РЕФЕРЕНЦИАЛЬНАЯ КОНЦЕПЦИЯ ПОЭТИЧЕСКОГО ЯЗЫКА*

Лингвистическая поэтика, как наука о поэтическом языке, должна иметь четкое определение своего объекта. На протяжении XX века попытки определить поэтический язык предпринимались неоднократно.

Референциальная концепция поэтического языка излагается в: Ревзина О.Г. Смысл и референция в поэтическом тексте // Исследования целого текста. Тезисы докладов и сообщений. М., 1986; Ревзина О.Г. Прагматические переменные стихотворного высказывания // Прагматические аспекты грамматической структуры текста (Тезисы выступлений на совещании). М., 1988; Ревзина О.Г. Теоретические аспекты лингвистической поэтики // Проблемы поэтического языка. Конф. молодых ученых. Тезисы докладов. Т. 1. Общее и русское стиховедение / Отв. ред. О.Г. Ревзина, Т.А. Михайлова. - М., 1989; Ревзина О.Г. Референциальный аспект стихотворного высказывания // X Всесоюзн. конф. по логике, методологии и философии науки (24-26 сентября 1990 г.): Тезисы докладов и выступлений. Минск, 1990; Ревзина О.Г. От стихотворной речи к поэтическому идиолекту // Очерки истории языка русской поэзии XX века. Поэтический язык и идиостиль.

неясными связи между разными сторонами поэтического языка, названными в представленных определениях.

Лингвистическое понятие поэтического языка не может включать одну из его характеристик, не объясняя и не включая другие. Для того чтобы дать определение поэтическому языку, нужно вернуться к самым истокам, к структуре языкового знака и его функционированию в речи. Так возникает референциальная концепция поэтического языка. Отправной пункт референциальной концепции состоит в формулировании следующего парадокса: явление стихотворной речи и поэтического языка по видимости препятствует исполнению языком его основных функций - когнитивной (познавательной), коммуникативной, эпистемиче- ской, а по существу обеспечивает их исполнение. Данный парадокс становится очевидным при обращении к явлениям поэтической фонетики, поэтической референции и поэтической семантики.

Загадки поэтического текста

Первое свойство языкового знака - его произвольность. Означающее «произвольно по отношению к данному означаемому, с которым у него нет в действительности никакой естественной связи»2. Соссюр показал глубочайшее значение этой «философии случая», или, говоря его же словами, отсутствия «какой-либо разумной нормы» для самого предприятия языка - говорящие, при всем желании, не могут его изменить’. И в прозаической речи этот принцип неукоснительно выполняется. Для понимания предложения «Зимой на городских улицах огромные сугробы» не нужно учитывать фонетическую близость отмеченных словоформ. В прозаической речи звуковое сходство означающих препятствует пониманию, особенно если речь идет о какой-то сложной мысли. Например, трудно уловить суть высказывания «Принцип приоритета превалирует при выборе из нескольких альтернатив», поскольку перед глазами стоят одни и те же буквы, а в ушах звучит «пр...

Неподражаемо. кет жизць:

Сверх ожидания, сверх лжи...

Но по дрожанию всех жил Можешь узнать: жизнь!

(II, 132)

Строфа пронизана повтором одних и тех же звуков. Но стратегия восприятия совершенно иная: мы не считаем такой повтор случайностью или - тем более! - стилистической ошибкой; мы ищем смысл, который заложен в этом повторе, - и находим его. В самом деле, в стихе повторяются звуки, которые составляют звуковой облик слова жизнь. В этот звуковой повтор втянуты слова, которые дают оценку жизни, называют физическое состояние человека как опознавательный знак жизни. При этом мы ищем связь по смыслу там, где этой связи нет ни на уровне словарных значений, ни с точки зрения синтаксических связей в предложении. Более того, мы усматриваем еще и дополнительные звуковые сходства между отдельными словами: лжи - жил (полное тождество), неподражаемо - по дрожанию - ожидания. Обрамляющее строфу слово жизнь не только согласовано со смыслом сказанного, но и получает объемлющее значение: дрожание жизни проявляется в каждом слове, так же как в мире жизнь - и в надежде, и в обмане. Иначе говоря, звуковое сходство означающих не только не препятствует поисковому движению нашей мысли, но прямо в нем участвует.

Вот еще пример - из стихотворения М. Цветаевой «Психея»:

Пунш и полночь. Пунш - и Пушкин,

Пунш - и пенковая трубка Пышущая.

' (1,508)

Невозможно не обратить внимания на то, что «звуковые тела» в этих строках обладают большей или меньшей степенью одного и того же подобия. Тот, кто заглянет в это довольно длинное стихотворение М. Цветаевой, обнаружит удивительную вещь: в нем нет ни одной строки, где не встретился бы звук [п], причем в большинстве случаев это многократное повторение: В полукруге арки - птицей - Бабочкой ночной - Психея! Не прожег ли ей перчатку Пылкий поцелуй арапа и платья Бального пустая пена В пыльном зеркале...

Итак, в поисках смысла мы ищем сходство означаемых исходя из сходства означающих, то есть совершаем процедуру, обратную принципу произвольности знака. Ю.М. Лотман писал: «Поэтический текст подчиняется всем правилам данного языка»4. Это не совсем так. Загадка звукового уровня стихотворного текста состоит в том, что он семантизируется. Звуковые сближения и контрасты используются далеко не всеми поэтами, арсенал выразительных средств поэтического уровня не совпадает в разные эпохи. Но минимум звуковой организации присутствует во всяком стихотворном тексте независимо от его поэтичности.

Напомним, что познавательная функция «связана с мыслительной деятельностью человека», с получением «нового знания о действительности» и «созданием информации»5. В прозаической форме «повышенная структурированность» фонетического уровня — это фактор, препятствующий когнитивной функции языка. В стихотворной форме речи фонетическая организация стимулирует движение мысли, направляет познавательный процесс. Семантизация звукового уровня в стихотворном тексте способствует исполнению языком его познавательной функции.

Обратимся к поэтической референции. Я, ТЫ, ЗДЕСЬ, СЕЙЧАС прагматические переменные высказывания. Когда прагматические переменные определены, предложение обретает соотнесенность с событием неязыковой действительности и становится высказыванием6. Референция к вымышленному миру производится по тем же законам, что и к миру реальному. В теории референции не принимается во внимание различие между прозаической и стихотворной формами речи. Рассмотрим, однако, следующий пример:

Это я, господи!

Господи, это я!

Слева мои товарищи,

Справа мои друзья7.

Тот, кто называет себя «я», не может быть идентифицирован, поскольку он не включается в пространственно-временную координацию, присущую неязыковому миру.

Сегодня я с утра молчу,

А сердце - пополам8.

Утрачивается дейктическое значение наречия сегодня как отмечающего временной интервал на оси хронологического времени, и какова бы ни была первичная ситуация, побудившая Ахматову написать эти строки, она для восприятия и понимания текста не имеет значения - стихотворный текст не имеет к ней референции. Если двигаться не от ситуации к ее вербальному выражению, а от вербального выражения к ситуации, имевшей место в реальном или вымышленном мире, мы получим тот же результат. Об этом свидетельствует эксперимент, проведенный писателем Владимиром Сорокиным в романе «Норма»:

- Предписанье вручили. Маша, - лейтенант Кузнецов устало опустился на стул, расстегнул ворот кителя. - Отбыть приказали. Маша растерянно потерла висок.

Лейтенант, морщась, потер сжатую кителем грудь.

- Фу, заворочалось сердце, заныло в груди...

- Значит, снова отъезд. Федя? Беготня на вокзале?

- Да... А главное - опять неизвестность встает на пути... Маша закрыла лицо руками. Кузнецов обнял ее за плечи:

- Успокойся, Маша. Я думаю спорить не будем. Причинить неприятность тебе не хотел. Нѵ-ка слезы утри... Мы военные люди. Ничего не попишешь. Таков наш удел .

Стихотворный диалог Маши и Кузнецова, сработанный на манер популярных советских песен и помещенный в окружение прозаической формы речи, вызывает смех. Но его причина отнюдь не только в интертекстуальных отсылках. Мы чувствуем неуместность стихотворной формы там, где вербализуется конкретная, получившая материальное воплощение ситуация. К подобной референции стихотворная форма не призвана.

Отсутствие первичной соотнесенности с неязыковым миром является неустранимой чертой стихотворного текста: «...поэтическая фраза не является ни вымышленной, ни невымышленной...

Переходя к поэтической семантике, обратим внимание, опять-таки, на те явления, которые, по видимости, не вызваны ни коммуникативной, ни когнитивной функциями, а подчас и могут препятствовать их реализации. Вместе с тем именно такие явления обеспечивают в конечном счете и структуру поэтического текста, и стратегию его понимания. Рассмотрим небольшое стихотворение О.Э. Мандельштама 1913 года:

В спокойных пригородах снег Сгребают дворники лопатами.

Я с мужиками бородатыми Иду, прохожий человек.

Мелькают женщины в платках,

И тявкают дворняжки шалые,

И самоваров розы алые Горят в трактирах и домах14.

В этом стихотворении представлены прямые номинации, полноструктурные предложения, соответствующие личной двусоставной схеме - самому массовидному типу русского предложения; имеющиеся инверсии типичны для русского стихотворного синтаксиса. Всего один образ (// самоваров розы алые Горят...), да и эта метафора является скорее общеязыковой. Все выглядит так, как будто никакой поэтической семантики и нет, а просто стихами высказано то, что вполне доступно переложению в прозу. Но обратим внимание на строки: Я с мужиками бородатыми Иду, прохожий человек. Номинация прохожий человек вырастает из названного действия - иду. Эта номинация семантически избыточна, ибо повторяет уже переданную глаголом информацию, то есть перед нами плеоназм. Именно избыточность номинации привлекает к ней внимание, вызывает чувство неудовлетворенности и желание понять, какой же смысл в том, что «я»-субъект называет себя прохожим человеком'5. Причем используется не привычное прохожий, а то сочетание, из которого и возник прохожий в результате субстантивации. Актуализируется внутренняя форма, значимо автономное выражение смысла человек и то, что слово прохожий передает взгляд на «я»- субъекта со стороны (прохожего должен всегда кто-то увидеть) и его самосознание, самоидентификацию как «проходящего», «идущего». Прохожий человек наделен свойством динамики, своим «планом жизни», он является «сквозным сечением» этой картины, лишь на время и как будто случайно сливаясь с мужиками бородатыми. А чем же характеризуется эта общая картина? В первой строке дано определение: в спокойных пригородах. Спокойствие включает в себя уравновешенность, устойчивость, статичность, и это последнее свойство противоположно динамике. Данные семантические признаки повторяются затем в глагольных формах несовершенного вида (сгребают, мелькают, тявкают, горят), косвенно поддерживаются классической структурной схемой, не содержащей каких-либо синтаксических изломов, а также соответствием синтаксического и ритмического членения. Так создаются два плана текста: план непосредственного восприятия (зрительная картина) и парадигматическая структура, организующая глубинный смысл этой картины. Важно, что в самих операциях анализа отражается специфический способ функционирования слова в поэтическом тексте: обращение к разным значениям, актуализация внутренней формы, установление семантических связей помимо тех, которые диктуются грамматикой и синтаксисом, выявление текстовых парадигматических отношений. И мы опять приходим к парадоксу: с точки зрения «нормального» функционирования языка все названные явления - лишь препятствие на пути к пониманию текста. Между тем вне поэтической семантики невозможен ни поэтический текст, ни его понимание. Отметим, что в языковом сознании явно присутствует способность к восприятию сигналов, побуждающих читателя к включению особых стратегий в обращении с поэтическим текстом.

В плане решения «всех загадок» представляет интерес сопоставление поэзии и философии, хотя бы уже потому, что в философии ставится вопрос о бытийном устройстве поэтического языка. Такое сопоставление предпринято, например, известным немецким специалистом по философской герменевтике Г.Г. Гадамером. По мнению Гадамера, философия и поэзия представляют собой контрарные формы употребления языка - и вместе с тем между ними есть «загадочная близость»16. Эту близость Гадамер определяет следующим образом:

а) «Обычная человеческая речь... приобретает свойственную ей разумную определенность и однозначность по причине жизненной связи, с которой она оказывается сращена благодаря ситуации и адресату. Таким образом, слово, произнесенное в связи с конкретным действием, не замкнуто на себя; оно вообще “не замкнуто”, а является переходным моментом к содержанию сказанного. В отличие от обыденной речи, поэтическая речь, равно как и философская, напротив, обладает способностью замыкаться на себя...»17;

б) поэтический и философский дискурсы «...не могут быть “ложными”. Ибо вне их самих нет мерил, какими их можно было бы измерить и каким они соответствовали бы. При этом они далеки от какого- либо произвола»18;

в) континуум мысли, как и континуум поэтического мышления, «делим до бесконечности»19 и никогда не может исчерпать себя полностью. Поэтому «многозначность и темнота»20 философских и поэтических текстов - их структурное, онтологическое свойство.

Г.Г. Гадамер испытывает своеобразное восхищение перед языком, восклицая: «Как вообще языку удается проделывать такое?»21 Над ответом на этот вопрос бились и будут биться ученые, ибо филологический дискурс о поэзии, можно сказать, так же неисчерпаем, как и сам поэтический язык. Глубокое постижение феномена поэтического языка представлено у таких выдающихся ученых, как В.В. Виноградов и Г.О. Винокур, Ю.Н. Тынянов и В.М. Жирмунский, Я. Мукаржовский, Р.О. Якобсон и Ю.М. Лотман. Получила признание та теория поэтического языка, которая была развита представителями формальной и, позднее, семиотической школы. Наилучшую экспликацию этой теории находим у Р.О. Якобсона, который дал определение особой, поэтической функции языка («Направленность (Einstellung) на сообщение, как таковое, сосредоточение внимания на сообщении ради него самого...»22) и предложил «эмпирический лингвистический критерий» этой функции: «Поэтическая функция проецирует принцип эквивалентности с оси селекции на ось комбинацию)23. Разъяснение Р.О. Якобсона состоит в следующем. Пусть мы хотим сказать что-то о ребенке, и для его наименования произведем выбор (селекцию) из ряда эквивалентных слов: ребенок, дитя, малыш. Такую же селекцию осуществим среди семантически родственных глаголов: спать, дремать, клевать носом и пр. «Оба выбранных слова комбинируются в речевой цепи»24, так что рождается комбинация: ребенок спит, малыш клевал носом. «В поэзии один слог приравнивается к любому слогу той же самой последовательности; словесное ударение приравнивается к словесному ударению, а отсутствие ударения - к отсутствию ударения; просодическая долгота сопоставляется с долготой, а краткость - с краткостью; словесные границы приравниваются к словесным границам, а отсутствие границ - к отсутствию границ; синтаксическая пауза приравнивается к синтаксической паузе, а отсутствие паузы - к отсутствию паузы. Слоги превращаются в единицы меры, точно так же как моры и ударения»25. Характерна та детализация, с которой проговаривает Р.О. Якобсон сущность поэтической функции, давая возможность осознать читателю всю объемность предлагаемого им определения. Легко видеть, что истоки поэтической функции Р.О. Якобсон видит в стихотворной речи и в стихотворных операторах - размере, ритме, рифме. В этом можно безоговорочно согласиться с Р.О. Якобсоном, как и в целом с формально-семиотическим подходом. Но механизм поэтического языка стандартная теория, на наш взгляд, не объясняет, и «стихотворные загадки» остаются нераскры-тыми.

Как получается, что чисто формальные ограничения приводят к таким огромным последствиям в области поэтической фонетики, поэтической референции и поэтической семантики? Зачем поэтическому языку нужен собственный лексикон, собственная грамматика, собственный синтаксис? Стихотворное членение вполне могло бы осуществляться на материале естественного общенародного языка, раз стихотворные операторы работают автоматически. Между тем расподобление поэтического и прозаического языка является едва ли не универсалией. Здесь явно имеется какой-то логический пропуск. Его и стремится восполнить референциальная концепция поэтического языка, связывая воедино формальные особенности языкового знака в стихотворной речи, его внешнюю (референциальную) и внутреннюю семантику.

Два модуса существования

Поэтическая фонетика, поэтическая референция и поэтическая семантика существуют совместно и имеют один и тот же исток (причину). В стиховедении описывается формальное различие стихотворной и прозаической речи: «1) стихотворная речь дробится на сопоставимые между собой единицы (стихи), а проза есть сплошная речь; 2) стих обладает внутренней мерой (метром), а проза ею не обладает»26. Сходные признаки выделяет М.Л. Гаспаров: «Стих есть речь, расчлененная на относительно короткие отрезки, каждый из которых называется “стих”. Противоположное понятие - проза»21. И дальше, исходя из соизмеримости стихов, производится разделение основных систем русского стихосложения: в силлабической системе «единицей соизмеримости является слог», в силлабо-тонической - «повторяющееся сочетание слогов (ударных и безударных)», в тонической системе единицей соизмеримости является несущее ударение слово28. Однако между двумя формами речи имеется не только формальное, но и семантическое различие.

Обратимся к означающему языкового знака. Означающее имеет фонемный состав, ударение, слоговость. При вхождении в прозаическую речь учитывается только фонемно-звуковой облик, служащий для отождествления данной языковой единицы и отличения ее от остальных, а ударение и число слогов не важны. Так, в предложении «Он дома, сейчас придет» представлены языковые единицы с ударением на первом и последнем слогах, одно- и двуслоговые. Мы же руководствуемся не этими характеристиками, но адекватным выражением смысла: если более адекватным будет «сейчас выйдет» или «сейчас появится», мы, не задумываясь, используем синонимичные выражения, не принимая во внимание то, что «выйдет» и «придет» различаются по расположению ударения, а «придет» и «появится» - по числу слогов. Между тем для того, чтобы означающее языкового знака вошло в стихотворную речь, оно должно - совершенно независимо от смысла - иметь вполне определенное ударение и слоговость. Вот отрывок из цветаевского стихотворения:

Я помню точно рокот грома И две руки свои, как лед.

Я называю Вас. - Он дома,

Сейчас придет.

(I, 205)

Замена на синонимичный глагол невозможна не из-за смысла (который даже лучше передается через «выйдет» или «появится»), а потому что «звуковое тело» означающего не умещается в данном стихе.

Сказанное общеизвестно, но здесь важен угол зрения. Можно сказать, что стихотворная и прозаическая речь различаются тем, в каком объеме задействованы материальные свойства означающих. В стихотворной речи необходим полный объем, то есть фонемный состав и просодические признаки, в прозаической речи достаточен редуцированный объем, то есть только фонемный состав, воплощенный в определенном звуковом облике. Можно также сказать, что в стихотворной речи означающее предстает в объеме смыслоразличительных и несмыслоразличительных признаков, в то время как в прозаической речи учитываются только смыслоразличительные признаки (от сигнификативной функции ударения в случаях типа «замок» - «замок» здесь можно отвлечься). Подчеркнем, что несмыслоразличительные признаки имеют прямое отношение к параметру времени. «Все так называемые просодические свойства отличаются от неотъемлемых различительных признаков фонем именно тем, что они относятся к оси последовательности. Здесь всегда учитывается временной фактор, просодические свойства проявляются только в последовательности единиц»29. Для выявления семантических различий двух форм речи следует обратиться к процессам, происходящим при порождении высказывания.

При соотнесении «слова и вещи», как пишет Дж. Лайонз, устанавливается отношение референции, то есть - назовем это по-иному - происходит материализация означаемого. «...Форма связана со своим референтом через опосредствующее (концептуальное) значение, которое ассоциируется с каждым из них независимо»30. Означаемое «растворяется» в своем референте и превращается в заместительный знак. Случайное фонетическое сходство означающих в таком случае действительно является «возмущающим» фактором, ибо может исказить реальные связи референтов. Э. Бенвенист очень проницательно ограничил понятие произвольности языкового знака, указав, что произвольность знака относится не к связи означающего и означаемого, а к «связи знака с обозначаемой вещью» и не является «фактором во внутреннем устройстве знака»31. Но в чем состоит материализация означаемого? Очевидно, в обретении им статуса существования. Существовать — значит обрести пространственно-временные координаты. Следовательно, материализация означаемого есть вхождение в пространственно-временную координацию.

До сих пор процесс превращения актуального знака в виртуальный описывался одинаковым образом по отношению к прозе и стиху как к двум формам речи. Дальше, однако, начинается различие. Оно состоит в том, какая именно пространственно-временная координация приписывается означающему. При этом естественно считать, что один и тот же объект не может находиться одновременно в двух разных пространственно-временных порядках.

Будем считать, что означаемое может получить полное (первичное) либо неполное (вторичное) материальное воплощение. Первый случай - означаемое получает полное материальное воплощение в неязыковом мире. При этом, конечно, материальная реализация объекта гораздо богаче, чем закрепленное за ним в языке понятие. Важно то, что называемому объекту придается, таким образом, модус неязыкового существования, то есть первичным способом воплощения означаемого признается неязыковая действительность. Означающее в таком случае - лишь заместительный знак, который представительствует за неязыковой объект в высказывании. У неязыкового объекта есть координаты пространства и времени, ибо через них и определяется понятие материального существования, но языковой знак-заместитель в подобных координатах не нуждается. Ведь его роль в том, чтобы отослать к первому, «истинному» и полному материальному воплощению означаемого языкового знака - то есть к неязыковому миру.

Сказанное с полным правом может быть отнесено к прозаической речи. А вот верно ли это в отношении стиха? Допустим, что означающие языковых знаков могут создать собственный временной порядок, отличный от того, который представлен в неязыковом мире. Для этого нужно, чтобы «звуковые тела» - а ведь это тоже в своем роде материальные тела - имели бы собственный способ пространственновременной координации. В таком случае они будут иметь модус собственно языкового существования, и первой (полной) формой материального воплощения означаемых языковых знаков как раз и станут означающие - звуковые тела. Но ведь именно это и происходит в стихотворной речи. Те признаки означающих, которые отвлечены от задач отождествления и различения языковых знаков, те, которые требуют для своего проявления временной и пространственной длительности (ибо пространство есть не что иное, как расположение тел друг относительно друга), - просодические, иначе говоря, характеристики создают в стихотворном тексте собственный пространственно-временной порядок. И если в прозаическом высказывании означаемое «растворяется» в референте, принадлежащем неязыковому миру, то в стихотворном высказывании первым материальным воплощением означаемого становится означающее, то есть собственно языковая форма. Семантическое различие между двумя формами речи можно сформулировать следующим образом: прозаическая форма речи сигнализирует о том, что означаемое языкового знака мыслится в модусе неязыкового существования; стихотворная форма речи сигнализирует о том, что означаемое языкового знака мыслится в модусе собственно языкового существования.

Таков центральный тезис референциальной концепции языка. Его можно повторить в следующей форме. Означаемое языкового знака материализуется в неязыковом объекте и в означающем. В прозе первичным и полным материальным воплощением означаемого полагается неязыковой объект, а означающее выступает как заместительный знак. Иконическим выражением этого является редуцированный объем означающего. В стихе первичным и полным материальным воплощением означаемого полагается означающее, а неязыковой объект выступает как «заместитель». Иконическим выражением этого является полный объем означающего. В стихе означающие выступают как референты и референты как означающие.

Референциальная концепция поэтического языка позволяет придать вполне определенный смысл таким характеристикам поэтического языка, как «полнота бытия», «онтологический статус», «язык в своем бытийном качестве». Стихотворное пространство является в буквальном смысле пространством референтов-означающих, бытование которых можно уподобить бытованию объектов в неязыковом мире. Фактически по отношению к стихотворному пространству мы занимаем ту же позицию чувственного восприятия, что и по отношению к неязыковому миру.

В референциальной концепции поэтического языка мы видим непосредственное продолжение стандартной теории. Собственно говоря, определение Р.О. Якобсоном поэтической функции языка - это описание техники построения собственно языкового пространственновременного континуума. Можно привести немало высказываний, в которых, по существу, говорится не просто о формальном, но именно о семантическом различении стиха и прозы. М.М. Бахтин, более других размышлявший о различиях художественно-прозаического и поэтического слова, писал, что поэту язык дан «изнутри, в своей интенцио- нальной работе»32. Умберто Эко, противопоставляя прозу и поэзию, перефразировал Горация: «Имей вещи - слова придут» - «Имей слова - вещи придут»33. Это, можно сказать, афористически выраженное противопоставление двух модусов существования. И наконец, повторим определение М. Хайдеггера: «Поэзия есть установление бытия посредством слова»34. Оно согласуется с референциальной концепцией не только в своей фундаментальной посылке, но и в выводимых из нее следствиях.

Основное свойство неязыкового существования состоит в том, что «ни одно событие не может повторяться»j5. Пространственновременной порядок, присущий модусу неязыкового существования, - необратимое время. Необратимое время характеризуется различием между прошлым и будущим, невозможностью «переставить прошлое и будущее»36, незаданностью будущего. Уникальности и неповторимости события в неязыковом мире соответствует уникальность и неповторимость прозаического высказывания. Состав прозаического высказывания определяется синтаксической структурой, внутренним семантическим согласованием, но никак не характеристиками означающего, и в этом смысле прозаическое высказывание не предсказывает следующее. Прозаическая речь - это линейная последовательность, состоящая из неравновеликих событий, языковой образ «стрелы времени» в том смысле, который вкладывает в понятие образа Л. Витгенштейн37. Основное свойство собственно языкового существования - циклическое, обратимое время. В циклическом времени не различаются прошлое и будущее и нет направления времени. В стихе как форме речи «событием» является строка, которая может быть равна высказыванию, составлять его часть или вмещать более одного высказывания. Но сами строки равновелики, и в этом смысле в стихе задана возможность двигаться «из прошлого в будущее» и «из будущего в прошлое», то есть от начала к концу и от конца к началу стихотворного текста. Ритмические нарушения не отменяют этой модели, ибо речь идет «об идеальной схеме более высокой ступени, в которой ритмические нарушения сняты и конструкция повторяемостей дается в чистом виде»38. Е.М. Мелетинский пишет о том, что в мифологической модели различаются начальное время - «перводействие» - и эмпирическое, и далее эта линейная модель перерастает в циклическую39, при которой «время ритуала... повторяет время начала»40. Понятна аналогия: стихотворная строка заявляет о собственно языковой пространственно-временной организации, текст движется линейно от строки к строке, и вместе с тем здесь присутствует цикличность, ибо каждая последующая строка воспроизводит «первособытие», «перводействие» первой. Стих как форма речи может рассматриваться как языковой образ обратимого времени.

Две модели времени - это и две модели динамических процессов в физике, и два типа мышления и сознания (архаическое, мифологическое - историческое мышление), и два взгляда на историю. «Историческое сознание организует события прошлого в причинно-следственный ряд... События прошлого последовательно предстают при этом как результат каких-то других, относительно более ранних событий... Космологическое сознание, между тем, предполагает соотнесение событий с каким-то первоначальным, исходным состоянием...»41 В космологической модели мира «прошлое, настоящее и будущее предстают... как реализации некоторых исходных форм - иначе говоря, время повторяется в виде формы, в которую облекаются индивидуальные судьбы и образы... Me- жду тем, историческое сознание, в принципе, предполагает линейное и необратимое (неповторяющееся), а не циклическое (повторяющееся) время»42.

Две модели восприятия мира «в принципе могут сосуществовать друг с другом в реальном опыте»4’. Два модуса существования, задаваемые стихом и прозой, говорят о том, что эти модели заданы в самом языке. Следовательно, они равно необходимы социуму, лишь в совокупности реализуя его потребности. В чем же состоит различие между функционированием стихотворного и прозаического высказываний?

В прозаическом высказывании прагматические переменные мыслятся как имеющие первое полное материальное воплощение в неязыковом мире (независимо от вымышленности/невымышленности). Поэтому можно сказать, что прозаическое высказывание - это высказывание с однократной референциальной распечаткой: оно никогда не повторяется, как не повторяется ни одно событие в неязыковом мире. Назначение прозы как формы речи состоит в том, чтобы вербализовать жизнь человека и социума в линейном, необратимом времени. Проза как форма речи используется, прежде всего, в повседневном общении, в деловом, публицистическом, научном дискурсах. И в художественной прозе, несмотря на то что речь идет о вымышленном мире, действуют те же закономерности. Проза как форма речи вербализует индивидуальный жизненный опыт каждого индивида как отдельный, неповторимый и преходящий: пришла и ушла ситуация - родилось и ушло выполнившее свою роль прозаическое высказывание.

В стихотворном высказывании прагматические переменные мыслятся как имеющие полное материальное воплощение в языковом знаке. Следовательно, субъект речи не идентифицируется исходя из пространственно-временной координации неязыкового мира, и стихотворное высказывание не имеет первичной референциальной соотнесенности с неязыковым миром. Стихотворные высказывания являются высказываниями многократно референциального предназначения: они могут соединиться с любой реальной ситуацией, если в ней представлено то же «положение дел». Стихотворение представляет индивидуальный опыт в той же самой личной форме, в которой переживает его носитель языка, и одновременно придает ему мощный заряд обобщения. Любое уникальное, действительно происшедшее событие, будучи переведенным в стихотворную форму, лишается своей первичной референции и обретает модус собственно языкового существования. Стихотворная форма может использоваться в прикладных целях, но исторически она высвобождалась для исполнения присущего только ей функционального предназначения.

Два модуса существования - это две точки зрения: в случае модуса неязыкового существования язык видится «сквозь призму мира», в случае собственно языкового существования мир видится «сквозь призму языка». Модус неязыкового существования позволяет увидеть языковой образ мира, модус языкового существования — неязыковой образ (или образы) языка. Расподобление прозаического и стихотворного языка - необходимое следствие этой онтологии. Поэтический язык рождается как ответ на данное структурное различие. В поэтическом дискурсе осуществляется раскрытие возможностей языковой системы. Поэтический язык извлекает скрытое знание о мире, содержащееся в языке.

Разгадки стихотворного текста

Провозгласив различие двух модусов существования, мы получаем ключ к загадкам стихотворного текста. Можно сказать, что означающие языковых знаков ведут себя в стихотворном тексте так же, как материальные предметы в неязыковом мире. И стоит только утвердиться в этой аналогии и применить к стихотворному тексту те же способы восприятия и познания, которые свойственны людям в отношении неязыкового мира, как мы начинаем видеть не только эксплицитно выраженные следствия, но и имплицитно заданные причины.

Для представления разгадок воспользуемся вопросно-ответной формой.

Почему в стихотворном тексте звуковые сближения возможны, желательны и неизбежно представлены в поэтической традиции?

В модусе неязыкового существования полное материальное воплощение означающих - это конкретные объекты с множеством характеристик; эти объекты могут сопоставляться целиком и по частям. Например, стоящие рядом красный чайник с белым носиком и белая сахарница с красными ручками сближены и противопоставлены своими частями по признаку цвета. Это - основа нашего чувственного восприятия, и так же чувственно мы воспринимаем стихотворное пространство. Поэтому в строке О. Мандельштама Душный сумрак кроет ложе мы обращаем внимание на сходство и противопоставление гласных как элементов полной и первичной материализации означающих в звуковых телах.

Звуковое сближение означающих в прозаическом высказывании не является значимым, поскольку речь идет о знаках-заместителях, случайная связь которых не позволяет судить о связях в том пространственно-временном локусе неязыковой действительности, в котором означаемые получают полное материальное воплощение. Звуковое сближение нежелательно, ибо оно искажало бы существующие в неязыковом мире связи - либо выдвигало бы связи несуществующие.

Почему звуковые сближения и контрасты не связаны с синтаксической структурой, выходят за пределы строки, строфы, распространяются на весь стихотворный текст?

Стихотворное пространство стиха - это цельное однородное пространство, в котором реализована модель обратимого времени. Синтаксическая структура высказывания - это уже результат мышления о мире, его структурирование. Н.Д. Арутюнова разделяет онтологическое и эпистемическое пространство - лишь в последнем представлены «события» и «факты»: «Ход вещей создает события; события, преломляясь в гранях человеческого сознания, оборачиваются фактами»44. Можно сказать, что стихотворное пространство - это онтологическое пространство модуса собственно языкового существования, это пространство наглядно и «до-ментально», оно демонстрирует явления сходства, контраста, партитивности, дизъюнктивности, которые требуют осмысления. И эти отношения представлены на всем пространстве целиком, подчеркивая его внутреннюю связность, самый принцип его устройства. Звуковые переклички свидетельствуют об осознанном или неосознанном понимании поэтом специфики того пространственно-временного континуума, с которым он имеет дело. Выбор поэта глубже, чем смысловое задание, он определяется «звуковым телом» и принадлежностью именно данного означающего конструируемому стихотворному пространству. Фонетическое сходство особенно показательно, когда представлена прямая номинация, ср. в «Вакханалии» Б.Л. Пастернака (1957):

В сервировке лиловой

Семга, ѵ-гльди, сыры45.

Здесь представлена «кулинарная» вещная лексика, не имеющая синонимов. Звуковой повтор [с] - [с] - [с] в последней строке возникает на уровне реалий - через отбор таких продуктов, языковые обозначения которых имеют в означающем звуковую общность (ср. разрушение этой структуры при другом наборе: «*В сервировке лиловой Теша, килька, угри»),

«Незапрограммированные»46, как их называет Т.И. Сильман, звуковые соответствия связаны с художественным мышлением, их техника не совпадает в различные эпохи бытования поэтического дискурса. Это может быть повтор гласных, или согласных, или того и другого (например, звукопись Пушкина или звучание плавных у Батюшкова47); это может быть паронимическая аттракция, что характерно для поэзии XX века48. Звуковые соответствия могут выполнять в тексте разные функции - «ведут» картину, словесный образ, рождают «звуковой сюжет», но появляется такая возможность благодаря модусу собственно языкового существования.

Почему звуковой уровень семантизируется?

«Звуковое тело» знака — это материальное воплощение означаемого, не только неразрывно связанное с ним, но определяющее способ его бытия. Здесь значим каждый элемент означающего, включенный в целое и потенциально несущий информацию обо всем этом целом. Факт частичного или полного подобия двух материальных тел не может быть случайным, указывая на черты общности у самих тел.

В прозаическом высказывании возникающее звуковое сходство знаков не семантизируется, ибо это - сходство не тех форм, где означаемые получают полное материальное воплощение, а их заместителей. Фактически, когда говорят о неслучайной (неконвенциональной) связи между

49

означающим и означаемым у знаков искусства , имеют в виду только что сказанное.

Поразительно, насколько важной оказывается звуковая близость для формирования смыслового пространства стиха. Вот первая строфа из широко известного стихотворения А.А. Фета (1891):

Моего тот безумства желал, кто смежал Этой розы завой, и блестки, и росы!

Моего тот безумства желал, кто свивал Эти тяжким узлом набежавшие косы!50

Т. Венцлова51 раскрыл сложную и изысканную фонетическую структуру этого стихотворения в целом и приведенного первого катрена. Мы хотим обратить внимание только на то - в сущности незначительное - фонетическое сходство, которое объединяет безумство с розы завой и косы узлом. Слово завой (в данном контексте можно перевести как «завитки») было незнакомо не только нам, но и современникам Фета, о чем свидетельствует приводимое Т. Венцловой высказывание Я. Полонского: «И хоть завой, браня меня, не знаю, что значит завой...»52 Но общее значение слова завой («все, что за (обвито), повито» - по Далю) было, конечно, очень важно для Фета, и по своей внутренней форме завой перекликаются со свивал в третьей строке. Фонетическая близость розы завой поддержана соотношением целого и части; в соотношении розы завой — косы узлом актуализируется близость цветка (природной реалии и одновременно мифологемы) и женской прически. Здесь мы видим «густую» фонетическую близость. Но только одним звуком [з] прочерчена связь между безумством - эмоциональным состоянием, которое может прочитываться как опьянение, восхищение, и каузаторами этого состояния — воспринимаемыми объектами. По внутренней форме безумство — состояние «вне ума», внерациональное, бессознательное, то есть присущее природе состояние. «Для Фета бессознательное есть приобщение к жизненной полноте, погружение в стихийную, органическую мудрость природы»53. Легко видеть, что весь этот смысловой комплекс имеет первичным истоком своего формирования в стихе «незапрограммированное» и чуть обозначенное фонетическое сходство.

В связи с рассмотрением фетовских строк напомним о непереводимости поэтического текста в прозаическую форму. Непереводимость может быть связана со специфическим, изобразительным синтаксисом. Это мы как раз и наблюдаем в катрене Фета. «Обе полуфразы, составляющие строфу, “закручены”, перенасыщены инверсиями... Ни одно слово не оставлено на своем месте, все они “безумно” перемешаны: конец фразы наложен на ее начало, в середине также произведена инверсия... слова перекрывают друг друга, проглядывают друг через друга, как лепестки свернутой розы (или женские волосы, свитые в косу)»54. Стоит придать фетовским поэтическим высказываниям нормативный порядок слов, присущий прозаическому высказыванию, - и икониче- ское представление смысла исчезнет тотчас.

Почему возможна поэтическая семантика?

В неязыковом мире объекты, вступая во взаимодействие друг с другом - входя в какую-то ситуацию, входят в нее определенным свойством или качеством, но при этом присутствуют в ней целиком и полностью. В прозаическом высказывании знак-заместитель называет именно ту черту, которая объясняет участие объекта в данной ситуации, об остальном же умалчивает. Когда «звуковое тело» выступает основным материальным воплощением концепта, оно также входит в ситуацию дважды: как носитель актуализованного признака и одновременно во всей полноте его характеристик. Эти характеристики также могут попадать в центр внимания, соединяясь с себе подобными, минуя при этом несходство синтаксических позиций, соседнее или дистантное расположение в тексте. Г.Г. Гадамер следующим образом характеризует поэтическое высказывание: «...оно не отображает некую уже сущую действительность, не воспроизводит вид некоей species, какой она предстает во всеобщем порядке сущностей, но представляет новый вид нового мира в имагинативной среде поэтического творчества»55. И бытийный ранг представленного изменяется: «...у него тотчас же происходит прирост бытия»56. Вот этот прирост бытия мы и наблюдаем в явлениях поэтической семантики, когда означаемое как бы распускается подобно цветку: языковой знак входит в высказывание и выполняет в нем свою роль, но это означаемое не «расходуется» полностью в этом высказывании и задействуется многократно в том же стихотворном пространстве. Второе из стихотворений, составляющих цветаевский цикл «Стихи сироте» (1936), начинается следующими строками:

Обнимаю тебя кругозором Гор, гранитной короною скал.

(11,338)

Обнимаю - «заключаю в объятия», «охватываю руками», так что руки образуют форму полукруга или цельного круга. Этот признак «круглое» тут же повторен в кругозоре и дальше рассыпан по всему тексту, составляя семантический фон следующих друг за другом поэтических сообщений и достигая максимального выражения в четвертой строфе:

...Кругом клумбы и кругом колодца,

Куда камень придет - седым!

Круговою порукой сиротства, - Одиночеством - круглым моим!

(II, 338)

Круговою порукой сиротства - «взаимной выручкой, братством», круглым одиночеством — «абсолютным, полным одиночеством». Поэтические сочетания передают этот смысл, но одновременно передают и признак «круглое». Мы все время уподобляем стихотворное пространство материальному пространству неязыкового мира. Нужно четко осознать смысл этой аналогии - ведь субстанционально речь идет об очень различных явлениях, вряд ли поддающихся прямому сопоставлению. Но можно встать на такой уровень, когда мир и язык предстают одновременно, и, минуя очевидные различия, мы стремимся выделить общие «интерсистемные» категории. На этом уровне, приняв положение о двух модусах существования, мы действительно можем увидеть то, что ускользает при традиционном взгляде, когда во главу угла ставится знаковый характер языка и незнаковый характер мира. В сущности, необходимость именно такого, «интерсистемного» взгляда обосновывает Б. Рассел: «Везде, где одна сложная структура является причиной другой, там должна быть во многом одна и та же структура как в причине, так и в действии...»57 [23]

5. Кибрик А.Е. Язык // Лингвистический энциклопедический словарь М 2002. С. 604.

6. См. об этом: Падучева Е.В. Высказывание и его соотнесенность с действительностью. М, 1985.

7. Слуцкий Б.А. Анализ фотографии // Слуцкий Б.А. Собр. соч. В 3 т Т 3 М 1991. С. 25.

8. Ахматова А. «Молюсь оконному лучу...» // Ахматова А. Стихотворения; Поэмы; Проза. М., 2004. С. 35.

9. Сорокин В. Норма. М., 1994. С. 232.

10. Тодоров Ц. Понятие литературы // Семиотика. М., 1983. С. 358.

11. Кибрик А.Е. Указ. соч. С. 604.

12. Там же.

13. Ревзин И И. К общесемиотическому истолкованию трех постулатов Проппа (анализ сказки и теория связности текста) // Типологические исследования по фольклору. М., 1975. С. 90.

14. Мандельштам О.Э. Избранное / Сост., автор предисл. и коммент. П.М. Нерлер.-М., 1991. С. 79.

15. На языке эстетики мы говорили бы здесь о «вчувствовании», об эстетической зацепке, которая возникает в процессе общения с произведением искусства и служит импульсом для его постижения воспринимающим субъектом. См.: Ингарден Р. Исследования по эстетике. М., 1962.

16. Гадамер Г.Г. Философия и поэзия // Гадамер Г.Г. Актуальность прекрасного. М„ 1991. С. 116. ‘

17. Там же. С. 117.

18. Там же. С. 125.

19. Там же.

20. Там же. С. 121.

21. Там же. С. 117.

22. Якобсон Р. Лингвистика и поэтика // Структурализм: «за» и «против» М 1975. С. 202.

23. Там же. С. 203-204.

24. Там же. С. 204.

25. Там же.

26. Томашевский Б.В. Стих и язык // Томашевский Б.В. Стих и язык М 1959 С. 10.

27. Гаспаров М.Л. Современный русский стих. М., 1974. С. 11.

28. Там же. С. 12.

29. Якобсон Р. Звук и значение // Якобсон Р. Избранные работы. М. 1985 С. 85.

30. ЛайонзДж. Введение в теоретическую лингвистику. М., 1978. С. 428.

31. Бенвенист Э. Природа языкового знака // Бенвенист Э. Общая лингвистика. М, 1974. С. 94-95.

32. Бахтин М.М. Слово в романе // Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. М, 1975. С. 287.

33. «Слова придут сами собой. Res tene, verba sequentur. В противоположность тому, что, видимо, происходит в поэзии: verba tene, res sequentur» (Эко У. Роман как космологическая структура // Эко У. Имя Розы. Роман. Заметки на полях «Имени Розы». Эссе. СПб., 1997. С. 610).

34. Хайдеггер М. Указ. соч. С. 42.

35. Рассел Б. Человеческое познание: его сфера и границы. М., 2000. С. 256.

36. Пригожий И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. М., 1986. С. 59.

37. «Образ может отображать любую действительность, форму которой он имеет... Но свою форму отображения образ не может отображать. Он ее обнаруживает» (Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. М, 1958. С. 35).

38. Лотман Ю.М. Указ. соч. С. 47.

39. Мелетинский E.U. Время мифическое // Мифы народов мира. В 2 т. Т. 1. М„ 1980. С. 252-253.

40. Мелетинский Е.М. Цикличность // Мифы народов мира. В 2 т. Т. 2. М., 1982. С. 621.

41. Успенский Б.А. История и семиотика (восприятие времени как семиотическая проблема). Статья вторая // Текст - культура - семиотика нарратива. Труды по знаковым системам. Вып. 23. Тарту, 1989. С. 18.

42. Гам же. С. 32-33.

43. Там же. С. 21.

44. Арутюнова Н.Д. Типы языковых значений. Оценка. Событие. Факт. М., 1988. С. 179.

45. Пастернак Б.Л. Полное собр. соч. В 11 т. Т. 2. Спекторский. Стихотворения 1930-1959. М„ 2004. С. 184.

46. Силыман Т.И. Мысль - образ - чувство - звук // Сильман Т.И. Заметки о лирике. Л., 1977. С. 49, 51.

47. См.: Кожевникова Н.А. Звуковая организация текста в произведениях А.С. Пушкина//Проблемы структурной лингвистики. 1985-1987. М., 1989.

48. См.: Григорьев В.П. Поэтика слова. М., 1979; Кожевникова НА. Звуковая организация текста // Очерки истории языка русской поэзии XX века. Поэтический язык и идиостиль. М., 1990.

49. Так, Ю.М. Лотман проводит противопоставление между знаками естественных языков, у которых между планом содержания и планом выражения «существует отношение взаимной необусловленности, исторической кон- венциональности», и иконическими знаками в искусстве, построенными «по принципу обусловленной связи между выражением и содержанием» {Лотман Ю.М. Структура художественного текста. М., 1970. С. 47).

50. Фет А.А. Соч. В 2 т. Т. 1.М., 1982. С. 138.

51. Венцлова Т. Неустойчивое равновесие: Восемь русских поэтических текстов. New Haven, 1986.

52. Там же. С. 80.

53. Там же. С. 84.

54. Там же. С. 90.

55. Гадамер Г.Г. Истина и метод. М., 1988. С. 544.

56. Там же. С. 188.

57. Рассел Б. Указ. соч. С. 222.