ПУНКТУАЦИОННЫЙ СТИЛЬ ЦВЕТАЕВОЙ: ДВОЕТОЧИЕ*

Поэтический язык вскрывает и реализует все внутренние потенции языковой системы. Это касается лексики, грамматики, синтаксиса. И это же относится к пунктуации. В отличие от орфографических, правила пунктуации представляют пишущему определенную свободу.

Впервые: Ревзина О.Г. Знаки препинания в поэтическом языке: Двоеточие в поэзии М. Цветаевой // Marina Cvetaeva. Studien und Materialen. Wiener Slawistischer Almanach. Sbd. 3. Literarische Reihe / Hrsg. von A. Hansen-Love. - Wien, 1981.

Чего не видал (на ветвях Твоих - хоть бы лист одинаков!)

В моих преткновения пнях,

Сплошных препинания знаках?

(II, 317; курсив мой.

«Сплошные знаки препинания» М. Цветаева, стремясь быть понятой, адресовала своему читателю. «Книга должна быть исполнена читателем, как соната; знаки - ноты. В воле читателя осуществить или исказить»4, - писала она. Этот взгляд поэта прямым образом соотносится со взглядом ученого на роль пунктуации: «Всякое правило о знаках препинания есть как бы пункт договора между пишущим и читающим. Желая выразить такой-то оттенок значения, пишущий ставит такой-то знак. Увидев такой-то знак, читающий должен воспринять в данном месте определенный смысловой оттенок»5. Именно такой договор заключает с читателем М. Цветаева. Он основан на общем у поэта и его читателя знании и «чувстве» языка и его возможностей. К «новоселам своей страны» М. Цветаева проявляет большое уважение и большую требовательность. Ее пунктуационный стиль непрост для восприятия, как непрост ее синтаксис, но, будучи понятым, этот стиль утверждает право на существование своей действенностью, способностью к передаче малейших нюансов поэтического смысла. Добавим к этому, что сама М. Цветаева никогда не считала поэзию легким чтением: по ее представлению, «хорошо читать» - это значит читать внимательно, с большой отдачей.

Ниже мы рассмотрим постановку в поэзии М. Цветаевой только одного знака - двоеточия. Двоеточие - своего рода «интимный» знак М. Цветаевой, и в его употреблении все характерные черты ее пунктуационного стиля проступают особенно наглядно и отчетливо.

По действующим нормам двоеточие ставится после обобщающего слова, перед перечислением, для введения прямой речи, при бессоюзной связи предложений, если во втором из них содержится «разъяснение или раскрытие содержания... либо основание, причина того, о чем говорится в первом предложении»6. Пунктуационные правила задают только общую языковую ситуацию, распознать или воплотить которую в словесную ткань должен пользующийся ими. Это обеспечивает пунктуационной системе гибкость и универсальность; благодаря этим качествам она может эффективно обслуживать, во-первых, самые разнообразные, в том числе неканонические, формы языковой реализации тех типовых ситуаций, которые зафиксированы правилами, и, во-вторых, новые синтаксические структуры, возникающие в процессе языкового развития.

Цвет, попранный светом.

Свет - цвету пятою на грудь.

Не в этом, не в этом ли: тайна, и сила и суть Осеннего леса?

(«Деревья», II, 146)

При перечислении без обобщающего слова двоеточие обычно при глагольном предикате, ср. у М. Цветаевой: Так плыли: голова и лира... (II, 68). В примере из цикла «Деревья» предикат не в этом, не в этом ли представляет прономинализацию двух предложений, за которыми он следует. Принудительная пауза после частицы ли, вызываемая двоеточием, с одной стороны, теснее сближает местоименный предикат с теми предложениями, которые оно заменяет; с другой же стороны, «подгоняет» первый из однородных членов (тайна) к двум остальным, делая субъектную группу более компактной и подчеркивая представленный в ней прием семантической градации. Таким образом, двоеточие помогает отчетливо соположить главные составляющие поэтического смысла: тайна, и сила и суть Осеннего леса — в свете, поправшем цвет (ср. Свет - царство его, ибо сед (II, 145) в том же стихотворении).

Роль двоеточия в случае некодифицированного выражения частей соответствующей синтаксической конструкции может быть очень велика, например когда прямая речь вводится без эксплицитно выраженного глагола речи, мысли, чувства, как в цикле «Стихи сироте»:

От зева до чрева - продольным разрезом:

-Любимый! желанный! жаленный! болезный!

(II, 340)

Двоеточие заставляет осознать предшествующую ему часть как вводящую прямую речь и далее восстановить общее значение отсутствующего глагола: «(взывая к тебе) от зева до чрева - продольным разрезом».

Тоской подколенной

До тьмы проваленной

Последнею схваткою чрева - жаленный -

то есть «тоской подколенной, до тьмы проваленной... (ощущаю тебя, прочувствовала тебя как жаленного)».

Многие примеры подобного рода отражают по существу уже установившуюся пунктуационную практику. Известно правило о постановке двоеточия перед предложением, вводящим косвенную речь, ср.: «Но мне приходит в голову: точно ли стоит рассказывать мою жизнь» (И.С. Тургенев, пример у А.Б. Шапиро). Но та же несобственно-прямая речь может быть выражена одним словом или непредикативным сочетанием, употребленным как несогласованное определение к подчиняющему члену, и здесь так же закономерно появится двоеточие:

Так, наконец, усталая держаться Сознаньем: перст и назначением: драться...

(II, 10)

В других случаях, напротив, пунктуационное правило относится по сути скорее к глубинной, чем к поверхностной структуре предложения, ср. в цикле «Деревья»:

Нет, иное: не хлопья - В сухолистом потопе!

Вижу: опрометь копий,

Слышу: рокот кровей!

(И,145)

Между сказуемым и прямым дополнением двоеточие, вообще говоря, не ставится. Но вспомним правило: после глаголов слышать, видеть, смотреть, знать и т.п. постановка двоеточия возможна, если делается предупреждение, что далее последует изложение какого-нибудь факта или какое-нибудь описание, например: «И вот бакенщик и помощник-киргиз видят: плывут по реке две лодки» (А.Н. Толстой)7. Это правило и выступает глубинным основанием постановки двоеточия, подкрепленной оттенком глагольности в существительных опрометь и рокот. Как и при перечислении без обобщающего слова, двоеточие в данном примере факультативно, ср. вполне правильное: «Вижу опрометь копий, Слышу рокот кровей».

Собственно «поэтическая» функция двоеточия выходит на явь именно тогда, когда оно не является обязательным знаком для установления синтаксической связи. Так и в данном случае опущение двоето- чия позволяет понять механизм его действия.

Мы привели несколько примеров, показывающих творческое использование М. Цветаевой правил о постановке двоеточия. Но сфера употребления этого знака в ее поэзии далеко выходит за рамки установленных норм. Пунктуационная система, наряду с четко заданными правилами, предоставляет пишущему определенную свободу: двоеточие может быть поставлено, когда передаваемое им смысловое отношение объективно присутствует между частями соединяемой двоеточием конструкции или когда оно сознательно вводится пишущим. М. Цветаева пользуется этой рекомендацией широко и свободно. Она как будто оттолкнулась от замечательного определения двоеточия, данного уже в «Письмовнике» Н. Курганова (СПб., 1809): «Двуточие значит долгое отдохновение, и оный знак отделяет часть речи, которая имеет полный разум сама в себе, но однако оставляет мысль в сомнении и ожидании знать то, что еще следует...»8 В данном определении указаны свойства двоеточия, делающие его прямо-таки «чудесным знаком». Эти свойства таковы (для краткости будем далее обозначать часть до двоеточия буквой А, часть после двоеточия буквой В, а всю конструкцию - А.В):

1. Когда А - самостоятельное предложение, оно «имеет полный разум само в себе» независимо от постановки двоеточия; в данном случае двоеточие лишь фиксирует то, что выражено иными языковыми средствами, ср.:

Здесь часто бывают пожары:

Застава горит!

(И, 189)

Но и в том случае, когда А - отдельное слово, словосочетание, часть предложения, продолжение которого составит В, двоеточие придает левой части некоторую семантическую завершенность, ср.:

На смех и на зло:

Здравому смыслу,

Ясному солнцу,

Белому снегу -

Я полюбила:

Мутную полночь,

Льстивую флейту,

Праздные мысли.

(I, 455)

Двоеточие заставляет сделать остановку после на смех и на зло, после я полюбила и во всей полноте воспринять семантику А, прежде чем совершится переход к В.

Таким образом, первое свойство двоеточия состоит в том, что оно повышает семантическую самостоятельность левой части.

2. Если в А остается ненасыщенной обязательная валентность или имеется семантически пустое слово, требующее раскрытия, «сомнение и ожидание знать то, что еще следует» задается самой лексико-синтаксической структурой предложения, например:

Пришла и знала одно: вокзал.

Раскладываться не стоит.

(II, 230)

В тех случаях, когда А - завершенное предложение, уже само двоеточие вносит «сомнение и ожидание», ср.:

Так светят седины:

Так древние главы семьи - Последнего сына,

Последнейшего из семи -

В последние двери - Простертым свечением рук...

‘ (И, 146)

Законченность А (Так светят седины) подчеркнута текстовым наречием подобия так, показывающим, что А само выступает завершающим ответом на развитие какого-то поэтического образа. Но постановка двоеточия преодолевает эту завершенность и делает предложение открытым для продолжения.

Итак, второе свойство двоеточия состоит в том, что оно лишает левую часть абсолютной семантической самостоятельности.

3. Названные особенности двоеточия могут быть распространены и на правую часть, только они повернуты, так сказать, в обратную сторону. В несамостоятельно в конструкции А:В не только когда это обусловлено синтактико-семантически, но и когда В - независимое высказывание:

Не паша, не боронуя Молодость моя прошла:

Всё печаль свою покоил,

Даже печки не сложил.

(III, 256)

Во втором предложении начинается новый подход к теме прошедшей молодости, но двоеточие заставляет воспринимать его как вскрывающее внутренний смысл не паша, не боронуя. Следовательно, двоеточие лишает В абсолютной самостоятельности так же, как и А\ но если по отношению к А двоеточие сигнализирует, что предмет высказывания не исчерпывается тем, что сказано в А, то по отношению к В двоеточие показывает, что В является не начальным суждением, а продолжением чего-либо сказанного ранее.

В обратном случае - когда В синтаксически несамостоятельно, двоеточие отодвигает на очень короткий промежуток времени осуществление синтаксической связи между А и В и тем самым ослабляет ее, ср.:

Жизнь, ты часто рифмуешь с: лживо, - Безошибочен певчий слух!

(Н,251)

Двоеточие стоит на месте кавычек, разрывая предложно-падежную форму. При этом повышается самостоятельность как левой, так и правой части: жизни приписывается свойство «идти в рифму с чем-либо» и как следующий поворот темы подается то, что жизнь идет в рифму с ложью.

Двоеточие в самом деле «чудесный» знак. Оно диктует определенную меру семантической несамостоятельности частей А и В и выступает как своего рода «корректор», то есть повышает или понижает собственную, определяемую лексико-синтаксической структурой степень несамостоятельности А и В.

4. Из определения Н. Курганова следует, что А и В суть составляющие единой мысли. В («то, что знать еще следует») есть такое новое по отношению к А, которое подготовлено этим А, порождается им (В есть разрешение «сомнений и ожиданий», вызываемых А). Двоеточие представляет значение В как внутренне связанное с А, «вытягиваемое» из А. И двоеточие не только фиксирует данное смысловое отношение в тех случаях, когда оно объективно представлено в составляющих А и В, но и приписывает эту семантическую связь таким А и В, которые без двоеточия этой связи не имели бы. Вот пример из стихотворения «Сивилла» (1922):

Сивилла: выжжена, сивилла: ствол.

Сивилла: выпита, сивилла: сушь.

Сивилла: выбыла, сивилла: зев Доли и гибели! - Древо меж дев!

(И, 136)

Без двоеточия мы видели бы здесь простые предложения («Сивилла выжжена, сивилла - ствол»). Двоеточие диктует запрет на субъектнопредикативную связь и сополагает А и В как односоставные предложения. Те характеристики Сивиллы, которые названы в В, предстают не как первично присваиваемые ей в процессе построения предложения, но как постепенно всплывающие в процессе ассоциативного мышления из уже существующего в сознании представления о Сивилле.

Посмотрим теперь, какие же следствия проистекают из названных свойств двоеточия для восприятия семантической структуры предложения.

Принудительная пауза, следующая после двоеточия, и придание левой части большей самостоятельности заставляют задержать внимание на А. Происходит как бы «укрупнение» значения того слова в А, к которому непосредственно относится В; это слово уже не переходный этап к следующему, информативно более важному слову, а полноценный составной элемент в семантической структуре предложения. Мы можем говорить о «квантующей» роли двоеточия: оно оттягивает (разумеется, на очень короткий момент) подачу новой информации и тем самим понуждает к более глубокому восприятию семантики предшествующей части.

Лишение абсолютной самостоятельности части В заставляет рассматривать А и В как единое целое, составляющее развитие единой мысли. Эта функция двоеточия (назовем ее скрепляющей) особенно важна для поэтического текста, характеризующегося внутренней целостностью. В стихотворениях М. Цветаевой целые пассажи как будто «прошиты» двоеточием; тем самым ни на минуту не ослабляется внутреннее напряжение лирического произведения и восприятие его «на одном дыхании».

Представление А и В как внутренне связанных между собой позволяет выразить этот оттенок смысла там, где он не лежит на поверхности; читатель должен проникнуть в глубинную семантическую связь составляющих, увидеть основание для постановки двоеточия. Это его свойство открывает также широкую дорогу поэтапной фиксации ассоциативного мышления. Названные возможности двоеточия были особенно дороги М. Цветаевой; мы не случайно назвали двоеточие ее «интимным» знаком. «Вытягивание» смысла из глубины слова, в сочетании с ощущением «бездонности» этой глубины, стремлением добраться «до конца», до «последнего» (слово, входящее в базовый семантический словарь М. Цветаевой), прямым образом перекликается с семантическими инвариантами ее поэзии, вынесенными в заглавие ряда ее стихов - «Пещера», «Раковина», «Расщелина». Двоеточие (часто занимающее у нее положение тире, точки, кавычки), наряду с другими языковыми средствами, создает тот постоянный пунктуационно-синтаксический фон, который поддерживает, усиливает, а подчас и выводит на явь эту важнейшую характеристику поэтического мира М. Цветаевой.

Обратимся вновь к примерам.

В квантующей функции двоеточие выступает в поэзии М. Цветаевой очень часто. Оно может заменять кавычки, приходиться на естественный семантический шов, заданный в самой структуре предложения, или само создавать такой принудительный шов. Не являясь показателем синтаксической связи и будучи факультативным, двоеточие становится собственно поэтическим знаком. Это своего рода «защитный экран», непрозрачная рамка, которая на время отграничивает одну часть предложения от другой, чтобы каждая из них «высветилась» более выпукло и четко, ср. из многих такие примеры:

И имя твое, звучащее словно: ангел.

(I, 293)

- У меня отрастает живот:

До колен, как у царских крыс.

(Ш,71)

Вам - просветители пещер - Призывное: СССР, - Не менее во тьме небес Призывное, чем: SOS.

(II, 299)

Бог с замыслами! Бог с вымыслами!

Вот: жаворонком, вот: жимолостью,

Вот: пригоршнями: вся выплеснута...

* (11,118)

Роль квантующего двоеточия как средства формирования поэтического смысла мы прокомментируем подробнее только на одном конкретном примере. В стихотворении «Други его - не тревожьте его!..» из цикла «Стихи к Блоку» (1921) есть следующие строки:

Падай же, падай же, тяжкая медь!

Крылья изведали право: лететь!

Губы, кричавшие слово: ответь! - Знают, что этого нет - умереть!

(I, 295)

Во второй строке двоеточие факультативно (присубстантивный инфинитив не отделяется от существительного каким-либо знаком препинания, ср.: «мужество жить», «необходимость работать»). Без него ремой в данном предложении явилось бы лететь, и подчиняющее слово право не имело бы никакого дополнительного оттенка. Двоеточие придает левой части определенную законность. В ней появляется собственное соотношение темы и ремы. В качестве ремы выступает слово право. Двоеточие понуждает задержать внимание на этом слове, заставляя воспринять его «крупным планом». Привлечение более широкого поэтического контекста показывает, насколько важно сосредоточение внимания на этом слове. В те же дни, когда было написано стихотворение, М. Цветаева писала А. Ахматовой: «Смерть Блока я чувствую как вознесение» (IV, 592). Тема сломанных крыльев проходит через весь цикл «Стихов к Блоку»: О поглядите, как Крылья его поломаны! (1, 292); Рваные ризы, Крыло в крови...', Не проломанное ребро - Переломленное крыло (I, 296). При жизни у поэта плечи сутулые гнулись от крыл (I, 295), смерть, как ее видит М. Цветаева, дает высвобождение. Двоеточие, производя семантическое подчеркивание слова право, помогает выразить этот новый поворот темы.

В каждом отдельном употреблении двоеточие, разумеется, сохраняет все свои свойства; но в зависимости от конкретного заполнения частей А и В тот или иной признак может актуализироваться, и именно на этой основе возникает специфическая функция двоеточия. Когда двоеточие разделяет части предложения, семантическая скрепленность А и В определена уже их вхождением в одно предложение, и на этом фоне очень ярко проступает, как мы видели, квантующая роль двоеточия. Его скрепляющая роль видна, напротив, именно в тех примерах, в которых семантический шов между А ч В задан их синтаксической структурой и конструкция А:В могла бы выглядеть как А.В, ср.:

Я тебя высоко любила:

Я себя схоронила в небе!

(II, 202)

Возможно: «Я тебя высоко любила. Я себя схоронила в небе!»

Вскрыла жилы: неостановимо,

Невосстановимо хлещет жизнь.

(Н,315)

Возможно: «Вскрыла жилы. Неостановимо, Невосстановимо хлещет жизнь».

Скрепляющая роль двоеточия вызывает добавочный смысл: в первом примере «высокая» любовь героини доказывается тем, что она себя схоронила в небе, во втором благодаря двоеточию устраняется какой- либо временной разрыв между двумя действиями, они даны одновременно как разные обозначения одного и того же, предугаданного героиней процесса, цель которого переосмысляется («вскрытие жил» ведет не к смерти, а к жизни, к «невосстановимо хлещущему стиху»).

М. Цветаева творчески использовала не только ныне действующие пунктуационные правила, но и постепенно выходящие из употребления правила пунктуации XIX века. Одно из них состоит в том, что двоеточие может стоять перед предложением, содержащим как причину, так и следствие предыдущего события (по современным нормам во втором случае ставится тире, ср.: «Пора вставать: уже семь часов», «Уже семь часов - пора вставать»). Опираясь на это правило, М. Цветаева сополагает в конструкции А:В такие части, в которых логическое отношение причины и следствия возможно в обе стороны, ср. в «Поэме заставы»: День без числа. Верба зачахла. Жизнь без чехла: Кровью запахло! (II, 188).

Во втором полустишии отношения А ч В двоякие: 1) жизнь без чехла - «последняя жизнь» - ведет к тому, что в воздухе появляется «запах крови». Это отношение явления и следствия из него, и такой смысл находит поддержку в более широком контексте стихотворения (застава - держав динамит), 2) о том, что на заставе жизнь без чехла, мы узнаем потому, что в воздухе кровью запахло, так как к крови ведет невыносимая жизнь. Этот второй смысл также коррелирует с развернутой в стихотворении картиной заставы с ее ревом безработных, ревом безбородых. Двоеточие, скрепляя обе части, вызывает эффект наложения А и В: причина представляется как содержащаяся в следствии, а следствие - как уже содержащееся в причине. Постановка двоеточия обогащает смысл.

Еще один теперь редко употребляемый прием из пунктуационной практики XIX века состоит в построении бессоюзных предложений из трех частей, соединенных двоеточием. Это правило служит М. Цветаевой отправным пунктом для построения многочленных конструкций с двоеточием, как, например, в поэме «Крысолов»:

Граждане, глас

Девы, словес не тратящей:

Постановление ратуши:

«Будь то хоть бес, хоть жид,

Тот, кто освободит

Город от тьмы крысиной,

В дом бургомистра - сыном

Вступит - прошу понять:

Сын означает: зять.

(III, 69)

Стихотворный отрывок состоит из пяти соединенных двоеточием членов. Объединяющий их предмет мысли задан уже в первом члене и уточнен во втором (постановление ратуши). Соположенные члены конструкции выстраиваются в последовательность, в которой каждый следующий член «важнее» предыдущего и пик семантической кульминации приходится на последний член (сын означает: зять). Попытка переставить их (в частности, в данном примере поместить уточнение будь то хоть бес, хоть жид после сообщения о том, что «освободитель» будет сыном) приводит к тому, что двоеточие оказывается не на месте. Такое нарастание семантической напряженности характерно для сложного синтаксического целого, части которого скреплены двоеточием, и оно отвечает движению «по восходящей», характерному для поэтического текста.

Мы фактически обратились уже к тем особенностям употребления двоеточия, которые связаны с особым характером внутренней связи в структуре А:В. Как показывает определение Н. Курганова, часть А заключает в себе определенное семантическое противоречие: она, с одной стороны, содержит больше того, что в ней эксплицитно выражено, а с другой стороны, характеризуется недостаточностью семантической информации. Это же противоречие в зеркальном отражении представлено в В: в нем содержится новая информация, но эта информация - не на уровне лексического воплощения, а на уровне общего плана структуры А:В — уже представлена в А. М. Цветаева сцепляет через двоеточие пары лексем, слово и словосочетание, два словосочетания, односоставные именные предложения, обогащая ту семантическую связь, которая задается значениями А и В, добавочным семантическим отношением. Во множестве мы встречаем у нее, например, «двойчатки» - однопадежные существительные, находящиеся в одной синтаксической позиции и соединенные двоеточием:

Тихонько

Рукой осторожной и тонкой Распутаю путы:

Ручонки...

(II, 28)

Дай мне о горе спеть:

О моей горё!

(111,24)

Ваши форды (рекорды Быстроты: пустоты)...

(II, 293)

Ближайшим синтаксическим аналогом таких конструкций в литературном языке являются приложения. Но, в отличие от приложений, «двойчатки» фигурируют в составе предложения как единый смысловой комплекс и представляют по существу один словесный знак, в котором одна часть есть означающее, а другая - означаемое (путы: ручонки, горе: гора, быстрота: пустота). Двоеточие сигнализирует о том, что в А имеется определенное несоответствие между означающим и означаемым, если исходить из более широкой семантики всего предложения, составляющего левую часть; в В это несоответствие устраняется. Приложение может быть, вообще говоря, удалено из предложения; общий смысл при этом упрощается, но не пропадает. Предложение, содержащее «двойчатку», таких опущений не допускает, ср.:

Какая сокровищница растрачена Тобою, что в очи нам смотришь - так,

Как даже Елене за красным ужином В глаза не дерзалось своим рабам:

Богам.

(II, 241)

«Взгляд» может быть оценен, только если знать, что перед Еленой боги предстают рабами.

Если «двойчатка» появляется на месте подлежащего, возникает переходная структура А:В, которая формально могла бы рассматриваться уже как бессоюзное сложное предложение, но семантически тяготеет по-прежнему к простому предложению:

Возвеселися же, матерь, коль

Пуговицею - носик:

Знак добронравия.

(III, 54)

В том же случае когда сополагаются два именительных падежа, конструкция А:В приравнивается к бессоюзному предложению с односоставными именными составляющими:

Жизнь: двоедушье

Дружб и удушье уродств.

(И, 142)

Руки: свет и соль.

Губы: смоль и кровь.

(II, 118)

Подобно «двойчаткам», такие предложения, в которых один член называет какой-то предмет или явление, а другой содержит его толкование, очень часты у М. Цветаевой. Порядок следования может быть и обратный:

- Всем песням насыпь,

И всех отчаяний гнездо:

Завод! Завод!

(II, 151)

Калиф на час:

Время! Я тебя миную.

(II, 197)

Интересно, что формально члены А:В в таких конструкциях могли бы разделяться тире, и тогда мы видели бы в них реализацию высокочастотной структурной схемы «сущ. им. пад. — сущ. им. пад.», ср.: «Знание - сила». Но М. Цветаева решительно отказывается от тире в пользу двоеточия (так же как и в случае с приложением, которое, занимая постпозитивную позицию, может отделяться запятой или тире). Четкая дифференциация двоеточия и тире вообще характерна для М. Цветаевой. Каждый раз, когда ей надо слить крепче А ч В, показать, что В является продолжением А, мы находим у нее двоеточие. И наоборот, если М. Цветаева хочет подчеркнуть неподготовленность новой информации предшествующей частью, парадоксальность поворота темы, мы находим у нее не предусмотренное правилами тире.

Конструкция А.В связана единым предметом мысли, а двоеточие как бы фиксирует элементарную операцию в мыслительном процессе. Линейное развертывание общего «плана» структуры А:В реализуется таким образом, что А всегда неполно, В зависит от А и В есть нечто новое по отношению к А. Если в В не устраняется «сомнение и ожидание знать то, что еще следует», ряд А:В может быть продолжен за счет нового члена. Этот новый член может непосредственно восходить к А, или являться продолжением структуры А:В, или, наконец, быть узко связанным с В, ср.:

Лишь шорохом древес Миртовых, сном кифары:

«Елена: Ахиллес:

Разрозненная пара».

(II, 236)

Образ Елены вызывает образ Ахиллеса, и оба вместе дают третий член С - разрозненная пара, ср. другой способ развертывания высказывания с помощью двоеточия:

Ты, что минешь:

Минута: милостыня псам!

(П, 218)

Член А содержит главный признак объекта, но оставляет неопределенным конкретный денотат, в В дается однозначное соотнесение с денотатом, третий член С дает окончательное определение. При этом В обеспечивает для С конкретную соотнесенность с объектом, А есть семантическое обоснование С (минута — милостыня псам, потому что минет).

Двоеточие открывает широкие возможности для построения сложного синтаксического целого, скрепленного единым предметом мысли и характеризующегося постепенным подключением деталей разных степеней значимости; поисковому движению мысли, свойственному таким конструкциям, соответствует их строение «по восходящей» - в последнем члене заключен итог поиска. К приведенному выше примеру такого рода из поэмы «Крысолов» добавим пример из цикла «Деревья»:

Лес, вещающий: Есть Здесь, над сбродом кривизн - Совершенная жизнь:

Г де ни рабств, ни уродств,

Там, где всё во весь рост,

Там, где правда видней:

По ту сторону дней...

(II, 144)

Структура отрывка такова: A:B:C:D. В слове вещающий в первом члене задано - на уровне общего плана - все дальнейшее развертывание высказывания. Характеристики совершенной жизни расположены иерархически в порядке нарастания их значимости. Во втором члене дается общее определение, причем тире подчеркивает полную противоположность совершенной жизни сброду кривизн, в С сделан петлеобразный ход - совершенная жизнь определяется негативно, по отсутствию в ней всего того, что представлено в сброде кривизн, и в D находим самый важный признак - совершенная жизнь находится вне «человеческого» измерения времени.

Приведенный выше материал с наглядностью показывает все многообразие использования двоеточия в поэзии М. Цветаевой. Мы могли проследить творческое использование ею современных и архаических пунктуационных правил, непосредственное обращение к семантике и свойствам двоеточия. Всякий большой поэт является в той или иной мере открывателем языка, и в поэзии раскрываются скрытые возможности языка. Широкие возможности двоеточия блестяще продемонстрированы в пунктуационной практике М. Цветаевой. С определенной точки зрения все употребления двоеточия в поэзии М. Цветаевой полезно разделить на два больших класса: те, в которых двоеточие выступает необходимым показателем синтаксической связи, и те, в которых оно, с синтаксической точки зрения, факультативно и легко опускается. В этом последнем случае, как было показано, отчетливо проявляется собственно поэтическая функция двоеточия (двоеточие в квантующей роли). Но и в первом классе употреблений двоеточие не остается безразличным к содержанию поэтического текста, поскольку вносит в его микрофрагменты добавочные оттенки смысла. Это смысловое насыщение прослеживалось на уровне словосочетаний, отдельных предложений, сложных предложений, синтаксических единств.

В заключение статьи мы хотим привести один пример того, как постановка двоеточия «организует» поэтическое содержание целого стихотворения - «Диалог Гамлета с совестью» (1923). В этом стихотворении находим следующие строки:

- Гамлет!

На дне она, где ил:

Ил!..

(II, 199-200)

Парадокс состоит в том, что в данном примере обе части структуры А:В равны. Но семантика двоеточия (указание на такое новое, которое зависит от предшествующей части и имплицитно может содержаться в ней) понуждает рассматривать второе вхождение слова ил как неравное первому. В первой части ил характеризует место, где находится Офелия: она на дне, и там есть ил. Второе употребление несет совсем иной заряд, общий смысл строки передается примерно так: «Ты только вдумайся, Гамлет, Офелия там, где ил, то есть нечто грязное, топкое, оскверняющее». Эти два словоупотребления имеют непосредственное отношение к другим появлениям слова ил в тексте и к развитию диалога Гамлета со своей совестью, в небольшом стихотворении (всего 17 строк) предложение На дне она, где ил повторено трижды: в начале, в середине (8 - начало 9 строки) и в конце (предпоследняя строка). Постепенное понимание его смысла и составляет тот оселок, на котором проверяется совесть Гамлета. В начале стихотворения слово ил употребляется с тем же значением, что и в структуре А:В до двоеточия: ил, как и водоросли, служит уточняющим пояснением местонахождения Офелии. Гамлет сопоставляет с этим свою любовь к Офелии (- Но я ее любил, Как сорок тысяч братьев Любить не могут!), и приглушенно звучит тема вины Офелии, не оценившей любви Гамлета (отчего она и мучается на дне: ...сна и там нет!). Следует второй призыв, второе повторение предложения: - Гамлет! На дне она, где ил: Ил!.. Двоеточие, приходящееся буквально на середину стихотворения (33 слова до двоеточия и 30 после него) отмечает поворотный пункт темы. Двоеточие трансформирует представление об иле как сопутствующем элементе дна реки в представление о чем-то грязном и мутном, что совершенно противоположно чистоте Офелии. Несовместимость ила и Офелии ведет к мысли о том, что она не должна, не может находиться там. Чувство вины начинает двигаться от Офелии к Гамлету в его собственном сознании. Вновь звучит оправдательная тема огромности любви Гамлета (- Но я ее любил Как сорок тысяч...), тут же уничтожающая себя (- Меньше, Все ж, чем один любовник). Звучит третье повторение того же предложения: На дне она, где wr, здесь оба значения «ила» совмещены, то есть спокойно подтверждается, что Офелия именно там, на дне реки, где она не должна находиться. Это и ведет к страшной разгадке:

- Но я ее -

(недоуменно)

- любил??

Все стихотворение, таким образом, держится на разных употреблениях слова ил и той неслучайной последовательности, с которой это слово, с помощью двоеточия, вводится в текст:

Замечательно, что второй значимый знак препинания в этом стихотворении, тире, также совершенно прозрачно раскрывает свою семантику - и при этом демонстрирует четкую противопоставленность двоеточию. В первых признаниях Гамлета (Но я ее любил...) никакого знака между подлежащим и сказуемым не находим, но, когда в сознании Гамлета разрываются субъект я и предикат любил, этот разрыв на письме зримо обозначается тире. 1

1. Томашевский Б.В. Стих и язык. М.-Л., 1959. С. 360.

2. См.: Шапиро А.Б. Основы русской пунктуации. М, 1955. С. 76.

3. Волгина НС. Что такое авторская пунктуация // Русская речь. 1978. № 1; см. также важную для обсуждаемой темы статью: Волгина Н. С. Стилистическая роль знаков препинания в поэзии М. Цветаевой // Русская речь. 1978. № 6.

4. См. примечания в кн.: Цветаева М.И. Избранные произведения / Вступ, ст. Вл. Орлова, сост., подгот. текста и примечания А. Эфрон и А. Саакянц. М.-Л., 1965. (Б-ка поэта. Большая сер.) С. 731.

5. Шапиро А.Б. О реформе русской пунктуации // Русский язык в советской школе. 1930. № 3. С. 123.

6. Правила русской орфографии и пунктуации. М., 1956. С. 96.

7. Там же. С. 97.

8. Цит. по: Шапиро А. Б. Основы русской пунктуации. С. 1,9.