ПРОИЗВОЛЬНОЕ И НЕПРОИЗВОЛЬНОЕ, ОСОЗНАННОЕ И НЕОСОЗНАННОЕ В ОБУЧЕНИИ ИНОСТРАННЫМ ЯЗЫКАМ

Акт говорения непроизволен, он автоматизирован. Нам кажется, что мы думаем, не пользуясь языком, и что мы не производим при этом никаких артикуляционных движений. Мы твердо убеждены в том, что воспринимаем мысли, чувства и волю другого человека непосредственно, минуя акустические характеристики его речи.

Но все это величайшие заблуждения, основанные на несовершенстве традиции и на ошибках самонаблюдения. В самом деле* как можно говорить, что ребенок усваивает родной язык непроизвольно, когда язык является для него средством общения со взрослыми, а в этом общении ребенок занимает определенное место и ставит перед собой вполне конкретные задачи: быть сытым, быть в тепле, удобнее спать, побывать на руках у взрослых и т. п.

Другое дело, что ребенок не осознает процесса овладения им родным языком. Но это вовсе не значит, что до школы ребенок не располагает правилами родного языка. Как они образуются в его корковой деятельности, было рассказано в предыдущих главах. Мало того, как показал Корней Чуковский [1], ребенок пытается творить новые формы своей речи, подчиняя их правилам родного языка. Как уже сказано, ребенок не осознает этих правил, хотя и пользуется ими.

Да, акт говорения непроизволен, так как он автоматизирован* но только до тех пор, пока мы не ошибаемся, а совершив ошибку, мы отчетливо и аналитически осознаем свою артикуляционную ошибку, хотя, не имея специального образования, и не можем сказать, какое правило языка мы нарушили.

Тем более ошибочно утверждать, что мы сначала думаем* а потом как-то сформулированную без языка мысль выражаем в речи посредством языка.

посредством языка, на самом деле является созиданием мысли посредством языка, и до тех пор, пока мы не говорим (внешне или внутренне), у нас не бывает никаких мыслей. Другое дело, что язык нельзя ошибочно ограничивать только языком слов.

Еще более ложно думать, что мы воспринимаем и понимаем мысли, чувства и волю другого человека непосредственно вне их языкового оформления, в частности вне акустических характеристик речи. Как было показано в главах IV и V, вне речи, построенной по правилам языка, мысли (чувства, воли) вообще не существует. Действительностью, а поэтому и индикатором мысли, чувства и воли служит, в частности, акустическая структура речи, состоящая из числа колебаний основного тона, спектров, времени, силы и т. п. И мы распознаем мысль другого человека, подвергая анализу (неосознаваемому) нашим корковым аппаратом акустические характеристики устной речи собеседника, соединяя этот анализ с анализом мимики, жестов и поступков говорящего лица.

Так или иначе, подчиняясь бытовому употреблению слов, методисты поставили вопрос о роли непроизвольного и произвольного, а также неосознаваемого и осознаваемого при обучении иностранному языку и при пользовании им. Эти вопросы тем более существенны, что в наши дни происходит ничем не оправданная переоценка непроизвольного и неосознаваемого при обучении иностранному языку и речи на нем. Разумеется, мы имеем в виду психологический анализ вопроса.

Как было уже изложено в главе IX, в любой деятельности человека следует различать взаимосвязанное: цель, условия, процесс и результаты. Это полностью относится и к учебной деятельности лица, изучающего иностранный язык. У нас иностранный язык изучают обычно в школе и в вузе по определенной программе; в строго фиксированные дни и часы; при занятиях задают работу на дом, о ее выполнении спрашивают, ставят отметки, в свое время производят зачет или экзамен. Это означает, что в наших условиях едва ли можно говорить о непроизвольном обучении иностранному языку.

Можно говорить только о непроизвольном или произвольном (и то только в данный момент) усвоении языкового правила речи.

В наши дни под влиянием современной электронной кибернетики мы говорим о человеке как о саморегулирующем организме, способном создать программу своего поведения и исправлять ее по ходу действия. Если продолжать эту аналогию, то придется с удовлетворением сказать, что признак произволь-

ности коренным образом отличает человеческую общественнотрудовую деятельность от работы кибернетического устройства,, способного управлять этой работой, контролировать ее результаты и на этой основе в случае надобности изменять йрограмму работы. Кибернетическое устройство не может ставить задачи и определять цели человеческой общественно-трудовой деятельности. Хотя электронные устройства на основе статистического анализа каких-либо явлений (с обработкой колоссальной по объему информации) могут выдавать информацию о том событии, которое предвидится (например, в отношении погоды), или о действии, которое необходимо своевременно произвести (например, в области научных исследований по химии). Однако это не сознательно выбранная задача и не произвольно поставленная цель.

Если наши рассуждения верны, то спрашивается, каковы разумные основания тех, кто стремится во что бы то ни стало лишить учащихся, изучающих иностранный язык, наиболее чело-веческого действия, действия произвольного. Нам кажется, что таких оснований нет. Да и разумные соседи методики обучения иностранным языкам этого не делают и не стремятся делать. Ведь еще ни один методист по химии или математике не выбросил лозунга «усваивать химию непроизвольно», «учить математике неосознанно», «учить физкультуре непроизвольно», «учить петь неосознанно».

А вот почему-то некоторые методисты и психологи иностранных языков с жаром защищают не менее абсурдный лозунг «учить иностранные языки непроизвольно», «усваивать синтаксис неосознанно».

Но, увы, такой лозунг объявлен. Все начинают думать, что он в каком-то смысле разумен. Поэтому имеются основания более подробно разобраться в психологии непроизвольного.

Из общей психологии и физиологии высшей нервной деятельности известно, что непроизвольное в нашем поведении характе-. ризуется следующими признаками:

а) отсутствием заранее поставленной цели;

б) отсутствием волевого усилия;

в) отсутствием осознания правила действия;

г) непосредственной целостностью, синтетическим планом действия;

д) малой утомляемостью;

е) повышением интереса;

ж) увеличением объема внимания;

з) усилением способности удержания;

и) обострением способности подражания;

к) своеобразием воспроизведения.

На эти признаки непроизвольного поведения стоит обратить серьезное внимание. Они говорят о том, насколько человеку больше всего свойственно произвольное действие и как он, по закону гомеостаза [2], стремится восстановить нарушенное в данном случае равновесие его нормальной жизни. В самом деле, исчезли цель, волевое усилие и осознание правила действия. Компенсация пошла за счет того, что действие сразу перестало быть аналитическим, а преобразовалось в целостно-синтетическое, т. е. раскрылись возможности подражания. Одновременно понизилась утомляемость, повысился интерес, увеличился объем внимания, усилилась способность удержания и воспроизве-дения.

При близоруком взгляде можно подумать, что непроизволь-ность действия положительна, так как улучшает ряд психических процессов. Но это только при недальновидном взгляде. На самом деле учащемуся, переведенному на непроизвольные действия, нанесен серьезный ущерб, так как он лишился возможности действовать как подлинно человеческое существо, всегда ставящее цель, напрягающее волю Для ее достижения и осознающее производимые им действия. Именно поэтому организм учащегося мобилизовал более простые процессы: интересы, внимание, запоминание и воспроизведение.

В каких-то пределах непроизвольное усвоение иностранного изыка психологически и физиологически оказывалось возможным в весьма редких случаях, главным образом при наличии бонны с целью практического владения обиходной речью на изучаемом языке.

В равной мере более или менее непроизвольное пользование иностранным языком возможно только при обучении иностранному языку в стране изучаемого языка. Поэтому и этот вид в известной мере непроизвольного пользования иностранным языком также не является предметом нашего анализа.

Наибольший интерес представляют те случаи, когда соответственно цели и условиям обучения, а также в зависимости от •его результатов процесс обучения иностранному языку содержит элементы непроизвольного научения в тех или иных пределах.

Наиболее типичным случаем может служить обильное чтение художественной литературы на изучаемом языке с целью вхождения в лексическое и синтаксическое своеобразие усваивае-мого языка. Но с психологической точки зрения и в таком случае лучше всего ставить себе какую-либо аналитическую, т. е. произвольную, задачу, например первые 100 страниц читать, обращая внимание на употребление глагольных форм, вторые 100 страниц — на употребление артикля, следующие 100 страниц— на идиоматические выражения и т. д.

Как бы то ни было, но в таком случае все остальные языковые особенности текста будут восприниматься непроизвольно.

Непроизвольное усвоение иностранного языка очень неэкономно и весьма малопродуктивно. Оно требует такого большого количества повторений усваиваемого материала, при котором учащийся мог бы выработать программу речевого действия самостоятельно, не зная его языкового правила. Этот вопрос, как помнит читатель, был рассмотрен в одной из предшествующих глав. Сейчас следует только добавить, что непроизвольное усвоение как один из составляющих элементов научения иностранному языку имеет место лишь в том случае, когда лицо, изучающее язык, постоянно стремится научиться этому языку, т. е. посту-пает в конечном счете произвольно. В противном случае непроизвольное усвоение языка отсутствует. Например, нам известен ряд преподавателей иностранных языков иностранцев, которые не желают усваивать русский язык.

Таким образом, непроизвольное усвоение иностранного языка, если оно разумно вкраплено в произвольное его усвоение,, является примером учебной бережливости со стороны учащихся. Постоянно имея такую направленность, они учатся иностранному языку даже тогда, когда не изучают его. В таком смысле следует восстановить в правах непроизвольное усвоение иностранного’ языка в качестве приема обучения и в качестве одного из вопросов изучения советской методикой, и психология обязана оказать ей в этом посильную помощь.

Произвольное овладение какой-либо деятельностью возникло^ в истории развития человека, вероятно, с целью усовершенствовать непроизвольное, в частности сделать его более экономным, во времени и более эффективным по результатам. Однако в этом преобразовании произвольное потеряло непосредственность, целостность и синтетичность непроизвольного. В педагогическом плане произвольное стало своеобразным принуждением по сравнению со свободной игрой сил и способностей непроизвольного. Произвольное стало более скучным, и его выигрыш в отношении маленьких учащихся оказался весьма иллюзорным.

Однако современная культура и подготовка к ней в процессе обучения и воспитания стала осуществляться системами произвольных действий. Сама по себе идея школы покоится на прин-ципе произвольного воспитания, образования и обучения. Современный человек все делает главным образом произвольно, начиная с перехода шумной улицы в Москве и кончая поведением в кабине космонавта. Если и имеется у современного человека что-то непроизвольное, то оно или имеет биологический, а не общественный характер, или же является следствием длительного произвольного труда, в результате чего произвольное действие стало автоматическим, привычным и в этом смысле непроизвольным.

Признак произвольности в современной культуре входит даже в явление и понятие таланта, творчества и творческого вдохновения. Почти все писатели и выдающиеся ученые свой талант понимают как способность, помноженную на трудолюбие, на упорный целенаправленный, т. е. произвольный, труд.

В обучении иностранным языкам иногда смешиваются и в то же время разрываются две пары понятий: произвольное — непроизвольное, с одной стороны, и осознаваемое — неосознаваемое, с другой. А по существу они относятся к разным сторонам одного и того же явления в нашей психической жизни, тесно взаимосвязанным.

Разные они потому, что первые два понятия относятся к воле, а вторые — к сознанию. Взаимосвязаны же они потому, что непроизвольное не осознается, а произвольное своим собственным признаком имеет сознательно поставленную цель и осознанное ее достижение.

Применительно к обучению иностранным языкам это означает, что непроизвольное овладение, допустим, устной речью на иностранном языке не сопровождается осознанием артикуляционных движений или правильное употребление слова в разговоре пе сопровождается осознанием лексического значения данного •слова в лексической системе языка и тем более в его истории. Из этих фактов делается ошибочный вывод, что непроизвольное п неосознаваемое в данном случае одно и то же. На самом же деле непроизвольное овладение устной речью на иностранном языке на какой-то ступени обучения может стать осознанным в любом отношении, в том числе и в отношении артикуляционных движений, а непроизвольное усвоение значения слова из практики устного общения на каком-то этапе обучения может стать осознанным, т. е. сопоставленным со значениями других слов в лексической системе данного языка.

Следовательно, в обучении иностранному языку непроизвольное может стать осознанным, не потеряв от этого своей непроизвольности в прошлом. Иначе говоря, и в данном случае всего делесообразнее непроизвольные речевые действия на каком-то этапе усвоения языка преобразовывать в осознаваемые дей-ствия, т. е. подчиненные правилам языка.

Таким образом, нельзя отождествлять непроизвольное и неосознаваемое в обучении иностранному языку.

Подобный же ход рассуждения применим и к отношению: произвольное — осознаваемое. Действительно, всякое произвольное действие в данный момент осознаваемо, иначе оно не было бы произвольным. Это означает, что произвольное речевое действие должно совершаться при синхронном осознавании его языкового правила. Однако отсюда вовсе не следует, что произвольное действие все время должно оставаться осознанным. Каждое новое повторение произвольного действия лишает его какой-то частицы осознанности, пока в результате многократных повторений это действие не станет навыком, а затем неосознаваемым вторичным умением и наконец- привычкой. Почему-то в традиционной психологии не обратили внимания на тот факт, что в привычке произвольное носит не произвольный, а спонтанный характер. Не я принуждаю себя совершить привычное действие* а привычка меня заставляет ежедневно, допустим, чистить зубы* делать физкультурную зарядку, испытывая это не как произвольное принуждение, а как неосознаваемое удовольствие. Про-извольность осознаваемого действия в прошлом еще не означает его произвольности в настоящем.

Следуя изложенному, нет никакого основания, обучая речи на иностранном языке, избегать осознавания правил непроизвольных речевых действий. И нет также никаких оснований обвинять тех, кто предпочитает изучать правила языка осознанно* в том, что ими будто бы закрыт путь к неосознанному владению языком в свободно текущей (непроизвольной, спонтанной) уст-ной речи.

Непроизвольное и произвольное, неосознаваемое и осознаваемое противопоставлены одно другому диалектически, так как в развитии психических процессов они с необходимостью переходят одно в другое.

Практический вывод из хода мыслей этого раздела очень прост и очевиден. Можно, начав обучение языку с непроизвольной неосознаваемой практики в устной речи, дойти совершенно' органически до произвольного осознанного владения системой изучаемого иностранного языка. И наоборот, начав это обучение с произвольного и осознанного усвоения правил языка, совершенно органически (в смысле соблюдения психологических правил) дойти до непроизвольного и неосознаваемого говорения на иностранном языке.

Еще большую путаницу в методику и психологию обучения иностранному языку внесло понятие интуитивного овладения и владения иностранным языком. Дело доходит до того, что иногда утверждается, будто учащийся может интуитивно распознавать грамматические правила и значения слов. В таком случае предполагается наличие у учащегося способности непосредственно чувствовать, ощущать грамматические правила, как он непосредственно чувствует, ощущает, допустим, цвета или звуки. Подобно тому, как учащийся непосредственно ощущает отношение между зеленым и красным цветом, будто бы также непосредственно он ощущает, чувствует синтаксические отношения членов предложения, вообще правила языка, интуитивно овладевает и интуитивно пользуется ими.

В других случаях также ошибочно прибегают к термину интуиция вместо термина эмпирическое наблюдение, повседневное наблюдение, наблюдение в обыденной жизни. Например, говорят так, что испытуемый (оператор) на основании своей интуиции подметил, что он начинает пользоваться каким-то словом в таком-то значении или что он интуитивно различает две такие-то синтетические конструкции и т. д.

Неужели русский язык так беден, что термин интуиция, тесно связанный с определенным философским понятием, приходится наполнять другим неопределенным, бытовым содержанием?

Термин интуиция связан ц в литературе и в научном рассуждении с философией интуитивизма, этого крайне реакционного направления идеалистической философии эпохи империализма, противопоставляющей научному познанию мистическую интуицию.

В советской научной мысли (В. А. Артемов [3], В. Ф. Асмус [4], а затем Б. М. Теплов [5]) была сделана попытка, переосмыслить материалистически это понятие идеалистической философии. Такое переосмысление нашло свое отражение в БСЭ, где мы читаем: «Интуиция—познание без развернутого рассуждения. В идеалистической психологии интуиция рассматривается как таинственная способность, несовместимая с логическим мышлением и жизненной практикой. Диалектический материализм отрицает такое понимание интуиции, считая, что так называемая интуиция есть результат ранее приобретенного опціта, навыков, знаний и что она играет подчиненную роль в процессе познания. Всякое познание, основанное на интуиции, для того чтобы приобрести значение объективной истины, должно быть логически доказано и проверено практикой, экспериментом. Интуиция в идеалистическом истолковании используется буржуазной философией и психологией эпохи империализма как форма проповеди мистицизма» *.

Следовательно, оставаясь в пределах методологии диалекти-ческого материализма, никак нельзя говорить о том, что учащиеся до всякого опыта интуитивно ощущают, чувствуют грамматические отношения членов предложения или значения слов. Они это могут сделать на какой-то очень высокой ступени осознанного, опытного, теоретически осмысленного обучения иностранному языку.

Такое интуитивное познание какого-либо явления языка «без развернутого рассуждения» возможно в родном языке и в быту известно под именем чувства языка. Например, может возникнуть вопрос — где ставить ударение: Иначе или иначе, договор или договор. И человек, имеющий за плечами колоссальный жизненный опыт в среде, говорящей на безукоризненном русском языке, не прибегая к развернутому рассуждению, связанному с хорошим знанием правил русского языка и его истории, скажет правильно: иначе и договор. Но это «чувство», эта «интуиция» не предшествовали языковому опыту, а были его следствием.

В наши дни интуитивное обучение иностранному языку обратной стороной своей медали имеет отрицание полезности языкового правила для речевого действия. Это уже отголосок идеалистического интуитивизма. Интуиция, в нашем понимании, вполне совместима с логическим, аналитическим, дискурсивным мышлением. Соединение интуитивного с неосознаваемым и непосредственным вчувствованием в язык через звучащую речь — это вторая ошибка интуитивистов от психологии и методики обучения иностранным языкам. Это интуитивистическое, а не материалистическое познание правил языка. Правило языка должно быть сформулировано логически преподавателем, и незачем тратить массу времени, пока это сделает учащийся, если он вообще это может сделать *.

Из данного раздела с логической необходимостью вытекают два вывода. Во-первых, в наших условиях нет возможности довести учащихся средней и неязыковой высшей школы до интуитивного владения иностранным языком, для этого у нас слишком мало учебного и практического (разговорного) времени. Во- вторых, нет никаких оснований называть интуитивным то, что может и должно быть названо другим, более подходящим словом или словами: основанное на большом опыте, неосознаваемое.

Последним в этой главе должен быть рассмотрен вопрос о чувстве языка. Это также довольно неопределенное понятие. Оно характерно для тех прошлых ступеней развития психологии, когда психологии был чужд собственно научный способ мышления; тогда говорили о чувстве предвидения, о чувстве внутренней формы слова, о чувстве национального духа культуры, в том числе и о чувстве языка. Теперь расплывчатое чувство предвидения заменено точным математическим предсказанием, внутрен-няя форма слова понятна как его особый семантический аспект, который может быть определен статистически, а чувство языка должно быть заменено тем понятием, которое возникает в результате программированного обучения языковой догадке. При этом природа догадки должна и может быть раскрыта научно в ее зависимости от ряда доступных точному учету факторов. Этот анализ позволит весь процесс языковой догадки представить себе в виде системы последовательных операций [6], и чувство языка окажется не чем иным, как одной из форм концептуального поведения. А как известно, это то поведение, для которого характерно неосознаваемое использование в новой ситуации приемов поведения, имевших место в сходных предшествовавших поведенческих ситуациях. Чувство языка не мистическое, туманное, непосредственное познание языковых правил и их системы, а возмож-ность поступать правильно в новой коммуникативной речевой ситуации на том основании, что раньше успешно решались аналогичные задачи в сходных коммуникативных речевых ситуациях. Это способность коры человеческого мозга вырабатывать правило действия на основании совершения ряда действий, подчиняющихся этому правилу. А этот процесс куда лучше понимается современной теорией коммуникации и кибернетикой, чем это доступно умозрительным рассуждениям при помощи понятия чувства языка.

Это понятие может остаться лишь как бытовое понятие, свидетельствующее о незнании законов обозначаемого этим словом явления.

Итак, мы приходим к заключению, что, имея в виду закономерности психической жизни (высшей нервной деятельности) человека, нет никаких оснований противопоставлять механистически непроизвольное произвольному, неосознаваемое осознаваемому. Это противоречие носит диалектический характер, так как в динамике поведения одно органически и закономерно переходит в другое.

Нет также никаких оснований механистически противопоставлять интуитивное дискурсивному, чувство языка — аналитически осознанному усвоению или пользованию языком. Они тесно взаимосвязаны, причем языковая интуиция является следствием развернутых рассуждений речевого опыта, а не предшествует ему. Чувство языка оказывается возможным и правильным лишь в ре-зультате длительного практического пользования правильным языком в речи, иначе чувство языка будет ошибочным.

Нам также кажется, что по возможности следует избегать понятий интуитивного владения языком и чувства языка. В наше время это уже не точные научные, а бытовые понятия. Они создают видимость проникновения в закономерности процесса усвоения языка и пользования им. Мало того, они увлекают нас в сторону от столбовой дороги современной психологической науки, становящейся с каждым днем все более и более точной наукой, т. е. пользующейся понятием современного научного анализа, а не понятиями мистической интуиции и туманного чувства языка.