Р. Якобсон ТИПОЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ И ИХ ВКЛАД В СРАВНИТЕЛЬНО-ИСТОРИЧЕСКОЕ ЯЗЫКОЗНАНИЕ[60]

Высказывание Альфа Соммерфельта, с которого я начал свою монографию о всеобщих звуковых законах, до сих пор не утратило своей силы: «Между фонетиче­скими системами (или — более широко — между систе­мами языковыми.

1. Говорящие сравнивают языки. Как указывают ан­тропологи, одна из наиболее примечательных особенностей общения между людьми заключается в том, что ни один народ' не может быть столь примитивным, чтобы не быть в состоянии сказать: «У тех людей другой язык... Я гово­рю на нем или я не говорю на нем; я слышу его или я не слышу его». Как добавляет Маргарет Мид, люди считают язык «таким аспектом поведения других людей, которому можно научиться». Переключение с одного языкового ко­да на другой, возможно, и практикуется в действительности именно потому, что языки изоморфны: в основе их струк­туры лежат одни и те же общие принципы.

Разговоры в речевом коллективе о чужих языках, как и всякую речь о речи, логики относят к «метаязыку». Как я старался показать в обращении к Лингвистическому об­ществу Америки в 1956 году, метаязык, как и реальный язык-объект, является частью нашего словесного поведе­ния и представляет собой, следовательно, лингвисти­ческую проблему.

Сепир, обладавший редким даром проникновения в про­стые, ускользающие от внимания явления, писал о нас

как говорящих: «Мы можем... сказать, что все языки отличаются друг от друга, но что некоторые языки различаются гораздо больше, чем другие. Это равносильно утверждению, что языки можно классифицировать по мор­фологическим [можно добавить фонологическим и син­таксическим.— Р. Д. ] типам». Мы, лингвисты, «нашли бы слишком легкий выход, если бы освободили себя от труд­ностей творческого конструктивного мышления и приняли ту точку зрения, что каждый язык характеризуется един­ственной в своем роде историей и, следовательно, единст­венной в своем роде структурой».

2. Отставание и прогресс в типологических исследо­ваниях. Неудача попытки Фридриха Шлегеля создать типологическую классификацию языков, как и ошибоч­ность его взгляда на родословное древо индоевропейских языков, отнюдь не снимает данной проблемы, но, напро­тив, требует ее адекватного решения. Непродуманные и скороспелые рассуждения по поводу языкового родства скоро уступили место первым исследованиям и достиже­ниям сравнительно-исторического метода, тогда как вопросы типологии на долгое время сохранили умозри­тельный, донаучный характер. В то время как генеало­гическая классификация языков добилась поразительных успехов, для типологической их классификации время еще не наступило. Первенствующая роль генетических проб­лем в науке прошлого столетия оставила своеобразный след и в типологических сочинениях того века: морфоло­гические типы понимались как стадии эволюционного развития языков. Доктрина Марра (учение о стадиаль­ности) была, вероятно, последним пережитком этой тен­денции. Но даже в квазигенетическом виде типология вызывала недоверие младограмматиков, поскольку любые типологические исследования подразумевают дескрип­тивные приемы анализа, а дескриптивный подход был заклеймен как ненаучный догматическими «Принципами истории языка» Г. Пауля.

Совершенно естественно,что Сепир — один из первых зачинателей дескриптивной лингвистики —выступил в защиту изучения типов языковых структур. Однако раз­работка методов всестороннего описания отдельных язы­ков поглотила силы большинства ученых, работавших в этой новой области; любая попытка сравнения языков воспринималась как искажение внутренних принципов одноязычных исследований. Понадобилось время, чтобы лингвисты поняли, что описание систем языков без их таксономии, так же как таксономия без описания отдель­ных систем,— это вопиющее и явное противоречие: оба они предполагают друг друга.

Если в период между войнами всякий намек на типо­логию вызывал скептические предостережения —«jus- qu’oii la typologie peut egarer un bon linguiste» («типология может сбить с толку хорошего лингвиста»),— то в настоя­щее время нужда в систематических изысканиях в области типологии ощущается, как никогда.

Генетический метод имеет дело с родством, ареаль­ный — со сродством языков, а типологический — с изо­морфизмом. В отличие от родства и сродства, изоморфизм не связан обязательно ни с фактором времени, ни с факто­ром пространства. Изоморфизм может объединять различ­ные состояния одного и того же языка или два состояния (как одновременных, так и отдаленных во времени) двух различных языков, причем как языков, расположенных по соседству, так и находящихся на далеком расстоянии, как родственных, так и имеющих разное происхождение.

3. Не перечень элементов, но система является основой для типологии. Риторический вопрос Мензерата (одного из талантливых первооткрывателей в области типологии), представляет ли собой тот или иной уровень языка «про­стую совокупность множества элементов или они связаны какой-то структурой», получил в современном языкозна­нии вполне определенный ответ. Мы говорим о морфоло­гической и фонологической системах языка, о законах структуры языка, о взаимозависимости его частей, а также частей языка и языка в целом. Чтобы понять систему языка, недостаточно простого перечисления ее компонентов.

Подобно тому как синтагматический аспект языка являет собой сложную иерархию непосредственных и опосредство­ванных составляющих, точно так же и аранжировка эле­ментов в парадигматическом аспекте характеризуется сложной многоступенчатой стратификацией. Типологиче­ское сравнение различных языковых систем должно учи­тывать эту иерархию.

Фонологическая типология —ив этом Гринберг прав — не может строиться на «основе весьма туманной терминоло­гии традиционной фонетики». Для создания типологии фо­нематических систем логически необходимо было подверг­нуть их последовательному анализу: «Наличие некоторых отношений между самими признаками или классами этих признаков используется в качестве критериев» (с). Типо­логическую классификацию грамматических или фоноло­гических систем можно построить, лишь заново логически описав эти системы максимально экономным образом, путем тщательного устранения избыточных явлений. Линг­вистическая типология языков, основанная на произ­вольно выбранных признаках, не может дать удовлетво­рительных результатов, как не может их дать, например, такая классификация представителей животного царства, в которой вместо плодотворного деления живых существ на позвоночных и беспозвоночных, млекопитающих и птиц и т. п. был бы использован в качестве критерия, предположим, цвет кожи и на этом основании были бы сгруппированы вместе, скажем, люди с белой кожей и свиньи светлой окраски.

Принцип непосредственно составляющих не менее продуктивен при анализе парадигматического аспекта языка, чем при грамматическом разборе предложений. Типология, построенная на этом принципе, обнаруживает за разнообразием фонологических и грамматических си­стем ряд объединяющих их элементов и существенно огра­ничивает многообразие языков, кажущееся на первый взгляд бесконечным.

4. Универсалии и неполные универсалии. Типология вскрывает законы предугадываемое™ явлений (implica­tion), которые лежат в основе фонологической и, по-види- мому, морфологической структуры языков: наличие А подразумевает наличие (или, наоборот, отсутствие) Б. Подобным образом мы прослеживаем в языках мира едино­образные или почти-единообразные черты, как принято было говорить в антропологии.

Без сомнения, более точное и исчерпывающее описание языков мира пополнит и уточнит кодекс всеобщих законов и внесет в него необходимые поправки. Однако было бы неразумно откладывать работу по установлению этих за­конов до того времени, когда наше знание фактов надле­жащим образом расширится. Нужно уже сейчас поднять вопрос о языковых, в частности фонематических, универ­салиях. Даже если в каком-либо отдаленном, недавно зарегистрированном языке мы обнаружим своеобразную особенность, подвергающую сомнению один из таких законов, это отнюдь не обесценит обобщения, выведен­ного на основании фактов внушительного количества ра­нее изученных языков. Наблюдаемое единообразие оказывается неполным — таково правило высокой ста­тистической вероятности. До открытия утконоса (duck­billed platypus) в Тасмании и Южной Австралии зоо­логи в своих общих определениях млекопитающих не предвидели возможности существования млекопитающих, откладывающих яйца; тем не менее эти устаревшие опреде­ления сохраняют силу для подавляющего большинства млекопитающих на земле и остаются важными статистиче­скими законами.

Вместе с тем уже в настоящее время богатый опыт, накопленный наукой о языках, позволяет нам установить некоторые константы, которые едва ли когда-либо будут низведены до «пол у констант».

(например, HI—/ts/), но не было бы фрикативных (напри­мер, /s/). Нет языков, где встречались бы лабиализован­ные гласные переднего ряда, но отсутствовали бы лабиа­лизованные гласные заднего ряда.

Кроме того, частичные исключения из некоторых непол­ных универсалий требуют просто более гибкой формулиров­ки соответствующих общих законов. Так, в 1922 году мною было замечено, что свободное динамическое ударение и независимое противопоставление долгих и кратких глас­ных в пределах одной фонематической системы несовме­стимы. Этот закон, который удовлетворительно объясняет просодическую эволюцию славянских языков и ряда дру­гих индоевропейских групп, применим для подавляющего большинства языков. Единичные случаи якобы свобод­ного ударения и свободного количества оказались иллю­зорными: так, говорили, что в языке вичита (Оклахома) существует и фонематическое ударение, и количество; однако, согласно новому исследованию Поля Гарвина, вичита является в действительности тоновым языком с противопоставлением, дотоле ускользавшим от внимания, восходящего и нисходящего ударения. Тем не менее, этот общий закон нужно сформулировать более осторожно. Если в каком-либо языке фонематическое ударение со­существует с фонематическим количеством, один из этих двух элементов подчинен другому и допускаются три, крайне редко — четыре, различных единицы: либо дол­гие и краткие гласные различаются только в ударных сло­гах, либо только одна из двух количественных катего­рий — долгота или краткость — может нести свободное смыслоразличительное ударение. И маркированной кате­горией в таких языках является, по-видимому, не долгий гласный, противопоставленный краткому, а редуциро­ванный гласный в противопоставление нередуцирован­ному. В целом же вместе с Граммоном я полагаю, что закон, нуждающийся в поправках, все же лучше, чем от­сутствие всякого закона вообще.

5. Морфологический детерминизм. Поскольку «инва­риантные точки отношений для описания и сравнения» являются (и в этом нельзя не согласиться с Клукхоном) центральным вопросом типологии, я возьму на себя сме­лость проиллюстрировать эти сравнительно новые в лин­гвистике проблемы яркой аналогией из области другой науки.

Развитие науки о языке, и в частности переход от пер­воначальной генетической точки зрения к преимущест­венно описательной, поразительно соответствует про­исходящим сейчас сдвигам в других науках, в частности различию между классической и квантовой механикой. Для изучения типологии языков этот параллелизм пред­ставляется мне в высшей степени стимулирующим. Я ци­тирую доклад о квантовой механике и детерминизме, про­читанный выдающимся специалистом JI. Тисса в Амери­канской Академии искусств и наук: квантовая механика [и, добавим мы, современная структуральная лингвисти­ка.— Р. Д.] морфологически детерминистична, тогда как временные процессы, переходы между стационарными со­стояниями регулируются статистическими законами ве­роятности. Как структуральная лингвистика, так и кван­товая механика выигрывают в морфологическом детерми­низме то, что теряют в детерминизме временном. «Состоя­ния характеризуются целыми числами, а не непрерывными переменными», тогда как, «согласно законам классической механики, эти системы надо было бы характеризовать не­прерывными параметрами», «поскольку два эмпирически данных реальных числа никогда не могут быть в строгом смысле полностью идентичными; неудивительно, что фи­зик — последователь классической механики возражал против мысли об абсолютном тождестве каких-либо опре­деленных предметов».

Установление структурных законов языка — наиболее близкая и ясная цель типологической классификации и всей описательной лингвистики на новой стадии ее развития — такой итог я пытался подвести в лингвисти­ческом некрологе, посвященном памяти Боаса. И хотя можно только приветствовать проницательные замечания Гринберга и Крёбера о статистическом характере «диахро­нических типологических классификаций» с их индексами направления, стационарная типология должна опериро­вать целыми числами, а не непрерывными переменными.

Мы стремились избежать распространенного термина «синхроническая типология». Если для современного физика «одним из самых важных явлений в природе пред­ставляется своеобразное взаимодействие почти непрерыв­ной тождественности и случайного и беспорядочного изме­нения во времени», то подобным же образом и в языке «статика» и «синхрония» не совпадают. Всякое изменение первоначально относится к языковой синхронии: и старая, и новая разновидности сосуществуют в одно и то же время в одном и том же речевом коллективе как более архаичная и более модная соответственно, причем одна из них принадлежит к более развернутому, а другая — к более эллиптическому стилю, к двум взаимозаменимым субкодам одного и того же кода. Каждый субкод сам по себе является для данного момента стационарной систе­мой, управляемой строгими законами структуры, в то вре­мя как взаимодействие этих частичных систем демонстри­рует гибкие динамические законы перехода от одной такой системы к другой.

6. Типологическая классификация и реконструкция. Естественным выводом из приведенных выше рассужде­ний является ответ на наш основной вопрос: что могут дать типологические исследования сравнительно-истори­ческому языкознанию? По мнению Гринберга, знание типологии языков увеличивает «нашу способность предви­дения, поскольку, исходя из данной синхронической системы, некоторые явления будут в высшей степени вероятными, другие — менее вероятными, а третьи прак­тически исключаются» (с). Шлегель, провозвестник срав­нительного языкознания и типологической классификации, характеризовал историка как пророка, предсказывающего прошлое. Наша «способность предсказывать» при рекон­струкции получает поддержку от типологических исследо­ваний.

Противоречие между реконструированным состоянием какого-либо языка и общими законами, которые устанав­ливает типология, делает реконструкцию сомнительной. В Лингвистическом кружке Нью-Йорка в 1949 году я об­ратил внимание Дж. Бонфанте и других индоевропеистов на ряд таких спорных случаев. Представление о про­тоиндоевропейском языке как языке, обладавшем лишь одним гласным, не находит подтверждения в засвидетель­ствованных языках земного шара. Насколько мне извест­но, нет ни одного языка, где бы к паре /t/—/d/ добавлялся звонкий придыхательный /d^h /, но отсутствовало бы его глухое соответствие /t^h /, в то время как /t/, /d/ и /t^h / часто встречаются без сравнительно редкого /d^h /, и такая стра­тификация легко объяснима (ср. Jakobson-Halle); следо­вательно, теории, оперирующие тремя фонемами Д/— —/d/—/d^h I в протоиндоевропейском языке, должны пере­смотреть вопрос о их фонематической сущности. Предпо­лагаемое сосуществование фонемы «придыхательный взрыв- ный» и группы из двух фонем — «взрывный»+ /h/ или другой «ларингальный согласный» также оказывается весьма сомнительным в свете фонологической типологии. С другой стороны, мнения, предшествовавшие ларин- гальной теории или враждебные ей, не признающие ни­какого /й/ в индоевропейском праязыке, противоречат данным типологии: как правило, языки, различающие пары звонких — глухих, придыхательных — непридыха­тельных фонем, имеют также и фонему /й/. В этой связи знаменательно, что в тех группах индоевропейских язы­ков, которые утратили архаическое /й/, не приобретя нового, аспираты смешались с соответствующими неприды­хательными взрывными: ср., например, утрату различия между придыхательными и непридыхательными в славян­ских, балтийских, кельтских и тохарских языках с неоди­наковой судьбой этих двух рядов в греческом, армянском, индийских и германских языках. Во всех этих язы­ках некоторые из ртовых фонем рано перешли в /й/. Аналогичную помощь можно ожидать от типологического изучения грамматических процессов и понятий.

Избежать таких расхождений, конечно, можно, приме­няя соссюровский подход к реконструкции фонем индо­европейского праязыка: «Вполне возможно, не уточняя звуковой природы фонемы, внести ее в общий перечень фонем и представить под номером в таблице индоевропей­ских фонем». В настоящее время, однако, мы столь же далеки от наивного эмпиризма, который мечтал о фоно­графическом фиксировании индоевропейских звуков, сколь и от его противоположности — агностического отказа от изучения системы индоевропейских фонем и робкого сведения этой системы к простому каталогу цифр. Укло­няясь от структурного анализа двух последовательных состояний языка, нельзя объяснить переход от более ран­него состояния к более позднему, и права исторической фонологии нежелательным образом урезываются. Реали­стическим подходом к технике реконструкции является ретроспективное движение от одного состояния языка к другому и структурное исследование каждого из этих состояний с точки зрения данных типологии языков.

Изменения в системе языка нельзя понять вне связи с той системой, в которой они происходят. Этот тезис, обсужденный и одобренный 1-м Международным конгрес­сом лингвистов почти 30 лет назад (см. «Actes...»), получил сейчас широкое признание (ср. недавнюю внушительную дискуссию об отношении между синхронической и диахро­нической лингвистикой в Академии наук СССР — «Те­зисы...»). Структурные законы системы языка ограничи­вают возможность разных путей перехода от одного со­стояния к другому. Эти переходы представляют собой, мы повторяем, часть языкового кода в целом, динами­ческий компонент всей совокупной системы языка. Можно исчислить вероятность перехода, но едва ли возможно найти универсальные закономерности явлений, связанных с фактором времени. Статистический метод Гринберга при­менительно к диахронической типологии является много­обещающим методом изучения относительной устойчивости направления и тенденций изменения языков, соотношения и дистрибуции, изменчивости и стабильности. Таким об­разом, анализ схождений и расхождений в истории родст­венных или соседних языков дает много важных сведений, необходимых для сравнительно-исторического языкозна­ния. Благодаря этому миф об изменчивости и устойчи­вости языка, обусловленных произволом слепой и бес­цельной эволюции, безвозвратно теряет под собой почву. Проблема устойчивости, статики во времени, становится неотъемлемо й проблемой диахронической лингвистики в то время как динамика, взаимодействие субкодов вну­три языка в целом, вырастает в один из центральных вопросов лингвистической синхронии.

ЛИТЕРАТУРА

Actes du 1-er Congres International de Linguistes du 10—15 avril, 1928, стр. 33 и сл.

В а і е 1 1 С. Е., в «Cahiers p. de Saussure», VIII, 1949, стр. 5 и сл.

GreenbergJ. H. (a) Methods and perspective in anthropology, Papers in honour of W. D. Wallis, ed. by R. F. Spencer, 1954, стр. 192 и сл.; (b) Essays in linguistics, 1957, chap. VI; (c) IJAL, XXIII, 1957, стр. 68 и сл.

Jakobson R., IJAL, X, 1944, стр. 194 и сл.

Jakobson R., Halle М., Fundamentals of language, 1956, стр. 43 и сл.

KluckhohnC., Anthropology today, 1953, стр. 507 и сл.

Kroeber A. L., Methods and perspective in anthropology, стр. 294 и сл.

Mead М., Cybernetics, transactions of the eighth conference, New York, 1951, стр. 91.

Menzerath P., «Journal of the Acoustical Society of America», XXII, 1950, стр. 698.

M і 1 e w s к і Т., «Lingua Posnaniensis», IV, 1935, стр. 229 и сл.

S а р і г Е., Language, 1921, chap. VI.

de S a u s s u г е F., Cours de linguistique generate, 2nd ed., 1922, стр. 175, 303, 316.

Sommerfelt A., Loi phonetique, «Norsk Tidsskrift for Sprogvi- denskap», I, 1928.

Тезисы докладов на открытом расширенном заседании Ученого со­вета, посвященном дискуссии о соотношении синхронного анализа и исторического исследования языка, АН СССР, 1957.

ОПЫТ ТИПОЛОГИЧЕСКОГО АНАЛИЗА СЛАВЯНСКИХ языков*

Мысли, содержащиеся в предлагаемой статье, отчасти уже излагались в ответе на один из вопросов, предложенных Орг­комитетом III Международного конгрес­са славистов в Белграде (1939 г.) ^[61].

Структурные исследования, в какой бы области они ни проводились, имеют своей конечной целью обобщение отдельных результатов синхронного анализа и тем самым выявление объективных и реальных типологических за­кономерностей изучаемых явлений. Структуральное на­правление в языкознании преследует аналогичные цели, пытаясь на основе обобщения существенных данных, имеющихся в различных областях, найти универсальные критерии, которые позволили бы создать всеобъемлющую классификацию языковых типов. Большинство авторов, осмеливавшихся ставить перед собой подобные задачи, например В. Вундт^[62], Ф. Н. Финк* или В. Шмидт^[63], пытались вывести из предлагавшейся ими классификации положе­ния внеязыкового порядка; можно, пожалуй, сказать, что фактически они не занимались классификацией языковых типов, а лишь использовали языковой материал для обо­снования своих этнологических и психологических схем. Методологический недостаток всех этих работ заключался в нечеткости разграничения принципов описательного анализа и анализа фактов истории языка: изложение было

описательным в тех случаях, когда вопросы языковой истории попросту не затрагивались; имеются в виду так называемые «языки без истории». Как только речь захо­дила о языках древнего мира, описательное исследование сразу же наводнялось элементами, относящимися к исто­рии языка. Любая попытка классификации языков, кото­рая, не являясь генетической, основывается тем не менее на данных истории языка, неизбежно ведет к произволь­ным обобщениям. Возникает вопрос о сущности и о коли­честве соответствий, необходимых для констатации тес­ного языкового родства. Довольно ли установления соот­ветствий между словами или же необходимы поиски общих звуковых законов? И сколько таких критериев необходимо перечислить, чтобы придать убедительность исследованию? Достаточно вспомнить здесь о длительной полемике отно­сительно подразделения славянских языков на западно-, южно- и восточнославянские, о проблеме «центральносла­вянских особенностей», недавно вновь поставленной на повестку дня^[64], о полемике вокруг проблемы хеттов и индо­европейцев^[65], или, наконец, о попытках сближения эски­мосского и праиндоевропейского языков^[66].

Исследователь, кладущий в основу своей классифи­кации произвольно выбранные изоглоссы, наталкивается на значительные трудности даже в том случае, если имеет дело с диалектами. В одной из своих работ я перечислил такие методологические трудности, попытавшись при этом доказать, что трактовка ряда местных диалектов как вхо­дящих в одну диалектную группу в большинстве случаев не выдерживает критики^[67]. Очень редко оказывается воз­можным объединение изоглосс в пучки, общие всем дан­ным и только данным диалектам. Предложенный мной в этой связи метод негативной характеристики групп диалектов (т. е. выявление всех тех особенностей, которые отсутствуют в данной группе диалектов, чем они и отли­чаются от всех других диалектов того же языка) применим лишь при наличии соизмеримых величин (т. е. при воз­можности сопоставления диалектов одного и того же языка). Этот метод, разумеется, оказался бы непригодным при попытке создать универсальную классификацию всех языков мира. Разумеется, структурная лингвистика не может ограничиваться сравнением генетически родствен­ных языков. Как подчеркнул Н. Трубецкой («Sbornik Matice Slovenskej», XV, 1937, стр. 39), «структуралистская методика по самой своей сути не может ограничиваться рассмотрением генетически родственных языковых групп».

Поиски действенных критериев типологической клас­сификации языков, предпринятые представителями струк­туралистской школы, привели к интересным результатам: в центре внимания вместо генетического родства оказалось географическое сродство, старому понятию «семья язы­ков» предпочли новое — «языковой союз». Фонологические работы Р. Якобсона^[68], Н. Трубецкого^[69], Л. Новака ^[70] и Б. Гавранка ^1г, в которых были затронуты эти вопросы, значительно приблизили возможность типологического обобщения. Сюда же следует отнести денные работы аме­риканского лингвиста Л. Блумфилда^[71] и датчанина К. Сандфельда *\ поставивших перед собой цель выявить объективные критерии типологического анализа языков на уровнях, отличных от звукового. Особенно важное значение имеет в этом отношении глубокое исследование Л. Новака «Zakladna jednotka gramatickeho systemu a jazykova typologia» (SMS, XIV, 1936, стр. 3—14), в котором автор рассматривает морфему в качестве основной единицы грамматической системы, полагая, что при классификации языков следует исходить из морфемной структуры. Мето­дологические установки исследований по структурной типологии могут уберечь нас от целого ряда ошибок и преждевременных обобщений. Нередко случается, что вследствие далеко зашедшего лексического и синтаксиче­ского взаимодействия двух соседних языков делается вывод о тесном структурном их уподоблении. На необхо­димость строгой проверки подобных обобщающих высказы­ваний и внесение в них соответствующих поправок пред­ставители структурного направления указывали неодно­кратно^[72].

Типологическая классификация языков мира раздви­нула бы наши знания о языке в весьма значительной сте­пени. Но нам все еще не хватает необходимой пред­посылки такой классификации — знания всех языков мира. Поэтому мы выбрали для нашего рассмотрения группу близкородственных языков, с тем чтобы показать, пользуясь методами структурной типологии, что между славянскими языками, несмотря на тесные генетические связи, существуют принципиальные типологические раз­личия.

* * *

Уже Р. Якобсон со всей отчетливостью показал, что корреляция согласных по твердости — мягкости и поли- тония гласных исключают друг друга, т. е. что в древности не существовало языков, в которых бы эти две фонологи­ческие особенности были представлены одновременно". Этот вывод имеет особенно большое значение для типоло­гии славянских языков. Как известно, среди славянских языков имеются такие, в которых происходит последова­тельное смягчение согласных, например польский или русский; с другой стороны, имеются языки с музыкальным ударением, например штокавское наречие. То обстоятель­ство, что в одних языках в максимальной степени исполь­зуется разная окраска согласных, что проявляется в трак­товке твердости и мягкости как различительных призна­ков, тогда как в других, не знающих мягких согласных, широко представлены вокалические различия (музыкаль­ное ударение, количество), позволяет констатировать существование внутри славянских языков двух крайних языковых типов — «консонантического» и «вокаличе­ского». Все остальные языки располагаются между этими двумя полярными типами.

С учетом фонологической нагрузки гласных фонем (resp. их просодической «надстройки») в славянских языках можно выделить следующие группы:

I. Политонические языки: а) с различением музыкаль­ных ударений на кратких и долгих слогах (языки типа штокавского наречия сербохорватского языка или ка­шубского); б) с различением музыкальных ударений только на долгих слогах (чакавское наречие, словенский лите­ратурный язык и большинство словенских диалектов).

II. Монотонические языки с так называемым «свобод­ным количеством»: а) в любом слоге (языки типа чешского); б) только в корневых слогах resp. в префиксах в соответ­ствии с законом диссимилятивного количества (rytmicky zakon «ритмический закон», vokalna balancia «гармония гласных») в литературном словацком и в среднесловацких диалектах; в) с ограничением, состоящим в том, что в слове можно зафиксировать лишь один долгий слог (в словенских диалектах, которые утратили музыкальное ударение также и в долгих слогах, сохранив лишь этимо­логические долготы (например, Приморье и Штирия)).

III. Монотонические языки с так называемым динами­ческим ударением (например, восточнославянский и бол­гарский). Система гласных в этих языках включает как ударные, так и безударные гласные.

IV. Монотонические языки без какой бы то ни было просодической нагрузки на гласные фонемы. Ударение закреплено за определенным слогом слова, как, например, в польском, в обоих лужицких языках, а также в некото­рых словацких диалектах (восточнословацкий, некоторые наречия^[73] и ряд диалектов Липтова)^[74].

Тип 1а, представленный штокавским и кашубским, особенно богат гласными. В штокавском имеется пять количественно различных гласных: і, е, а, о, и. В полито- нических языках бывает по нескольку гласных фонем типа «а». В данном случае мы имеем дело с четырьмя фо­немами этого типа — долгой с восходящей интонацией, краткой с восходящей интонацией, долгой с нисхо­дящей интонацией и краткой с нисходящей интона­цией. Если учесть, что четырьмя различными интона­циями представлен также и слоговой сонант г, то мы придем к выводу, что в штокавском имеются 24 слоговые фонемы. Кашубский с его 26 гласными фонемами отли­чается еще более богатым вокализмом. В литературном словенском языке (тип 16) насчитывается 7 долгих фонем с восходящей интонацией (и,о, q, а, £, е, і), 5 долгих — с нисходящей (и, о, а, е, і) и 6 кратких (и, о, а,э, е, і), не участвующих в политонии^[75]. Вместе с тремя слоговыми фонемами типа г (долгое г с восходящей интонацией, долгое г с нисходящей интонацией и краткое г) в словенском языке насчитывается 21 слоговой звук. Интересно, что здесь в отличие от штокавского имеет место не только ис­чезновение политонии, но и утрата других просодических особенностей; в отличие от словенского в штокавском возможны безударные долгие.

Гласные чешского языка (тип Па) характеризуются сво­бодным количеством, так что во всех позициях разли­чаются долгие и краткие гласные а — а, е—ё, о—б, и—й, і — і и дифтонг ои; кроме того, здесь употребительны сло­говые звуки г и 1. В целом это дает 13 слоговых звуков. В литературном словацком насчитывается 6 кратких гласных (и, о, а, а, е, і), 4 долгих (ё, а, 1, й), а также позиционно обусловленные дифтонги ie, ио (о), іа и iu, подчиненные законам равновесия гласных. Кроме того, в словацком существует 4 слоговых сонанта, а именно долгие и крат­кие г и 1. Таким образом, в словацком число звуков, обла­дающих слоговой функцией, составляет 18. Периферий­ные словенские диалекты, относящиеся к типу II в (При­морье, Штирия), отличаются от литературного словацкого прежде всего тем, что в них возможен лишь один долгий гласный в пределах слова, в то время как в словацком в соответствии с ритмическим законом одно и то же слово может содержать два долгих звука.

Языки, относящиеся к типу III и IV, не знают слого­вых сонантов. Некоторое исключение составляют выше­упомянутые восточнословацкие наречия и некоторые чешско-польские переходные говоры. К III типу относятся языки, обладающие силовым ударением. Система ударных гласных в языках этого типа обычно богаче, чем система безударных. В большинстве великорусских наречий, как и в русском литературном языке, различаются под ударе­нием пять гласных фонем, в некоторых великорусских на­речиях — как севёрных, так и южных — насчитывается семь таких фонем, в северных великорусских наречиях имеется четыре безударные гласные фонемы, в южных наречиях, как и в русском литературном языке,— три. В ряде украинских наречий не проводится различий между ударными и безударными гласными фонемами (Якобсон, TCLP, 4, стр. 182).

Наконец, в языках, относящихся к IV типу, гласные фонемы лишены какой бы то ни было просодической на­грузки. Здесь отсутствуют и политония, и свободное коли­чество, и свободное динамическое ударение. В польском литературном языке, например, насчитывается всего 5 глас­ных фонем (і [с вариантом у после твердых согласных], е, а, о, и)^[76]. В словацких диалектах с ударением, фикси­рованным на предпоследнем слоге, нет ни долгих гласных, ни дифтонгов с однофонемной значимостью. Они трактуют­ся здесь как сочетания «і, ц + гласный»^[77].

Сопоставим с классификацией славянских языков, основанной на особенностях вокализма, классификацию по консонантизму. При этом мы увидим, что консонантные различия между отдельными славянскими языками в ко­личественном отношении менее значительны, чем различия по вокализму. Основываясь на структуре консонантных систем, мы можем распределить языки по трем группам.

А. Языки, в которых проводится систематическое противопоставление между твердыми и мягкими соглас­ными по всем (или почти по всем) артикуляторным клас­сам (русский с его 37 согласными фонемами, в числе которых 15 пар фонем, характеризующихся корреляцией по твердости — мягкости; польский, насчитывающий 35 согласных, в том числе 13 пар, в которых фонемы про­тивопоставлены друг другу аналогичным образом; верхне­лужицкий, имеющий 33 согласных, нижнелужицкий с его 32 согласными, украинский, насчитывающий 33 соглас­ных, болгарский — 34 согласных). В эту группу можно отнести также и восточнословацкие диалекты, в которых, кроме пар t—1\ d—d\ n—n, 1—Г, имеются еще пары s—S, z—і, а в ряде случаев также—с—с.

Б. Языки, в которых проводится различие между твер­дыми и мягкими согласными лишь в пределах группы дентальных (словацкий литературный язык, насчитываю­щий 27 согласных, чешский — 26, штокавский — 24 со­гласных).

В. Языки, в которых отсутствуют мягкие согласные, что имеет место в люблянском произношении словенского языка, где п перешло в in, а Г—в 1. Литературный словен­ский язык обладает чрезвычайно бедной системой соглас­ных, состоящей из 21 фонемы. Мы видим, что рассмотрен­ное здесь распределение согласных в фонологических системах славянских языков диаметрально противопо­ложно распределению гласных. Языки с бедным консонан­тизмом, например штокавский или словенский, обладают богатым вокализмом, и, наоборот, языки с хорошо разви­тым консонантизмом, например польский, характери­зуются чрезвычайно бедной системой согласных. Таким образом, предлагаемое нами деление славянских языков на «вокалические» и «консонантические» не является фикцией.

Теперь попытаемся представить все эти рассуждения в форме статистической таблицы; количество согласных укажем в процентах от всего фонемного инвентаря. Тем самым мы получим ключ к разрабатываемой нами класси­фикации^[78].

Основываясь на данных таблицы, можно выделить для славянских языков следующие основные типы: радикаль­ный вокалический тип, представленный сербохорватским, словенским и кашубским языками, и радикальный консо- нантический, представленный восточнославянскими языка­ми, а также лужицкими и болгарским; третий тип, к кото­рому относится литературный словацкий, расположен, как это следует из таблицы, между указанными двумя край­ними языковыми типами. Это подтверждает Л. Новак в своем высказывании о звуковой системе словацкого языка (см. его «Fonologia a studium slovenciny», SJOMS, 2, стр. 24): «В таком случае литературный словацкий язык может быть охарактеризован с точки зрения фонологии гласных как промежуточный тип». Принятая в настоящей работе аналогичная трактовка словацкого языка, зани­мающего промежуточное положение в кругу других сла­вянских языков, соответствует также и выводам Н. Тру­бецкого относительно промежуточного положения словац­кой системы склонения²³.

Одного взгляда на таблицу достаточно, чтобы прийти к выводу об отсутствии каких-либо географических связей между теми или иными языками, относящимися к одному

и тому же типу. Южнославянский болгарский язык отно­сится к тому же типу, что и восточнославянские языки и западнославянский лужицкий, тогда как, например, ка­шубский принадлежит к типу, представленному сербохор­ватским и словенским. Во всяком случае, не следует искать причин указанных взаимосвязей в истории самих славянских языков. Скорее всего здесь надо говорить, как это неоднократно отмечалось, об участии славянских языков в более крупных группировках, а именно в языко­вых союзах. Попытаемся рассмотреть некоторые вопросы исторической фонетики славянских языков в свете их принадлежности к одному из типов.

Вокалические языки обнаруживают тенденцию к вока­лизации согласных. Наиболее отчетливо эта тенденция проявляется в сербохорватском, где -1, замыкающее слог, переходит в -о (spao, gostiona,. groce >vedu, 2etev>2etu. Вокализация проявляется также в использовании согласных фонем в слоговой функции (что, правда, представляет собой общую особенность ра­дикальных языков и более «умеренных» языков, к которым относится также и словацкий). Особое значение имеет тенденция вокалических языков к образованию новых слогов, т. е. к введению в звуковую цепь новых гласных. Это происходит либо в результате расщепления дифтонгов (шток. ё>Це),либо благодаря разъединению «трудно­произносимой» группы согласных посредством вставного гласного (сербохорв. neravcnerv, franak