поскольку язык и речь различаются лишь разницей подходов, оказывается неоправданным расположение от­дельных явлений по двум и при том качественно разно­родным планам. Это, в частности, относится к различию между инновацией и принятием, занимающему настолько важное место в концепции Э. Косериу, что он вновь и вновь возвращается к нему на протяжении всей работы.

Весьма благожелательно излагая идеи Э. Косериу, английский ученый Н. Спенс справедливо отмечает неяс­ность и непоследовательность, с какой инновации отгра­ничиваются у него от принятий и, следовательно, изме­нений®.

Когда инновация перерастает в изменение? Где между ними граница? Сколько людей должны «принять» инно­вацию, чтобы она превратилась в изменение? Если опре­делять инновацию как индивидуальное явление (проявляю­щееся первично в индивидуальном речевом акте), а изме­нение — как межиндивидуальное, то и это не спасет по­ложения. Ведь всякий индивидуальный факт, поскольку он адресован другому индивиду, является уже межинди- видуальным. Следовательно, мы имеем дело здесь не с ка­чественным, а количественным различием, да к тому же не имеющим никаких осязательных критериев.

Кроме того, если внимательно присмотреться к тому, как сам Э. Косериу объясняет процесс перерастания инно­вации в изменение, мы легко увидим, что в действитель­ности здесь не два явления (или стадии процесса), а три: I) собственно инновация (непреднамеренная или случайная); 2) осознание создателем или другими, что эта инновация удовлетворяет тем или иным экспрессивным или функцио­нальным потребностям — ведь Э. Косериу считает, что изменение языка есть сознательный процесс, и 3) генера­лизация этой осознанной и признанной инновации до та­кого объема, чтобы можно было говорить уже о совершив­шемся изменении. «Иными словами,— пишет Н. Спенс,— „изменение", собственно, не относится к распространению „инновации", но к промежуточной стадии „осознания", которая, если только она имеет какие-либо соответствия в реальности, оказывается в основном индивидуальным явлением. Короче говоря, здесь, видимо, имеет место пута­ница между „изменением", рассматриваемым как „экспрес­сивное" и „социальное" явления»’.

⁶ N. С. W. Spence, Towards a new synthesis in linguistics, «Archivum Linguisticum», 1960, vol. 12, fasc. 2, стр, 28—29.

⁷ Там же, стр. 31.

Напомним теперь, что сам Э. Косериу между инноваци- - ей и принятием помещает еще языковую свободу, которая может управляться только вкусом, культурой или практи­ческим разумом. Это еще больше запутывает рисуемую Э. Косериу картину. Собственно, остается неясным, чем эти явно фосслерианские категории лучше мистического духа народа В. Гумбольдта? Бесспорно, что в такого рода твор­ческом хаосе языковой свободы легко могут потеряться все закономерности функционирования и эволюции языка.

И действительно, так это и происходит. После ряда тем­пераментных реплик по поводу того, что языковые законы не должны быть пророческими, реплик, адресованных не­известно кому, поскольку никто таких требований язы­ковым законам не предъявлял, Э. Косериу довольно под­робно оговаривает особый характер этих законов. Идея об особом характере лингвистических законов не нова и существует столько же времени, сколько само понятие лингвистического закона. Но у Э. Косериу она приобретает любопытный аспект, обусловленный ролью языковой сво­боды в процессах языкового изменения — речь идет о том, как можно примирить эту свободу с обязатель­ностью, составляющею существо всякого закона? В данной теоретической ситуации более логично было бы отказаться от понятия закона применительно к языковым процессам. И Э. Косериу в конечном счете — под «давлением системы» своих взглядов — приходит к этому выводу, с которым'едва ли согласится кто-либо из современных лингвистов.

Разумеется, и сам Э. Косериу понимает, что такой вы­вод не очень-то согласуется со всем тем, что мы ныне знаем о языковых процессах, и, как указывалось, идет по линии оговорок, настаивая на особом характере лингвистических законов. Эти законы якобы касаются лишь вопроса о том, как происходит изменение, но не того, почему оно проис­ходит; они являются законами не обязательности, а воз­можности, и все они зависят от одного действительно обя­зательного закона — от «закона свободы речевой деятель­ности». Все эти оговорки такого рода, что сводят на нет понятия закона. Поэтому нет ничего удивительного в том, что после декларативного заявления, что в языке «законы существуют и следует продолжать искать их» (VI, 5.4.1), Э. Косериу в заключении своего разбора утверждает, что лингвистика не может стать наукой о законах, «поскольку этому препятствует природа ее объекта. Лингвистика

должна отказаться от попыток устанавливать причинные законы в плане свободы. Из-за этого она не лишится „точ­ности", а, наоборот, станет по-настоящему точной наукой о человеке» (VI, 5.4.4).

Здесь мы подходим к проблеме, которая фактически является центральной для всей работы и которая имеет несравненно больше прав стоять в заголовке, чем нынеш­нее ее название — к проблеме причинности языковых из­менений. Косвенно о ней уже приходилось говорить, по­скольку она пронизывает собой все затронутые в работе Э. Косериу проблемы. Теперь представляется необходимым заняться ею непосредственно.

Весь теоретический пафос работы направлен на дока­зательство того, что причинность не может быть примени­ма к исследованию языковых процессов, где обнаружить ее якобы не удается. К раскрытию этого тезиса автор подходит с разных сторон. Сначала он рассматривает его в связи с природой языка, не существующего вне изменений. Что же тогда заставляет язык постоянно изменяться, или, точнее, что обусловливает эту основную черту природы изучаемого в лингвистике объекта?

Ответ на этот вопрос Э. Косериу стремится полностью изолировать от других аспектов его рассмотрения — усло­вий, в каких обычно происходит языковое изменение, и «исторической проблемы определенных изменений». Судя по всему, последние два аспекта могут иметь причинные изменения. Но ведь их никак нельзя отрывать от вопроса об изменчивости языка как основной черты его сущности. Для того чтобы доказать тезис об изменчивой природе языка, надо располагать доказательствами, то есть некой совокупностью фактов изменения. А эти факты всегда бу­дут располагаться в плоскости указанных двух других аспектов проблемы языковых изменений. В сущности, они представляют собой не что иное, как конкретное выражение общего положения об изменчивом характере языка. Раздельное их рассмотрение равносильно утверждению, что закон притяжения и падение яблока с дерева на землю— это два никак не связанные явления. Такого положения никто не примет; неприемлемо поэтому и «абстрактно-фи­лософское» рассмотрение изменчивости языка, предлагае­мое Э. Косериу.

Не спасает теорию Э. Косериу и проводимое им разгра­ничение между причинностью явлений природы и внут­ренней целенаправленностью явлений культуры (куда включается язык), а также стремление поставить развитие языка в зависимость от свободы и «сознательности» речевой деятельности человека. На кантианские предпосылки этих разграничений и зависимостей указывает и сам Э. Косериу. Как известно, принцип каузальности Кант считал применимым только в сфере опыта. Стремление Э. Косериу отрешить язык, находящийся в процессе беспрерывного изменения, от каузальности (причинности) есть попытка поставить язык вне опыта. Это ясно вытека­ет из следующего его пояснения: «Когда мы говорим, что языковое изменение „не имеет причин", то понимаем под этим следующее: языковое изменение не имеет причин в смысле естественных наук, то есть вне материальной сто­роны оно не имеет „объективных", естественных при­чин, внешних по отношению к свободе говорящих». Или несколько ниже: «Языковые факты существуют потому, что говорящие создают их для чего-то; они не являются ни „продуктами" физической необходимости, внешней по отношению к самим говорящим, ни „неизбежными и необ­ходимыми следствиями", обусловленными предшествую­щим состоянием языка. Единственное собственно „причин­ное" объяснение нового языкового факта состоит в том, что он был создан говорящими для определенной цели» (VI, 3.2.4). Что бы Э. Косериу ни говорил о значении систе­мы, языка, нормы и их «опытном» характере, из приведенных предпосылок возможен лишь один логический вывод: ста­новление каждого нового языкового факта осуществляет­ся вне материальной, объективной, «естественной» сферы; языковой факт творится из пустоты «интенционной» сво­бодой говорящего. Э. Косериу обвиняет структурную линг­вистику в том, что она «впадает в каузализм и детерминизм системы и пытается построить историю языков „без гово­рящих"» (VI, 4.2.6.). Сам он впадает в обратную крайность и представляет историю языка как историю говорящих, освобожденных в своей речевой деятельности от всяких каузальных зависимостей. Основной теоретический про­счет его работы как раз и заключается в том, что он повсе­местно деятельность языка смешивает с деятельностью че­ловека — носителя языка. Язык, разумеется, производное от человека, но вместе с тем он и особое, объективно суще­ствующее явление, обладающее своими качественными осо­бенностями, проявляющимися как в его функционирова­нии, так и в его эволюции. Мы в этой связи говорим ныне о законах структуры языка и о структурной обусловленно­сти возникновения всех новых фактов языка. Это положе­ние В. Гумбольдт выражал несколько по-иному и указывал на то, что наряду с уже оформившимися элементами язык состоит из способов, указывающих ему пути и формы развития⁸. Достойно сожаления, что в своей синтези­рующей работе Э. Косериу не учел этого замечания и взял у В. Гумбольдта отнюдь не лучшее, что у него имеется.

Так как языковые изменения нуждаются все же в более убедительных объяснениях, чем ссылка на языковую сво­боду, Э. Косериу заменяет каузальность функциональ­ностью. Он бесконечно варьирует мысль, что изменяемость как черта сущности языка обусловливается его функцио­нальной направленностью, а функцию нельзя толковать как причину. Здесь мы опять сталкиваемся с подменой од­них явлений другими. Конечно, функция сама по себе, ес­ли ее понимать как назначение языка, не может изменить языка. Это одна сторона вопроса, которая ставит своей целью выяснить, ради чего существует язык. Но есть и другая сторона, которая возникает, когда мы начинаем рассматривать деятельность языка, обусловленную его функцией. И вот тут-то мы никак не можем обойти причин­ных связей в силу следующих двух обстоятельств. Во-пер­вых, потому, что функционирование языка есть не бессмысленный и бесцельный процесс, а деятельность, на­правленная на выполнение определенных задач, бесконеч­но варьирующихся. Структура языка при этом не может оставаться неизменной, поскольку она должна поспевать за меняющимися потребностями общения и выражения (Э. Косериу в этой связи говорит об экспрессивной комму­никативной целенаправленности языка). Уже здесь нали­чествует прямая причинность. Во-вторых, возникновение новых языковых явлений для удовлетворения потребностей общения отнюдь не «свободный» процесс, он всегда осуще­ствляется в определенных условиях, подчиненных строгим структурным законам. В этой области нет произвола и все причинно обусловлено. Таким образом, целенаправлен-

* В. Г умбольдт, О различии строения человеческих языков и его влиянии на духовное развитие человеческого рода. См. книгу В. А. Звегинцева «История языкознания XIX и XX веков», ч. 1, Учпедгиз, 1960, стр. 82.

ность в функционировании создает причинность в эво­люции.

В свете сказанного проблема отношений между син­хронией и диахронией принимает форму проблемы пере­растания явлений, относящихся к функционированию языка, в явления эволюции языка. Только ввиду того, что возникшие в процессе функционирования факты измене­ния языка целенаправлены в указанном выше смысле, предпочтительней говорить не просто об языковых изме­нениях и даже не об эволюции языка, а о развитии языка.

IV

В работе Э. Косериу немало теоретических просчетов и внутренних противоречий. В своих «синтетических» построе­ниях он отдает явное предпочтение идеям, заимствованным у идеалистического направления в языкознании. И все же его исследование в целом можно определить как стимули­рующее мысль. Оно содержит немало интересных частных соображений. Оно увлекает своей темпераментностью и широтой, с какой ставятся проблемы. В нем ощущается горячее стремление к достижению подлинного единства науки о языке.

Все эти качества исследования Э. Косериу позволяют надеяться, что оно с интересом будет встречено советскими языковедами.

В заключение следует указать на одно техническое обстоятельство, касающееся перевода. Ввиду того что

Э. Косериу часто цитирует не оригинальные работы, а испанские их переводы, все приводимые им цитаты (на­пример, из „Курса" Ф. Соссюра) переведены в настоя­щем сборнике с испанского перевода и не соотносятся с существующими русскими переводами.

В. А. Звегинцев

«...потому что сокровища разума не откуда- либо еще, а именно из самого разума нашего мы черпаем».

(Д ж. Бруно, О бесконечном)