ПОЭТИЧЕСКИЙ ИДИОЛЕКТ В ДИНАМИЧЕСКОМ АСПЕКТЕ

О понятии поэтического идиолекта

Поэтический язык мы определяем как язык художественного мышления в модусе собственно языкового существования. Строгого определения художественного мышления не существует.

О художественном мышлении говорят применительно к прозе и поэзии. Художественное мышление в поэтическом дискурсе происходит иначе, чем в прозе, поэтому оправданно говорить о поэтическом мышлении. Познание мира в поэтическом мышлении происходит через познание языка, именно поэтому языковые и текстовые формы проявления поэтического мышления по видимости препятствуют, а в конечном счете способствуют исполнению языком его функций. В «Нобелевской лекции» И.

Расподобление поэтического и прозаического языка является универсалией. Не подлежит сомнению существование общепоэтического языка, укорененного в дискурсе. По отношению к общепоэтическому языку конкретной эпохи, художественного направления можно говорить об определенных тенденциях и характерных чертах, но такой общепоэтический язык трудно представить как целостное образование. Качественная определенность поэтического языка не совпадает в различные эпохи, и, например, поэтический язык пушкинской поры или язык символистов представляют собой нечто гораздо более четкое, чем общепоэтический язык, в котором одновременно представлены поэтический язык Некрасова и Фета. Слишком велико значение творческого субъекта и его языковой личности. В.В. Виноградов говорил о «системе индивидуально-эстетического использования свойственных данному периоду развития художественной литературы средств словесного выражения»11.

Поэтический идиолект - это и индивидуально-авторский поэтический язык, и поэтический универсум, и воплощенное в текстах художественное мышление. Как же подойти к целостному описанию поэтического идиолекта?

Возможна следующая логика. Элементами семиозиса являются «познающий субъект, познаваемый объект и языковой знак, способствующий процессу познания»13. В том или ином виде эти компоненты присутствуют в дефинициях слова, предложения, текста. Распространив это различение на поэтический идиолект, мы можем выделить в нем три составляющих: коммуникативную, тематическую и вербальную. Между тремя составляющими устанавливаются структурные соотношения («схема отношений»), что дает выход к выявлению системы «как целостно упорядоченного образования, существующего в целях определенной функции...»14. В целостном описании четко обозначается роль ав- тора-творца как «конститутивного момента художественной формы»15. В нем содержится также одно из возможных решений исследовательской задачи, которую Ц. Тодоров определил как «переход от последовательности фраз к целому воображаемому миру»16. Речь идет о реконструкции художественного мира по тексту и картины мира по языку.

Художественным миром текста называют «систему всех образов и мотивов, присутствующих в данном тексте»17, поэтический мир определяют как «смысловой инвариант»18 всех произведений поэта и при этом вводят «словарь действительности, т.е. набор всех предметов и явлений окружающего мира»19, как «функцию», определяющую, какие «реальности могут быть приписаны тексту в тех или иных коммуникативных контекстах, то есть при тех или иных прагматических координатах»20. Распространившееся в современных исследованиях понятие картины мира оказалось притягательным потому, что в нем язык и мир не отрываются друг от друга, но, напротив, подчеркивается факт концептуализации мира языком, ср.

Смысловое наполнение трех составляющих поэтического идиолекта раскрывается в следующем объеме.

Коммуникативная составляющая отражает позицию субъекта по отношению к воплощаемому миру и его идентификацию как участника акта коммуникации. Коммуникативная структура поэтического текста складывается из его характеристики по коммуникативным параметрам (строение коммуникативной рамки), рассмотренным в аспекте синтагматики и парадигматики. Синтагматический аспект состоит в линейном развертывании коммуникативных характеристик и воплощает собой динамический аспект коммуникативной структуры. Парадигматический аспект состоит в установлении системных (содержательных) отношений между разными типами отправителей и получателей, представленных по ходу поэтического текста.

Эксплицитное выражение отправителя не предполагает обязательное называние его в каждом поэтическом высказывании или в строфе. Действует следующее правило: как только внутренний отправитель заявлен, он признается таковым независимо от того, повторяется или не повторяется упоминание о нем, до тех пор, пока не будет эксплицитно заявлен другой отправитель.

Коммуникативная рамка является константной, если она не изменяется на протяжении целого текста. Подвижность коммуникативной рамки имеет место, когда в текст вводится новая композиционно-речевая структура и новый внутренний отправитель. Это выражено в явной форме в случае прямой речи или внутреннего монолога или в неявной - в случае несобственно-прямой речи. Структурная асимметрия коммуникативной рамки состоит в том, что изменение получателя не означает изменения композиционно-речевой структуры, но здесь представлено гораздо большее число качественных вариаций - локальных получателей, текстово подчиненных главному, заявленному в форме «ты». Изменение может касаться только отправителя или только получателя, возможно значительное разнообразие на фоне внутренней иерархичности разных типов адресанта и адресата внутри одного поэтического текста.

Для коммуникативной типологии, равно как и для характеристики художественной картины мира, представленной в поэтическом идиолекте, исключительное значение имеет тип внутреннего отправителя (субъекта описания, или субъекта речи). Выделяются следующие типы:

а) чистый «я»-субъект, выраженный местоимением «я». В художественном тексте автор как принадлежащий неязыковому миру трансформируется во внутреннего отправителя - чистого «я»-субъекта. «...В значении местоимений “я” и “ты” есть информация о том, что актант ситуации характеризуется как индивидуальность, личность»25, но при этом указания на образ данной личности личные местоимения не содержат. Эта личность и моделируется в поэтическом тексте и в поэтическом идиолекте исходя из объема знаний о внутреннем отправителе, представленном в тексте, из участия в событийных ситуациях, из позиции по отношению к естественному языку (интраперсональная вариативность, то есть владение литературным языком в объеме всех его стилистических возможностей). Именно с чистым «я»-субъектом связывается креативная позиция по отношению к языку и выработка индивидуально-авторских выразительных средств.

Чистый «я»-субъект демонстрирует бесконечное разнообразие характеристик. Это может быть субъект духовный и субъект физический, дальнейшая конкретизация приводит к выделению субъекта интеллектуального размышления, субъекта памяти, субъекта знания, субъекта эмоционального состояния, творящего субъекта и пр. «Я»-субъект может предстать как расщепленный в том случае, когда какая-то сторона его личности - тело, душа, инстинкт, чувство, слух, зрение, мысль - автономизируется, приобретает право собственного голоса, указывая тем самым на расщепление авторского сознания («Шагни, и еще раз», — твердил мне инстинкт И вел меня мудро, как старый схоластик...26). Даже и при константной коммуникативной рамке разные лики «яд- субъекта (если воспользоваться выражением В.В. Виноградова), последовательность их введения в текст, их парадигматическая соотнесенность, возможная качественная, портретирующая характеризация придают коммуникативной структуре внутреннюю напряженность и вносят вклад в формирование художественной структуры поэтического текста;

б) ролевой «я»-субъект представлен в том случае, когда чистый «яд- субъект, сохраняя право авторского голоса, принимает на себя определенную роль или маску - фольклорную, романтическую, грамотея- книжника и под., ср. в стихотворении М Цветаевой 1917 года: А царит над нашей стороной - Глаз дурной, дружок, да час худой (I, 355). Для опознания ролевого «я»-субъекта важна интертекстуальность, опора на традицию. Ролевой «яд-субъект определяется по использованию стилистических языковых средств, по стилистическому канону, позволяющему в рамках избранной ситуации выразить определенный тип сознания;

в) позиционный «яд-субъект выделяется в тех текстах, в которых право авторского голоса передается - целиком или на отрезке текста - реальному историческому лицу, литературному герою или вымышленному персонажу (Ия вошла, и я сказала: - Здравствуй! (I, 379) - Жанна д’Арк в «Руане» М. Цветаевой). Позиционный персонифицированный «я»-субъект может быть охарактеризован социально, регионально, профессионально, и, соответственно, языковая характеризация может отличаться значительным разнообразием. Точки зрения авторского голоса и голоса позиционного персонифицированного «я»-субъекта могут находиться в отношении внутреннего сближения, диалога, противостояния;

г) имплицитный субъект - имеет место в третьеличной форме (Леса в жемчужном инее. Морозно. Поет из телеграфного столба То весело, то жалобно, то грозно Звенящим гулом темная судьба21). Отсутствие эксплицитно выраженного «я»-субъекта в таких стихах не означает, что невозможно моделировать его позицию. Это может быть позиция незримого очевидца, наблюдающего явления природы и способом их изображения представляющего свое видение мира; позиция повествователя, раскрывающего событийный сюжет; позиция философа-мыслителя, предающегося философской медитации. Данный тип субъекта речи является вторым по частоте использования после чистого «я»-субъекта и близок этому типу по способу использования языка, но между ними есть принципиальное различие: осмысляющее сознание чистого «яд- субъекта предстает как автономное от мира, в то время как осмысляющее сознание имплицитного субъекта от мира не отделено;

д) имплицитный характеризованный субъект - представлен в третьеличной форме, моделируется по определенному канону описания, связанному с социальным, профессиональным сознанием, а также с литературной традицией. Как и ролевой «я»-субъект, определяется во многом избранным языком {Ветры спать ушли - с золотой зарей, Ночь подходит - каменною горой, И с своей княжною из жарких стран Отдыхает бешеный атаман (I, 343) - «Стенька Разин» М. Цветаевой).

Типология поэтических текстов исходя из коммуникативной составляющей строится на формальных и объективно опознаваемых признаках, но вместе с тем она глубоко содержательна. Каждый тип воплощает определенный тип сознания, и чем больше характеризующих признаков связывается с субъектом речи, тем более это сознание детерминировано. Степень представленности разных типов субъекта речи неодинакова в разные эпохи развития поэтического языка, в разных поэтических идиолектах и внутри одного идиолекта. В поэтическом идиолекте выбор детерминирующего субъекта, совокупность выборов субъекта речи и адресованность имеют конститутивное значение для поэтического универсума. Выбор субъекта речи влияет и на тематическую составляющую, поскольку число степеней свободы здесь неодинаково.

Тематическую составляющую в самом общем виде можно определить как неязыковый универсум, представленный в модусе собственно языкового существования. Это определение приложимо как к миру текста, так и к поэтическому идиолекту в целом. Таксономическая классификация неязыкового мира представлена в идеографических словарях. Однако таксономическая классификация статична и требует введения динамического параметра. Каждая из тематических областей предполагает развертывание в форме ситуаций. Для поэтического текста и поэтического видения мира существенно различение единичной, повторяющейся или обобщенной ситуации. Ситуации различаются по временной характеристике (актуальное, узуальное, обобщенно-постоянное время), по типу пространства, которое соответствует этой временной характеристике (актуальное, узуальное, виртуальное пространство), по типу мышления («отражение мышлением впечатления, непосредственного восприятия действительности», «знание о действительности», «познание действительности»28), на что указывает Г.А. Золотова. Поэтический текст может строиться на одном из денотативных пространств, на двух или сразу на всех трех. Для поэтического воплощения разных типов ситуаций важны также степень детализации, объем привлеченных знаний. Ситуации природного мира, «психические» и «физические» ситуации, связанные с человеком, могут быть представлены как статические и динамические, данные в нескольких фазовых репрезентациях. Ситуации, связанные с ментальным, эмоциональным, действующим субъектом, могут выступать изолированно или переплетаться друг с другом и с ситуациями природного мира. Это переплетение может носить точечный, локальный, интегральный характер, то есть неслучай- ным образом распространяться по всему тексту. Здесь возникает множество различных возможностей, причем некоторые из них являются типовыми, освященными поэтической традицией, другие реализуют характерные коды художественного мышления эпохи, третьи принадлежат поэтическому идиолекту.

Выдвигаемое представление тематической составляющей дает возможность описать единообразно поэтические тексты, поэтический идиолект в целом и разные этапы его развития, охарактеризовать тематическую составляющую общепоэтического языка в историческом и типологическом аспектах. Существуют - и стимулированы модусом неязыкового существования - «вечные» поэтические темы. Имеются такие денотативно-понятийные области, которые определяются эпохой, развитием цивилизации и культуры, общественно-политическими событиями. Существуют преференции, связанные с конкретным поэтическим идиолектом. Так, для поэтического идиолекта М. Цветаевой характерна слабая включенность отдельных тематических полей, выделяющихся в тезаурусе естественного языка (например, «социальные организации», «наука и техника»), и, с другой стороны, большая внутренняя проработанность таких рубрик, как «интеллектуальная и эмоциональная деятельность человека», само противоположение «человека телесного» и «человека духовного» (термины М.Л. Гаспарова).

Теоретически «коммуникативное топологическое пространство» и «тематическое топологическое пространство» независимы друг от друга, то есть возможно соединение любого из коммуникативных типов с любой тематической ситуацией. Реально некоторые выборы оказываются нежелательными и почти не реализуются. Если чистый «я»-субъект и имплицитный субъект не имеют ограничений в выборе темы, то ролевой «я»-субъект, позиционный «я»-субъект и имплицитный характеризованный субъект находят в тематической составляющей подтверждение и оправдание самого обращения к таким субъектам речи. Главное же состоит в том, что парный выбор (конкретная реализация коммуникативной составляющей и тематической составляющей) - это уже начало формирования «схемы отношений», то есть выход на установление структуры.

Самостоятельное выделение вербальной составляющей есть, разумеется, прием анализа, необходимое разъятие объекта, ибо ясно, что и коммуникативная, и тематическая составляющие воплощены именно в языке и ничем, кроме вербальной составляющей, ни поэтический текст, ни поэтический идиолект, собственно говоря, не располагает. Вербальная составляющая, таким образом, есть иное название индивидуальноавторского поэтического языка.

Первым представлением индивидуально-авторского поэтического языка является его словарь. В отношении текста аналогом словаря служит построение структурно-семантической карты, своего рода перезапись текста, где словам и конструкциям ставятся в соответствие их прямые и выразительные значения в той аранжировке, в которой они присутствуют в тексте. Построение такой карты может потребовать перехода на язык семантических признаков. И словарь, и структурносемантическая карта текста имеют достоинства объективности, то есть верифицируемости. Они представляют материал для анализа, но дальше требуют именно анализа.

Совместное рассмотрение трех составляющих дает возможность: по отношению к художественному тексту выявить его структуру и открыть поле для интерпретаций, по отношению к поэтическому идиолекту - представить его целостное и при этом динамическое описание. Существенно отметить следующий момент. Описание каждого отдельного явления поэтического языка, равно как и анализ каждого конкретного текста, представляет собой самостоятельное исследование. Целостного описания не возникает в результате простого суммирования отдельных исследований. Необходимо выйти на такой уровень обобщения, при котором действительно были бы видны структурные и системные связи. Выделение трех составляющих позволяет достичь этого уровня. Но этого недостаточно. Нужно выявить принципы художественного мышления творца поэтического идиолекта, и, следовательно, в описании должен содержаться анализ репрезентативных текстов. Необходим такой уровень объяснительной силы, при котором про каждую конкретную языковую форму можно было бы сказать, какую роль она играет именно в данном тексте, какова ее художественная нагрузка, почему произведен именно данный выбор и почему он является единственно возможным. Целостное описание удовлетворяет своему назначению, если оно позволяет опознать возможное и невозможное в данной поэтической системе.

При описании поэтической картины мира главная проблема состоит в конечном счете в том, что мир, как неязыковая и незнаковая действительность, не может быть полноценно описан в категориях, предназначенных для знаковой системы, каковой является язык. Возможно обращение к таким представлениям, которые приложимы в равной степени к языку и к миру. Разделение трех составляющих основывается на этой предпосылке. И наконец, следует напомнить позицию М.М. Бахтина, утверждавшего необходимость выявления ценностного отношения ху- дожника-творца к «внеэстетической действительности сознания и поступка»" . Без определения этого «ценностного отношения» картина мира лишается смысла. Следовательно, описание трех составляющих должно быть таковым, чтобы это ценностное отношение было выявлено и названо.

Системно-функциональный подход при описании поэтического идиолекта - это, прежде всего, способ видения научных проблем. Каждый, кто обращался к анализу текста, знает, что текст всегда богаче любой теории и, более того, текст сам подсказывает, как его следует анализировать, тем самым бросая вызов любой редукции и упрощению.

Поэтический идиолект М. Цветаевой: становление и развитие

Поэтический идиолект Марины Цветаевой можно представить как динамическую, становящуюся во времени функциональную систему. Выделяются следующие этапы развития поэтического идиолекта М. Цветаевой: 1907-1912 (сборники «Вечерний альбом» и «Волшебный фонарь»), 1913-1916 (сборник «Юношеские стихи», поэмы «Чародей», «Версты I»), 1917-1921 (сборники «Версты II», «Лебединый стан», «Ремесло», поэма «На Красном Коне», поэма-сказка «Царь-девица» и другие произведения), 20-е годы (сборник «После России», «Поэма Горы», «Поэма Конца», «Крысолов», «Поэма Воздуха» и другие стихотворения и поэмы, включая поэму-сказку «Молодец», трагедии «Ариадна» и «Федра»), 30-е годы (стихи и стихотворные циклы, поэма «Автобус»), Каждый из этапов отличается собственной характеристикой коммуникативной, тематической и вербальной составляющей и специфическим соотношением трех составляющих, что формирует структуру складывающихся подсистем. Основной принцип структурной организации состоит в том, что одни связи предполагают другие и исключают третьи. Степень автономности и внутренней спаянности подсистем, характеризующих каждый из этапов, различна. Наибольшей автономностью обладает первый этап (ранние сборники), внутри второго этапа стихи 1916 года демонстрируют существенные отличия от «Юношеских стихов», между третьим и четвертым этапами прослеживаются тесные проспективно-ретроспективные связи, этап 30-х годов обнаруживает - по разным параметрам - черты близости едва ли не с каждым из предшествующих этапов. В целом развитие поэтического идиолекта М. Цветаевой может быть сопоставлено с моделью естественного (природного) развития, с присущей данному типу динамической системностью.

Изменение коммуникативной составляющей относится к типу субъекта речи (внутреннего отправителя) и к введению разных субъектов речи, к выраженности адресата и к типологии адресатов. На всех этапах развития поэтического идиолекта М. Цветаевой в качестве миропорож- дающего выступает чистый «я»-субъект. Его эволюция вплоть до 30-х годов состоит в последовательном освобождении от характеристик, способных ограничить и детерминировать сознание «я»-субъекта. В 20-е годы «я»-субъект лишается пространственно-временной характеризации и приобретает значение «человек» с параметрами «здесь и сейчас» — «всюду и всегда». В этом же направлении происходит и эволюция адресата, так что коммуникативная рамка приобретает значение: «человек обращается к человеку». В 30-е годы чистому «я»-субъекту возвращаются черты исторической конкретности. Наряду с чистым «ял- субъектом в поэтическом идиолекте М. Цветаевой представлены — в порядке частоты использования - имплицитный третьеличный субъект, ролевой «я»-субъект, позиционный «я»-субъект, имплицитный характеризованный субъект. Для характеристики коммуникативной составляющей существен также объем и способ введения чужих голосов (в форме прямой речи, закавыченных и незакавыченных реплик, принадлежащих названным или неназванным отправителям, несобственнопрямой речи). Изменение по коммуникативной составляющей является одним из факторов, формирующих одноголосие, многоголосие и полифонию в поэтическом идиолекте М. Цветаевой.

Изменение по тематической составляющей относится к содержательной характеристике ситуаций, к способу их представления, к сопряжению ситуаций в пределах поэтического текста. В поэтическом идиолекте М. Цветаевой центральное место отдано человеку и его жизненному миру. В тесной связи с миром человека выступает природный мир. Эволюция тематической составляющей вплоть до 30-х годов состоит в движении от чисто автобиографического, а также социально обусловленного дискурса к дискурсу, обращенному к этическому закону, к сущностным вопросам бытия и имеющему универсальную значимость. В поэтическом идиолекте М. Цветаевой прослеживается последовательный переход от поэтики конкретной ситуации к поэтике узуальной и обобщенной ситуации, от актуального к узуальному и виртуальному неязыковому пространству. 30-е годы характеризуются возвратом социального дискурса в тематическую составляющую.

Изменение вербальной составляющей состоит в качественном преобразовании: от опоры на литературный язык и традиционные средства поэтического языка на первом этапе к привлечению в широком объеме общеязыковых выразительных средств и построению индивидуальноавторского языка, вскрывающего потенции языковой системы. Эволюция вербальной составляющей осуществляется в том же направлении, что и изменение коммуникативной и тематической составляющих. Смысл данной эволюции определяется когнитивной целеустановкой автора-творца (познание мира от явления к сущности) и его риторической установкой (воздействие на читателя и убеждение его в открывшейся автору художественной истине). Индивидуально-авторский поэтический язык М. Цветаевой строится на выходе за пределы нормы и на языковом эксперименте, в процессе которого выявляются невостребованные возможности языковой системы.

Общая характеристика пяти выделенных этапов формируется исходя из конкретных значений структурных составляющих и их взаимосвязанности.

Конец девятисотых - первая половина 10-х годов

Ранние сборники Цветаевой характеризуются цельным типом миро- порождающего субъекта, одноголосием, автобиографическим дискурсом, опорой на литературный и общепоэтический язык, использованием средств текстовой выразительности. В ранних сборниках М. Цветаевой миропорождающий субъект представлен как чистый «я»-субъект либо как имплицитный (третьеличный) субъект. Позиционный «я»-субъект (ср. в «Колдунье»: Я - Эва, и страсти мои велики: Вся жизнь моя страстная дрожь! - I, 33) не характерен для ранних сборников и в целом не характерен для поэтического идиолекта М. Цветаевой. Сознание чистого «я»-субъекта детерминировано в возрастном (Можно тени любить, но живут ли тенями Восемнадцати лет на земле? - I, 98), региональном (Вот и мир, где сияют витрины. Вот Тверская, - мы вечно тоскуем о ней - 1, 143), социальном планах. Типичным является инклюзивное «мы»: Мы же Две маленьких русых сестры (I, 37). «Я» как средство передачи индивидуализированного сознания наличествует в посланиях, стихотворных молитвах, в немногих стихах, в которых тематической составляющей выступает внутренний мир отслоившейся от коллективного миросозерцания личности (Христос и Бог! Я жажду чуда... - I, 32). С перволичным субъектом связана возрастная динамика, приводящая к некоторому отстоянию от дискурса детства и переживаний ранней юности. Так создается возможность введения точки зрения не изнутри, а извне, которая в наибольшей степени связывается с имплицитным субъектом: Дети - это взгляды глазок боязливых... («Мирок»; I, 13). Но по существу и в перволичной, и в третьеличной формах передается одно и то же мироощущение. В целом первый этап развития поэтического идиолекта М. Цветаевой - этап одноголосия.

Словарь ранних сборников абсолютно адекватен типу миропорож- дающего субъекта и тематической составляющей. Основные стилистические смыслы - норма и разговорность по сфере употребления, в небольшом объеме представлены стилистические смыслы «книжность» и «возвышенность». Самое частотное слово - мама, основные тематические группы - имена родства (сестра, сестричка, сестренка, отец, папа, брат, братец, внучек, дядя, тетя, племянник и пр.), имена возраста (дети, мальчик, девочка, девушка, взрослые, бабушка, подросток, полувзрослый, полудети и пр.), велико число собственных имен («...моя поэзия - поэзия собственных имен» (V, 230), - писала М. Цветаева в предисловии к сборнику «Из двух книг» 1913 года): реальных лиц (Ася, Володя, Сережа, Валенька и др.), исторических личностей, литературных героев, библейских и мифологических персонажей (Наполеон, Камерато, Герцог Рейхштадтский; Ростан, Марселина Деборд-Вальмор, Григ; царь Салтан, Звездоглазка, Жемчужная Головка, Давид Копперфильд; Венера, Орфей, Эвридика и т.д.). Почти половина словаря - конкретная вещная лексика: тематические группы «Жилье» и «Быт» (названия помещений - дом, дача, зала, детская, столовая, передняя, кухня и пр.; названия элементов архитектуры, деталей интерьера, близлежащего экстерьера - окно, дверь, балкон; диван, люстра, стул; ворота, забор, сарай и пр.; названия еды и питья, одежды, мебели, детских игрушек и под.: суп и хлеб, молоко и котлета', платье и платьице, юбка и калоши, фартук и чулок). Постоянны ласкательно-уменьшительные образования. В словарь входят также номинации природного мира и городской среды, конфессиональная лексика и имена религиозных атрибутов, имена культурных реалий; абстрактная и отвлеченная лексика, указывающая на ощущения и чувства, разум, волю и деятельность, психические состояния (тоска, печаль, мука, счастье) и психические свойства человека (верность, гордость, дерзость), активны слова тайна, чудо, волшебство. Но новизну словаря составляет не отвлеченная, а конкретная - бытовая лексика в прямом значении, что отразилось в рецензиях на ранние цветаевские сборники В. Брюсова, М. Волошина, Н. Гумилева, отмечавших документальность, новизну тематики, дневниковую интимность первых цветаевских поэтических опытов.

В архитектонике ранних сборников существенным является противопоставление мира сказки, романтического мира пажей и рыцарей и реального мира детства: «Из сказки в жизнь» и «Из сказки - в сказку» - названия цветаевских стихотворений. Медиаторами между двумя мирами становятся метафорические употребления тематической группы сказочных, мифологических и романтических персонажей, названий романтических атрибутов (плащ, венец, шпага и под.). Детский мирок (I, 13) мыслится как волшебное царство, дом в Трехпрудном - волшебный дом (I, 172), сестра Ася - принцесса из царства не светского (I, 11), ее друг - милый рыцарь, влюбленный, как паж (I, 12), две сестры - феи и пр. Мироощущение и самосознание «я»-субъекта передают две строки из стихотворения «Наши царства»:

Ах, этот мир и счастье быть на свете Ещё невзрослый передаст ли стих?

' (1,43)

Середина 10-х годов

В «Юношеских стихах» изменение коммуникативной составляющей состоит в том, что в качестве миропорождающего выступает чистый «я»-субъект, передающий индивидуальное, свойственное именно данному типу личности мировосприятие. Последнее упоминание о возрасте сочетается с оценкой опыта (- Мой двадцатидвухлетний опыт — Сплошная грусть! - I, 233), региональная характеристика остается как определенная часть самосознания, но одновременно отслаивается и те- матизируется («Стихи о Москве»), профессиональная характеристика приобретает все большую значимость: поэт заявляет о себе сравнительной характеристикой собственного стиха (в обращении к Мандельштаму: Что Вам, молодой Державин, Мой невоспитанный стих! - I, 252), утверждением признания этих стихов в будущем («Моим стихам, написанным так рано...»). Ограниченно используется имплицитный субъект, и вместе с тем возникает серия субъектных ликов - ролевых «я»- субъектов, представляющих модификации чистого «я»-субъекта: Лебеди - слева, справа - вороны... Наши дороги - в разные стороны (I, 250); Я кабацкая царица, ты кабацкий царь (I, 324); У палат твоих, іщрь истинный, Стою - нищая! (I, 301). С ролевым субъектом связывается инклюзивное «мы»: Быть в аду нам, сестры пылкие... (I, 248); Моя, подруженьки, Моя, моя вина (1, 275). В «Верстах I» рождается языковое многоголосие М. Цветаевой.

За тематической составляющей частично стоит по-прежнему автобиографический дискурс (стихи, обращенные к дочери, посвященные мужу, цикл «П.Э.» и проч.), но меняются его роль и значение. Некоторое отражение получает социальная тема («Германии», «Евреям»), Главное же в том, что тематическая составляющая изменяет свою структуру. Это уже не однородное тематическое пространство, каждое из стихотворений обретает самоценность, формой связанности выступает цикл («Стихи к Блоку», «Ахматовой», «Подруга»). Мир ранних сборников, сгустившись и высветившись в поэме «Чародей» (1914), уходит из поэтического универсума М. Цветаевой. Тематическая составляющая объединена раскрытым и раскрывающимся сознанием «я»-субъекта, ищущего себя в разных обликах, определяющего позицию по отношению к важнейшим категориям человеческого бытия. Смерть, любовь, этический закон, заповедь, путь - вот те конкретизации, которые получает тематическая составляющая. Особую значимость в ней приобретает личность поэта (Блок, Ахматова, Мандельштам, Пушкин). Меняется способ подачи конкретной ситуации, и само актуальное денотативное пространство теснится за счет узуального пространства человеческой жизни, привязанного к конкретному историческому времени.

В центр этого пространства помещается личность «я»-субъекта. В поэтический универсум «я»-субъект входит в своем внешнем, зримом облике (зелень глаз, нежный голос, золото волос (I, 191); шаг молодой и четкий - I, 236), в напряженных психологических состояниях, получающих внешнее - кинетическое выражение:

Захлебываясь от тоски,

Иду одна, без всякой мысли,

И опустились и повисли Две тоненьких моих руки.

(1,201)

Показательно сочетание внутреннего и внешнего взгляда - взгляда на себя со стороны. Происходит совпадение субъекта сознания и субъекта поэтического описания. Моделируется сознание личности, которая вступает во взрослую жизнь, ставит перед собой традиционные вопросы о смысле жизни и выборе пути и тем самым приходит к пониманию самой себя. Ответом «я»-субъекта является жестокий мятеж (I, 215). Вербализация данного сознания - поэтический язык - говорит о степени проникновения в «проклятые вопросы». Поэтический язык «Юношеских стихов» строится на литературном языке, с привлечением традиционных поэтических номинаций и метафор (огонь, звезды, розы), с решительным перевесом в сторону не предметной, но концептуальной, «идеологической» лексики, с индивидуально-авторскими инновациями, прежде всего в сфере сочетаемости, с актуализацией контраста как способа поэтического мышления и способа построения текста. В ранних сборниках проявилось приятие мира и доверие к языку социума как способному адекватно передать такое мироощущение. В «Юношеских стихах» скорее позиция неприятия, но за общепринятым языком по- прежнему сохраняется способность выразить адекватно новую позицию. Сборник «Юношеские стихи» заканчивается стихотворением, датированным 31 декабря 1915 года:

Даны мне были и голос любый,

И восхитительный выгиб лба.

Судьба меня целовала в губы,

Учила первенствовать Судьба.

Устам платила я щедрой данью,

Я розы сыпала на гроба...

Но на бегу меня тяжкой дланью Схватила за волосы Судьба!

(I, 250)

Стихотворение написано от лица чистого «я»-субъекта, не имеет внутреннего адресата и по тематической составляющей представляет собой медитативное осмысление уже свершившейся части жизни. Ее состав и содержание передаются в обобщенных, вместивших в себя конкретику жизненных сюжетов оценочных высказываниях. Жизнь мыслится в концепте Судьбы, которая персонифицируется, наделяется активностью и собственной стратегией в отношении человеческой личности. В стихотворении представлено четкое построение, реализующее метафору бега: «стартовые данные» - свободный бег - насильственная остановка. Позднее, в цикле «Жизни», эта метафора будет повторена - и с другой позицией «я»-субъекта: Ты охотник, но я не дамся, Ты погоня, но я есмь бег (II, 251). И сам бег связывается со свободой, выступая атрибутом Бога: Ибо бег он — и движется (II, 158). Исходные «дары» отнесены к внешнему облику, что предстает как автоцитация по отношению ко всему сборнику «Юношеские стихи». Метафора целовать в губы — «подарить удачу» истолковывается в одном из позднейших стихотворений: В губы целовать — водой напоить. В губы целую (I, 352). В своей активной деятельности героиня выступает как верная ученица Судьбы (Учила первенствовать Судьба), ибо продолжает тактику «дарения», причем здесь также переклички с другими стихами сборника (ср.: Милый друг, ушедший дальше, чем за море! Вот Вам розы - протянитесь на них - I, 213). И здесь возникает парадокс: Судьба карает героиню именно за подчинение ей, за повтор, за отсутствие собственной стратегии свободы. Само слово Судьба появляется в стихотворении трижды, окаймляя второе полустишие и как последнее слово стихотворения. В нем, в смысловом соположении со всем текстом, выявляется еще одна часть: суд-. Судьба и Суд, Суд Судьбы — таковы смыслы этой лирической медитации.

В вербальной составляющей останавливает внимание включение лексических единиц с разными стилистическими смыслами: первенствовать и восхитительный (книжн.), любый и схватила за волосы (разг., фам.), уста и розы, длань (трад.-поэт.). Судьба помещается в стилистически приподнятом пространстве (ср.: Вас охраняла длань Господня - I, 194) и вместе с тем в эмпирическом пространстве жизненного мира «я»- субъекта (схватила за волосы, целовала в губы), но сам жизненный мир передан через поэтические штампы. Так косвенно стилистическое переплетение и распределение участвует в выражении смысла. Роль слов, в их звуковой оболочке, слоговом объеме, последовательности появления в строке и строках, выявляется в создании смысловых акцентов. Так сближаются фонетически голос любый, восхитительный выгиб, так притягиваются многослоговые восхитительный и первенствовать, так контрастно сополагаются последние строки двух полустиший. Показательно, что строки, где речь идет о собственной активной деятельности «я»-субъекта, выпадают из этого звукового рисунка.

Конец 10-х - начало 20-х годов

Этап 1917-1921 годов является исключительно ответственным в развитии поэтического идиолекта М. Цветаевой. Это время огромной творческой активности, непрерывного преображения бытия в стихи. Используются все типы отправителей - чистый «я»-субъект, ролевой, позиционный, имплицитный, утверждается еще один тип - имплицитный характеризованный в третьеличной форме, передающий коллективное сознание, стилистический и литературный канон. Возрастает значение адресованности — не только внутреннего адресата как участника ситуации, но внешнего адресата — участника диалога, собеседника, с апелляцией к его сознанию, к его модели мира. Тематическая составляющая ветвится на разные типы дискурсов, что находит отражение в формировании отдельных сборников («Психея. Романтика», «Лебединый стан», «Ремесло»), Актуальный событийный мир чистого «я»- субъекта, социально публицистический дискурс событий 1917 года, дискурс поэта, дискурс человеческих взаимоотношений и прежде всего любовно-психологический дискурс - разные поля тематической составляющей. Интертекстуальность, связанная с обращением к историческим параллелям, к библейским, мифологическим персонажам, к разным видам текстов, отныне играет все большую роль в построении поэтического универсума М. Цветаевой. Опорой поэтического языка становится не только литературный и традиционно-поэтический язык, но общенациональный язык во всем многообразии его стилистических характеристик. В этот период начинает вырабатываться собственный индивидуальноавторский поэтический язык М. Цветаевой, основанный на раскрытии возможностей языковой системы. В форме предвестников, отдельных употреблений в «Ремесле» и в других сборниках встречается большая часть того, что в полном объеме предстанет в поэтическом языке М. Цветаевой 20-х годов. «Для поэта самый страшный, самый злостный (и самый почетный!) враг - видимое. Враг, которого он одолеет только путем познания. И какое напряжение внешнего зрения нужно, чтобы незримое перевести на видимое. (Весь творческий процесс!) Как это видимое должно знать!» (V, 284). Общепринятый язык предназначен для описания «видимого», открытие «незримого» есть открытие через язык, и это есть открытие нового языка.

20-е годы

Это период наивысшего расцвета поэтического творчества М. Цветаевой, период зрелости, когда, если воспользоваться метафорой естественного роста дерева, все «ветви» многоголосия, соединившись, прорастают в мощный и высокий ствол. В сборнике «После России» совершенно отчетливо и полно проявились новые принципы поэтического языка и поэтического мышления М. Цветаевой. Коммуникативная, тематическая, вербальная составляющая изменяются - и все в одном направлении, во внутреннем согласовании между собой. Здесь ясно проявляется внутренняя системность поэтического идиолекта: одни связи имплицитно предполагают другие и отсекают третьи. Нет больше места ролевому «я»-субъекту, а редкий позиционный «я»-субъект внутренне соприроден чистому «я»-субъекту. В стихотворении «Мореплаватель» формальный отправитель - лицо, обозначенное в наименовании: Закачай меня, звездный челн! Голова устала от волн! (11, 200). Но здесь реализована метафора «плавать в волнах моря житейского», так что мореплавателем является всякий, кто может сказать о себе и о своей жизни: Слишком долго причалить тщусь... (II, 200). «Я»-субъект обретает свободу - он освобождается от временных ситуативных характеристик, остаются только те, что принципиальны и существенны. Показательны значения инклюзивного «мы». В отдельных стихах «я»-субъект заявляет о принадлежности к бедным (...себя причисляю к рвани - II, 155), говорит от их лица (Котел да логово, - Живем без многого — II, 247), к тем, кто потерял Россию и оказался изгоем на Западе («Кто — мы? Потонул в медведях Тот край...» - II, 264). Главными же являются самые общие значения: а) «я»-субъект - женщина: Древняя мечта: уехать с милым! К Нилу! (Не на грудь хотим, а в грудь!) (II, 232), б) «я»-субъект - поэт: Поэты мы -ив рифму с париями... (II, 185). Самым же объемлющим значением инклюзивного «мы» является соотнесенность с классом «Человек»: Разводными мостами и Перелетными стаями, Телеграфными сваями Бог-уходит от нас (II, 158). В этом освобождении от ограничивающих характеристик заложен глубокий смысл: «я»-субъект предлагает собственное видение мира, являющееся результатом художественного познания; но «я»-субъект - один из класса «Человек», разделяющий его свойства; следовательно, видение мира «я»-субъекта имеет общечеловеческую значимость.

И таким же открытым, максимально широким является адресат. Он вводится с помощью «ты», чаще «вы»; Помни закон: Здесь не владей! (II, 125); Велик Бог - посему крутитесь! (II, 194). Характерна установка на адресата, являющегося объектом воздействия и убеждения и одновременно не пассивного, а активного участника того же хода размышления, который исходит от «я»-субъекта. Перечисление, инклюзивные, лексически спаянные глагольные формы имеют целью вовлечь адресата в ситуацию поэтического текста, устранить расстояние между ним и «я»-субъектом: Никуда не уехали - ты да я... (II, 308); Взмахом лопат Друг - остановимте память! (II, 134); Бросил - брошусь! Вот тебе и месть! (II, 228). В поэтический текст включаются словесные сигналы, направленные на проверку фактической функции, на наличие контакта: Слышишь? Пожалейте! (В сем хоре - сей Различаешь?) (II, 175); Слушай! если звезда, срываясь... (II, 219); К отчаянью трубы заводской Прислушайтесь... (II, 151). Эту роль выполняют также повелительные формы от глаголов знания, мыслительной деятельности, памяти, восприятия: Знаешь? Понимаешь? Помни! О, вспомни! Глядите! Моделирование адресата как лица активного, вовлеченного в процесс художественного познания «я»-субъекта, соответствует программе: выдвинуть индивидуально-авторское видение мира и убедить адресата в общезначимости этого видения. Здесь важен не только собеседник вовлеченный и увлеченный, но и такой, доводы и мнения которого учитываются, оцениваются и принимаются либо отвергаются. В поэтический текст

вводятся формы обратной связи — утверждения, вопросы, упреждающие реакцию собеседника междометные формы: Тсс... А ежели вдруг (всюду же Провода и столбы?) лоб Заломивши поймешь... (II, 177); Сын и пасынок? Со - общник! Это лава - взамен плит Под ступнею! - Олимп взропщет? Олимпийцы?! Их взгляд спящ! (II, 173).

Коммуникативная составляющая поэтических текстов - «человек обращается к человеку» (в том числе к себе самому, к своему сознанию) - явилась первой необходимой составляющей цветаевской полифонии. Здесь снимается внешняя мотивация точки зрения, и человеческое сознание предстает как диалоговая структура, по отношению к которой мир и накопленное человечеством знание о мире выступают как импульс для самопознания. Второй необходимой предпосылкой явилось изменение тематической составляющей - последовательный переход к представлению конкретных ситуаций как обобщенных, выбор тем, имеющих общечеловеческую значимость, свободных от пространственно-временных ограничений. В поэтических текстах М. Цветаевой дискурс любви, жизни, смерти, нравственного закона, философского размышления, психологических состояний, трагедия жизни и трагедия бытия предстают как напряженнейший поиск, спор, полемика, движение к истине на фоне полной эмоциональной отдачи. Третьей обязательной составляющей полифонического мышления является язык, общий для участников диалога. Каким он должен быть? Опыт многоголосия показал, что, пока точка зрения неотделима от языка выражения, диалога быть не может, такой язык является формой несвободы. Казалось бы, в таком случае мог произойти возврат к общепринятому литературному и общепоэтическому языку. Но цветаевская полифония30 сопряжена с выдвижением индивидуальной, личностной картины мира, обращенной не к поверхностному (видимому), а к глубинному. Для поэтического воплощения этих глубинных пластов нет поэтического языка - он должен быть создан. В 20-е годы в полной мере раскрывается то, что можно назвать индивидуально-авторским поэтическим языком Марины Цветаевой.

30-е годы

Этот период демонстрирует черты близости как с 20-ми годами, так и с предшествующими этапами. Тематическая и коммуникативная составляющие имеют большую конкретность, соотнесенность с эпохой создания стихов. Реальные события, получая в стихах модус собственно языкового существования, моделируются так,, чтобы сохранить свою единственность и опознаваемость. Перед Цветаевой-поэтом встала по существу новая - и еще более сложная задача: как представить «видимое» таким образом, чтобы в нем обнажалась его сущность. В 20-е годы координаты «я» - «здесь» — «сейчас» были синкретизированы с «всякий» — «всегда» — «повсюду». В 30-е годы актуальны первые координаты — с конкретной пространственно-временной локализацией. В поэтическом языке М. Цветаевой 30-х годов наблюдается своеобразный синтез предшествующих этапов, но также и то, что проявилось именно в 30-е годы. Здесь, пожалуй, проявляется большая свобода в том смысле, что с разными темами связываются разные выразительные средства. Здесь возникает также качество новой простоты поэтического языка.

Новые значения появляются у инклюзивного «мы»: 1) «мы» поколения - вводя эту временную точку отсчета, «я»-субъект каждый раз по- новому конкретизирует отношения поколений: по отношению к уходящей расе (Поколенье! Я — ваша! Продолженье зеркал — II, 332), по отношению к настоящему - детям (Наша совесть - не ваша совесть! - II, 300), по отношению к будущему (- Не нужен твой стих - Как бабушкин сон. - А мы для иных Сновидим времен - II, 298); 2) Мы ж - в ком сердце - есть... (II, 351) - в «Стихах к Чехии» (1938-1939). В словаре собственных имен актуализируется синхронный пласт, важную роль играют топонимы. Топонимами насыщены «Стихи к Чехии», при этом художественное осмысление идет столь характерным для М. Цветаевой образом - от означающего к означаемому, ср. Влтава - слава (II, 348); Бргова! Богемия! (II, 350). Выразительность точного знания приобретает указание на число и количество: Год - девятьсот Тридцать восьмой. Двадцать солдат. Один офицер (II, 351) (эпиграф к данному стихотворению взят «из сентябрьских газет 1938 г.»). Уже выработанные выразительные средства поэтического языка М. Цветаевой обретают новое наполнение, формируя образ миропорождающего субъекта и художественное моделирование тематической составляющей. Это можно сказать обо всем арсенале выразительных языковых средств: в 30-е годы они представлены в полном объеме, разные приемы используются не массово, частотно, как это наблюдается в 20-е годы, а в привязанности к конкретной теме - и на фоне альтернативных решений. Так, из средств графического уровня систематически используется только курсив. Виртуозная техника стихотворного переноса (ср. «Читатели газет») соседствует с гармоничным соответствием стихотворной строки и высказывания, паронимическая аттракция (не Сиреной - сиренью... (II, 331), кругом клумбы (II, 338) и пр.) соприсутствует со звуковой инструментовкой, составляющей некую норму стихотворной речи, столь характерная для 20-х годов нулевая предикация не устраняется, но она выступает как одна из возможностей, наряду с полноструктурным синтаксисом. Показательны следующие явления: резкое сокращение окказиональных слов как получающих цельное оформление новых квантов смысла; предпочтение семантического смыслообразования - ср.: «писатели газет» (II, 335), на пѵоходимиа вскинувши бровь (II, 342) (проходимец - прохожий); актуализация некоторых категорий книжного языка, важнейшими из которых являются причастие и причастный оборот. Поэтический язык М. Цветаевой становится более сбалансированным, ни одно из выразительных средств не отвергается, но ни одно не доминирует. В поэтических произведениях 30-х годов стратегия когнитивного поиска и движение к истине сочетаются с глубоко продуманным поэтическим языком.

В произведениях 30-х годов проступают новые способы совмещения конкретной и обобщенной ситуации, актуального, узуального и виртуального денотативных пространств. Происходит последовательный перевод конкретной ситуации на уровень мышления о мире исходя из наиболее объемлющих семантических оппозиций.

Русский язык в поэтическом идиолекте М. Цветаевой

Э. Бенвенист писал о том, что главной мыслью Соссюра было найти «первоосновы» языка, его «первичные элементы»31. Специфика поэтической языковой деятельности такова, что поэт также открывает «первоосновы». Преобразования, совершаемые в поэтическом языке, относятся к фонемам и морфемам, словам, словосочетаниям, предложениям. В этом смысле можно утверждать, что в поэтическом языковом сознании единицами творчества и мышления выступают единицы языковой системы. В языковой системе Э. Косериу видел «систему возможностей»32. В поэтическом идиолекте М. Цветаевой вскрыты возможности русской языковой системы. Главную особенность поэтического языка видят в отступлении от нормьГ3. Нам представляется, что дело не в формальном, а в содержательном аспекте, в том, какая семантика стоит за этими отступлениями. «Отступать от нормы» можно по-разному. В языковой системе мы разделяем собственно стилистические знаки - те, что являются коннотаторами смыслов, формирующих стилистическую шкалу русского языка («возвышенность», «книжность», «норма», «разговорность», «просторечность»)34, выразительные и интертекстуальные знаки. Выразительные знаки возникают в результате разнообразных преобразований языковых единиц, интертекстуальные знаки представляют собой отсылки - эксплицитные или метонимические (следовые) - к текстам различной направленности. Три названных типа языковых знаков необычайно расширяют объем и семантические измерения литературного языка, но делают это по-разному, в соответствии со своей природой. Стилистические смыслы институированы в языке и принадлежат коллективному языковому сознанию. Интертекстуальные знаки - это своеобразные «окна» в знание, хранящееся в национальном и всемирном дискурсе. С точки зрения потенций русской языковой системы особенный интерес представляют выразительные знаки в поэтическом идиолекте М. Цветаевой. В самом деле, хотя механизмы образования выразительных знаков поддаются описанию, фактический результат в наибольшей мере зависит от чувства языка и дара проникновения в его структуру. В выразительных знаках находит воплощение когнитивная предназначенность поэтического языка, и они более всего характеризуют творческую личность. По мере творческого роста М. Цветаева движется вглубь и вглубь — прямо к сущности языковых форм и значений, вскрывая то, о чем не написано в грамматиках, но что есть в языке и становится основой поэтической выразительности. Одно из стихотворений М. Цветаевой 1923 года заканчивается строками: На оклик гортанный певца Органною бурею мщу! (II, 161). Откликнувшись на зов поэта, русский язык в поэтическом идиолекте М. Цветаевой обретает поистине органное звучание35.

Индивидуально-авторские выразительные знаки представлены на всех языковых уровнях. К выразительным средствам графики относятся семантическое ударение, курсив, использование заглавной буквы, разбивка слова на слоги. Семантическое ударение и курсив используются для повышения категориальной значимости слова: местоименный элемент, частица, предлог, неполнозначный глагол выступают как лексически нагруженные элементы, в которых концентрируется смысл высказывания (Пол-жизни? — Всю тебе! По-локоть? — Вот она! (II, 130); «Чтоб вновь, как некогда, Земля - казалась нам» - II, 149). Семантическое ударение и курсив могут совмещаться («Да разве я то говорю, Что знала, пока не раскрыла Рта...» - II, 318). Оба этих средства указывают на изменение актуального членения предложения и выделяют рему (Я тебя пою, что у нас - одна, Как луна на небе!36', «И засим, с колокольной крыши Объявляю: люблю богатых!» - II, 155). Семантическое ударение и курсив могут маркировать семантический центр высказывания, выделять текстовые противопоставления («В городе Гаммельне - ни души. Но уж телй за это!» - III, 52), подчеркивать главную тему текста («Ты, что минешь: Минута: милостыня псам!» - II, 218). Курсив используется чаще, чем семантическое ударение.

Заглавная буква представлена в основном в стихотворениях М. Цветаевой до 20-х годов. Она указывает на перевод нарицательного имени в имя собственное и на олицетворение соответствующего отвлеченного понятия (Плачь, Юность! - Плачь, Любовь! - Плачь, Мир! - Рыдай, Эллада! - I, 435). Так создаются новые понятия (Есть час Души, как час Луны Нет! Час Души, как час Беды, Дитя, и час сей - бьет - II, 211-212), так происходит семантическое насыщение местоименного элемента (Голос всех безголосых Под бичом твоим, - Тот! - II, 152). Особый эффект возникает при контрастном соположении данного средства (характерного для высокой поэзии) со стилистически сниженной лексикой (А если спросят (научу!), Что, дескать, щечки не свежи, - С Бессонницей кучу, скажи, С Бессонницей кучу... — 1, 287). Заглавная буква как знак собственного имени и олицетворения используется в «народных» поэмах (ср. в «Царь-Девице»: Царевич, Царица, Царь-Парус, Гусляр, Чудо-Птица и др.).

Разбивка на слоги восстанавливает ритмическую схему (Раз - дался вал: Целое море - на два! - II, 193) и повышает семантическую значимость слова, смыкая воедино процесс замедленного и четкого произнесения слова с процессом осознания его истинного смысла (Бой за су - ще - ство - ванье. Так и ночью и днем Всех рубах рукавами С смертью борется дом - III, 748). Если слогораздел падает на морфемный шов, оживляется внутренняя форма слова (Сын и пасынок? Со - общник! - II, 173).

Если обратиться к фонетике, мы отмечаем такие явления, как изменение фонетического облика слова и изменение ударения, паронимиче- скую аттракцию, возникающие в тексте отношения звукового сходства и контраста. Изменение фонетического облика слова может касаться и вокального и консонантного состава. Вокальные изменения состоят в удлинении гласного звука (По аллее Вздохов - проволокой к столбу - Телеграфное: лю — ю - блю... Вдоль свай Телеграфное: про - о — щай... (II, 174) - воспроизводится звучание, передающееся в далекое пространство), в редукции гласного (Д’ну по доскам башкой лысой плясать! Д'ну сапожки лизать, лоснить, сосать! (Ill, 207) — передача особенностей устного произношения), в прояснении гласного (Плыви, корабель-корабёль! - III, 251). Изменение консонантного состава может захватывать как один согласный (Нет, - ты не Царь, скажи: Комаръ - III, 267), так и группу (Я б за свист тебя змеиный - да бац По щеке - да вот боясть-то кака... - III, 208). Если не считать удлинения гласных, указанные изменения встречаются более всего в «народных» поэмах, где они выступают как своего рода стилизация и соседствуют с реально встречающимися просторечными, разговорными, фольклорными формами (ср.: корабь, у окна свово, ну-кось, чтой-то и др.).

В цветаевских текстах часто встречается проставленное ударение. Оно помогает выбрать нужный для стиха произносительный вариант (Со всех — до горних звёзд - Меня снимающая мест! - II, 302), указывает на принятое автором произношение ненормативной грамматической формы (Перья на вострдты — Знаю, как чинш! - II, 287). Изменение ударения в полнозначном слове, постановка ударения на предлоге связаны с выполнением ритмической схемы («К громам и дымам, К молодым сединам дел - Дум моих причти седины» (II, 150); Тень - вожата- ем, Тело - за версту! - II, 90). Выразительным средством следует считать второе ударение, приравниваемое к семантическому (Всёутёсно, всёрощно, Прямиком, без дорог... — II, 291). Характерный цветаевский прием - синтагматическое соположение языковых единиц, различающихся только ударением (Восхищенной и восхищённой (I, 531); Горе горё! (II, 141); название стихотворения «Мука и мука»).

Выразительный эффект морфемного членения возникает от двойного прочтения слова: расчлененного на морфемы, как это представлено в тексте, и имеющегося в сознании носителя языка слитного прочтения. Разделение слова на морфемы придает морфеме статус полнозначного слова. Морфемное членение в поэтическом языке М. Цветаевой соответствует реальному (с живыми словообразовательными связями): У — ехал парный мой, У — ехал в Армию! (II, 169), а также вскрывает внутреннюю форму: Ты обо мне не думай никогда! (На — вязчива!) (II, 190). Разбивка на слоги может имитировать морфемное членение с выделением одной значимой части (Шестикрылая, ра - душная, Между мнимыми - ниц! - сущая, Не задушена вашими тушами Ду - ша! - II, 164). В поэтическом языке М. Цветаевой есть тенденция разорвать многосложное слово, поставив в рифменную позицию значимую (корневую) часть слова (Всматриваются -ив скры- / тнейшем лепестке: не ты! (II, 129); Жалко мне твоей упор- / ствующей ладони: в лоск / Волосы, - вот-вот уж через / Край - глаза... - II, 123).

Расчлененное на морфемы слово передает два смысла, в отличие от нерасчлененного однозначного слова: У - ехал парный мой, У - ехал в Армию!, то есть и ехач (процесс) и уехал (результат); Ла - донь в ладонь: - За - чем рожден? (II, 190), то есть и «какой смысл в твоем рождении?» и «что породило тебя?». Два примера покажут виртуозное использование этого примера М. Цветаевой:

1. (Спал разонравившийся моряк И капала кровь на мятую наволоку...)

(II, 226)

В этом стихотворении («Последний моряк», 1923) идет речь о чахоточной, что в ночь Стонала: еще понравься! и о лирической героине (Как та с матросом - с тобой, о жизнь, Торгуюсь: еще минутку Понравься!..). «И капала кровь на мя-» читается как «И капала кровь на меня» (мя - форма местоимения меня) и одновременно как «И капала кровь на мятую наволоку». Так рождается смысл, иначе не выраженный в тексте: горе всякой «другой» - это горе лирической героини.

2. Кача - «живет с сестрой»- ются - «убил отца!» - Качаются - тщетой Накачиваются.

(«Читатели газет», 1935; II, 335)

Читатели газет едут в парижском метро (Ползет подземный змей, Ползет, везет людей — II, 334). Глагольная форма качаются расчленена, и ее части поставлены в начальное положение соседних строк. Внутри этих строк части глагольной формы воспринимаются как собственные имена («Кто живет с сестрой?» — «Кача»). В третьей строке четверостишия та же глагольная форма в инициальной позиции, данная слитно, сообщает иной смысл морфемному разделению: это своего рода «звуковой жест», передача толчков от движения поезда. В последней строке приставочная глагольная форма накачиваются завершает тему: это и физическая дурнота от движения (ср.: «меня закачало (укачало) в поезде, в автобусе»), и одурманивание мозга от чтения газет (тщетой Накачиваются).

К выразительным средствам грамматического уровня относятся вариантные, стилистически маркированные грамматические формы; грамматические окказионализмы, то есть принадлежащие автору грамматические формы слов, выходящие за пределы нормативной грамматики языка; средства грамматической синонимики, то есть значимый выбор одного из способов выражения соответствующего грамматического значения. Сюда же следует отнести семантическую выразительность грамматических категорий:

Не возьмешь моего румянца - Сильного - как разливы рек!

Ты охотник, но я не дамся,

Ты погоня, но я есмь бег.

(II, 251)

«Я»-субъект - лирическая героиня (Не задумана старожилом! - II, 252) обращается к жизни, которая тем самым персонифицируется. Таким образом грамматическая категория женского рода указывает одновременно на пол. Но в биноминативных предложениях со значением отождествления представлены существительные мужского рода (Ты охотник... но я есмь бег). Активизируется признак активности, имплицитно содержащийся в грамматической категории мужского рода в его противопоставленности женскому. Этот признак выражен лексически в глагольной форме Не возьмешь, в самом слове охотник', дополнительная сема (агрессивность, стремление к захвату, к уничтожению) проясняет смысл различной активности жизни и героини, уподобленной чистому движению - бегу.

Поэтический язык М. Цветаевой характеризуется широким использованием стилистически маркированных грамматических средств: архаических, относящихся к высокому и к сниженному стилистическому ярусу (ср. в «Полотерской»: По паркетам вз 'ахивая, Мы молей вымахиваем. Трещи, мебеля! Ляжъ да не спрашивай - II, 247-249).

Поэтический язык М. Цветаевой насыщен окказиональными грамматическими формами, художественная необходимость которых может быть объяснена и доказана (ср.: Минута: мающая! Мнимость Вскачь - Медлящая! В прах и в хлам Нас мелящая! (II, 218) - причастная форма мающая (не «мающаяся») насыщается признаком активности, далее выраженным лексически). Ср. также стихотворение «Молвь»37 (1924):

Словоискатель, словесный хахаль,

Слов неприкрытый кран,

Эх, слѵханѵл бы разок - как ахал В ночь половецкий стан!

(II, 250)

Это стихотворение представляет собой своего рода поэтический этюд, посвященный семантике междометий: характер эмоционального состояния, передаваемого междометием ах, связывается с артикуляционными характеристиками гласного (нижний подъем), ср. другие повторы в тексте: Ахнувший Соломон, в мхах, тьмах (II, 250—251). Глагольная окказиональная форма слуханул переводит эмоцию лица, произносящего междометие ах, в эмоцию воспринимающего это междометие.

Словарь языка М. Цветаевой претерпевает непрерывное качественное и количественное расширение. Это словарь, ориентированный на все богатство общенародного языка. Пласты высокого и сниженного стилистических ярусов привлекаются М. Цветаевой в полном наборе значений стилистической шкалы русского языка и используются в текстах в контрастном соположении (высокий стилистический ярус: архаическая лексика, стилистические славянизмы, поэтизмы, книжная лексика, включая лексику публицистического, официально-делового, научного стиля; сниженный стилистический ярус: разговорная, фамильярная, просторечная, грубо-просторечная лексика). В словаре М. Цветаевой активную роль играет общеязыковая фразеология. Цветаевский словарь имеет связь с языковой практикой последней трети XIX века, ср. мнимый окказионализм бомбист в стихотворении «Побег» (1923): О завтра мое! — тебя Выглядываю — как поезд Выглядывает бомбист С еще- сотрясеньем взрыва В руке... (II, 232). Слово бомбист (газети.) еще представлено в словаре Ушакова («человек, пользующийся бомбой при совершении террористических актов»). Совершенно особую роль играет представленная в первую очередь в «русских» поэмах народнопоэтическая лексика и разнообразные формы ее стилизации. Поэтический язык М. Цветаевой содержит богатый набор интертекстуальных реминисцентных знаков (античные, библейские имена, имена литературных героев, деятелей культуры, искусства, исторических деятелей, вплоть до портнихи Н.П. Ламановой, известной в дореволюционной Москве (Та богиня -мраморная, Нарядить - от Ламановой... - II, 248).

Поэтическое словоупотребление М. Цветаевой эволюционирует в сторону широкого использования переносных значений, тропов, высказываний, имеющих двуплановую и многоплановую семантику. В ее поэтическом мире органически переплетены физический и духовный мир, мир вещный и мир интеллектуальный, эмоциональный, мир отвлеченных понятий и нравственных ценностей. Параметрические характеристики духовного и нравственного мира человека передаются через символически понимаемые конкретные физические действия (Вы! Собирательное убожество! Не обрывающиеся с крыш! - II, 244), через овеществление, зримо воспринимаемые образы (Чрез лихолетие эпохи, Лжей насыпи — из снасти в снасть — Мои неизданные вздохи, Моя неистовая страсть... - II, 177). Предметы вещного мира, отмеченные причастностью к духовным ценностям, к подлинной жизни, полной страдания и достоинства, одушевляются, олицетворяются: Да, был человек возлюблен! И сей человек был - стол Сосновый38 (II, 311); о доме: Что окно - то икона, Что лицо - то руина И арена... (II, 748). В поэтическом языке М. Цветаевой происходит резкое изменение семантической и лексической сочетаемости всех основных полнозначных частей речи: существительного, глагола и глагольных форм — причастия и деепричастия, прилагательного и наречия. Поэтический язык М. Цветаевой характеризуется широким использованием номинативных, когнитивных, предикатных метафор, метафор-сравнений: риза разлук (II, 146), клятв канаты (II, 226), архангельского суда Изгороди (II, 178) и под.

В поэтическом мире М. Цветаевой выделяют три сферы: земной мир, мир души, мир духа39. Но эти сферы отнюдь не замкнуты в себе и не абсолютно противопоставлены друг другу, как это часто утверждается . Они даны и охарактеризованы скорее как «точки отсчета», как нравственные вехи, к которым причастна жизнь не только поэта, но и каждого человека. Словарь языка М. Цветаевой поставлен на службу создания ее художественного мира и ее видения мира.

Художественный мир М. Цветаевой сложен, но он и прост: человек живет в конкретном историческом времени, в конкретном месте. Но он же - житель истории, житель вселенной. Земная жизнь суетна, полна сбродом кривизн (II, 144). Но она же проникнута миром душевных и духовных ценностей. Человек опутан «неприродными», «вторичными» категориями: социальными институтами, культурой, техникой. Но его сущность природна, естественна; небо, звезды, горы, верховья, облака, деревья - это в такой же степени его категории, как и глина, колдобина, котловина, ухаб, выбоина, ил. Человек агрессивен, склонен к захвату, общественные катаклизмы могут превратить часть человечества в Бедлам нелюдей (II, 360). Но человек же и свободен, ему дана способность бескорыстной и полной отдачи, какую имеет мир природы. И М. Цветаева находит языковые средства, чтобы показать сомкнутость разных смыслов в назначении и существовании человека.

В состав цветаевского словаря входит свыше 150 славянизмов. По списку И.С. Ильинской41 в словаре Пушкина насчитывается 333 единицы. Сокращение этого списка происходит за счет вышедших из употребления слов (помавать и др.) и словообразовательных славянизмов (по замечанию И.С. Ильинской, глаголы с приставками воз-/вос-, пре-, со- обладают меньшими выразительными возможностями). В жанровом и тематически обусловленном употреблении славянизмов (в античных трагедиях, в «русских» поэмах, при обращении к высокой - гражданской, исторической - тематике) М. Цветаева следует державинской и пушкинской традиции. Но славянизмы широко представлены и в тех поэтических текстах, которые обращены к событиям и к человеку XX века.

Состав стилистических славянизмов таков, что он позволяет назвать разные предметы, явления и свойства неязыкового мира (названия людей - дщерь, жена, отрок, владыка, свершитель; названия животных, растений, явлений природы - вран, тень, огнь, ветр, древо; названия частей тела - лик, ланиты, длань, власы, вежды, рамена и др.; названия мест, вещная лексика - град, брег, чертог, врата, ложе, зерцало; названия действий, состояний, отвлеченные имена - глад, хлад, младость; названия физических процессов - восстать в значении «встать», взрасти; мыслительных процессов - внимать, ведать, эмоционального состояния - взлюбить, восприятия - зреть, узреть). Славянизмами являются наречия времени (днесь, присно), места (отсель, долу), «антицели» (вотще, всуе).

Б.А. Успенский пишет об использовании церковнославянского языка в период диглоссии: «Различие в употреблении церковнославянского и русского языка определялось, надо думать, различием между подлинной (высшей) и лишь эмпирически наблюдаемой реальностью - между объективным знанием и субъективным видением»42 Ок' Вечности (1, 527), «блаженный мир - тот» (1, 469), свет, смерти блаженнее (II, 146), врата Неба (III, 754), врата Воздуха (III, 140), высот Последнее злато (II, 16) называют «высшую» реальность в поэтическом мире М. Цветаевой. Таковой является и мир природы (легкий жертвенный огнь Рощ (II, 144), березы, вытянувшие выю - II, 144), и те, кто уже вошли или когда-то войдут в Град Друзей (II, 125), в горний лагерь лбов (II, 139), те, кому зрим и ведом «другой свет». Но «эмпирическая» реальность вовсе не отделена от «высшей»: младенец рождается Из днесь — В навек (II, 138), Германия Встарь - сказками туманила, Днесь - танками поиіла (II, 357); ср. также в стихотворении «Лучина» (1931):

Но каждый из нас - такое Зрел. зрит, говорю, и днесь.

Что скушным и некрасивым Нам кажется Париж.

«Россия моя, Россия,

Зачем так ярко горишь?»

(11,280)

Подлинная «высшая» реальность дает «эмпирической» иные временные и пространственные параметры: стилистические славянизмы передают «объективное знание» (Дети! Сами творите брань Дней своих (II, 300); о Гитлере: - Вран! Вран! Вран Завелся в Градчанско.м замке! - II, 356); называют объективную ценность (стол поэта - строжайшее из зерцач (II, 309); поскольку Вещи бедных — попросту — души, Оттого так чисто горят (III, 129), пожар — Огнь, в куче угольной: - Был бог и буду им! - III, 125); фиксируют момент постижения человеком этой «высшей» реальности. Тогда лицо превращается в лик, губы - в уста, палец - в перст, голос - в глас\ ср.: В глубокий час дуиш и ночи, Нечислящийся на часах, Я отроку взглянула в очи... (II, 210); Час сокровеннейших низов Грѵдных. - Плотины спуск! Всё вещи сорвались с пазов, Всё сокровенья - сует! (II, 212); В тот час... чертог души. Душа, верши (II, 211). Когда дух от плоти косной берет развод, око зрит - невиди- мейшую даль, сердце зрит - невидимейшую связь (II, 98); но дольняя любовь (II, 118), дольнее жало (II, 27), пай Праха дольнего (II, 174) — земная любовь людей также не понимается однозначно: десницы взмах (II, 235) и барабанный бой Перстов (III, 35) сопровождают трагические минуты расхождения. В оппозициях «земля - небо», «верх - низ», «душа - тело» оба члена принадлежат человеку. Между землей и небом нет расстояния: с темного неба - таинственный глас (I, 458) и властная... словно с неба... длань (I, 357) соприсутствуют с тем, что в «эмпирической» реальности человек также может коснуться небесных высот:

Зелень земли ударяла в ноги - Бегом - донес бы до самых врат Неба...

(III, 754)

А Россия оказывается еще более мощным импульсом, возвращающим поэта в «эмпирическую» и одновременно «высшую» реальность, ср. стихотворение «Родина» (1932):

Даль, отдалившая мне близь,

Даль, говорящая: «Вернись

Домой!»

Со всех - до горних звёзд - Меня снимающая мест!

(11,302)

Библейские реминисцентные знаки в поэтическом языке М. Цветаевой служат той же цели: раздвинуть границы времени и пространства человеческого бытия, включить жизнь человека, ограниченную рамками рождения и смерти, в такой мир, где рядом с ним встали бы библейские персонажи и литературные герои и просто люди разных времен и разной географической прикрепленности. Для зрелой М. Цветаевой характерны стихотворения и конструкции открытой структуры, в которой библейские персонажи и наша современница - лирическая героиня сопряжены напрямую. В качестве реминисцентных знаков в поэтическом языке М. Цветаевой выступают и нарицательные имена: их словарное значение может совпадать с тем, которое представлено в библейских текстах (архангел, серафим, ладан, псалом, распятие), содержать данное значение наряду с другими {ангел, ад, рай, бес), обретать его в условиях контекста: венец (терновый), лестница (Иакова), труба (иерихонская), суд (Страшный суд), еще же - зерно, камень, пепл, соль, серп, закон, голубь, завеса, книга (ср.: Книга Царств). Так рождаются: Архангел- тяжелоступ - Здорово, в веках Владимир! (II, 54); пеплы сокровищ: Утрат, обид (II, 153); труба заводская, являющаяся одновременно последней трубой (II, 151), Книга вечности (II, 151), вплоть до скрытых реминисценций-цитат, как в «Ученике» (1921):

О этот час, когда как спелый колос Мы клонимся от тяжести своей.

И колос взрос, и час веселый пробил,

И жерновов возжаждало зерно -

(II, 13)

ср.: «...ибо земля сама собою производит сперва зелень, потом колос, потом полное зерно в колосе. Когда же созреет плод, немедленно посылает серп, потому что настала жатва» (Мк, 4: 28-29).

«Полное зерно в колосе»

Поэтический идиолект Марины Цветаевой - крупнейшее явление русской и мировой поэзии. Поэтический язык М. Цветаевой - язык новых форм, художественных терминов. Сердцевина поэтических текстов М. Цветаевой - семантическая компрессия. Поэтический универсум М. Цветаевой - переплавка уникального опыта в общечеловеческий. Бытование произведений М. Цветаевой - открытость по отношению к сознанию и опыту воспринимающей личности, новым формам конкретноисторического бытия. Прагматика цветаевских текстов - прагматика воздействия и убеждения, афористических формул, выражающих этический выбор и мировоззрение. Поэтический идиолект М. Цветаевой характеризуется когнитивной устремленностью и всеохватностью. Следствие когнитивной устремленности — выработка поэтического языка, основанного на глубинных закономерностях русской языковой системы. Всеохватность относится к стихотворным формам и жанрам, субъектным ликам и чужим голосам, тематическим дискурсам и интертекстуальным связям. По отношению к художественному мышлению всеохватность прочитывается как полнообъемность путей познания и точек зрения и выход за их пределы. Парадоксальность выступает как поэтическая когнитивная форма для передачи открывающейся истины о мире. В поэтическом идиолекте М. Цветаевой воплотились важнейшие общепоэтические и общекультурные принципы художественного мышления XX века.

Поэтический идиолект М. Цветаевой одушевлен единой ценностной установкой - антиформализмом. В языке заключено знание о мире и способ познания мира. Поэтому выявление нового в языке есть выявление нового в мире. В поэтическом языке М. Цветаевой последовательно вскрываются невостребованные возможности языковой системы. Цельное именование разлагается на кванты смысла. Текст строится таким образом, что представляет сплошную семантическую сеть. В нем тема- тизируются и обнажаются, а далее претерпевают перверсию либо деконструкцию семантические оппозиции. В линейную последовательность текста встраиваются «семантические предвестники» как неопознаваемые знаки будущих событий. В тексте происходит наложение разных хронотопов. Текст говорит о мире и о других текстах. Каждая из названных стратегий - не самоцель, а способ через язык получить знание о мире. Это вскрытие внутренней ценности мира на «атомарном уровне», это обнаружение той позиции, где уничтожается бинарность, это выявление «опережающего начала» в последовательности времен, «прототипического образа» разных пространственно-временных и событийных локусов, сходства «незнакового» мира и «знакового» текста. Принципы художественного мышления М. Цветаевой - это принципы художественного мышления XX века, в открытии которых ей суждено было сыграть значительную роль. [25]

4. См. об этом: Ревзина О.Г. К построению лингвистической теории языка художественной литературы // Теоретические и прикладные аспекты вычислительной лингвистики. М., 1980; Ревзина О.Г. Дискурс и дискурсивные формации // Критика и семиотика. Вып. 8. 2005.

5. В обширном четырехтомном компендиуме «Своеобразие эстетического» (М., 1986) Д. Лукач проводит детальное разграничение обыденного, религиозного, мифологического, научного и художественного мышления. В конечном счете художественное мышление определяется как синтез научного и обыденного, то есть как познание сущности в соединении с наглядностью и чувственностью восприятия, а основным принципом художественного мышления объявляется «возведение единичного до всеобщего».

6. Бродский И. Нобелевская лекция // Сочинения Иосифа Бродского. В 7 т. Т. І.СПб., 1997. С. 15.

7. Там же.

8. Бродский И. Поэт и проза // Бродский о Цветаевой: интервью, эссе. М, 1997. С. 67.

9. Мукарж веский Я. О поэтическом языке // Мукаржовский Я. Структуральная поэтика. М, 1996. С. 79.

10. Уайтхед А.Н. Избранные работы по философии. М., 1990. С. 675.

11. Виноградов В.В. О языке художественной литературы. М., 1959. С. 85.

12. Письма и заметки Н.С. Трубецкого. М., 2004. С. 17.

13. Общее языкознание. Формы существования, функции, история языка. М., 1970. С. 103.

14. Общее языкознание. Внутренняя структура языка. М., 1972. С. 29.

15. Бахтин М.М. Проблема содержания, материала и формы в словесном художественном творчестве // Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 58.

16. Тодоров Ц. Поэтика// Структурализм: «за» и «против». М., 1975. С. 62.

17. Гаспаров М.Л. Художественный мир писателя: тезаурус формальный и тезаурус функциональный (М. Кузмин, «Сети», ч. III) // Проблемы структурной лингвистики. 1984. (Сб. науч. трудов) / Отв. ред. В.П. Григорьев. - М„ 1988. С. 125.

18. Жолковский А.К., Щеглов Ю.К. К понятиям «тема» и «поэтический мир» // Труды по знаковым системам. Тарту, 1975. С. 161.

19. Жолковский А.К., Щеглов Ю.К. Математика и искусство (поэтика выразительности). М., 1976. С. 28.

20. Золян С.Т. Семантика и структура поэтического текста. Ереван, 1991. С. 11.

21. Апресян Ю.Д. Образ человека по данным языка: попытка системного описания // Апресян Ю.Д. Избранные труды. В 2 т. Т. 2: Интегральное описание языка и системная лексикография. М., 1995. С. 350.

22. Хайдеггер М. Время картины мира // Хайдеггер М. Время и бытие. М., 1993. С. 49.

23. Бахтин М.М. Проблема речевых жанров // Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 250.

24. Хайдеггер М. Указ. соч. С. 49.

25. Селиверстова О Н. Местоимения в языке и речи. М., 1988. С. 31.

26. Пастернак Б. Марбург // Пастернак Б. Полное собр. соч. В 11 т. Т. 1. Стихотворения и поэмы 1912-1931. М., 2003. С. 110.

27. Бунин ИА. «Леса в жемчужном инее. Морозно...» // Бунин И.А. Лирика. Минск, 2003. С. 221.

28. Золотова Г.А. Очерк функционального синтаксиса русского языка. М., 1973. С. 179.

29. Бахтин ММ. Проблема содержания, материала и формы в словесном художественном творчестве И Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. М„ 1975. С. 36.

30. См. статью «“А есть ли для поэта - чужое?" (Многоголосие и полифония в лирике М. Цветаевой)» в настоящем издании.

31. Бенвенист Э. Соссюр полвека спустя // Бенвенист Э. Общая лингвистика. М„ 1974. С. 48, 49.

32. Косериу Э. Синхрония, диахрония и история // Новое в лингвистике. Вып. 3. М„ 1963. С. 147.

33. Ср. мнение Ц. Тодорова: «Поэтический язык не только не имеет ничего общего с правильным употреблением языка, он является его противоположностью. Его сущность СВОДИТСЯ К нарушению принятых ЯЗЫКОВЫХ норм» (цит. по. Дюбуа Ж и др. Общая риторика. М., 1986. С. 42). В данной работе предлагается следующее определение: «Поэтическое творчество - это формальная переработка языкового материала» (Там же. С. 47).

34. О стилистической шкале русского языка и основных стилистических смыслах русского языка см.: Ревзина О.Г. Стилистика // Русский язык и его история. М., 2007. С. 108-116.

35. Различные аспекты поэтического языка М. Цветаевой проанализированы в работах Л.В. Зубовой, см., например: Зубова Л.В. Приемы стилистической трансформации фразеологических единиц в стихотворениях М. Цветаевой // Проблемы русской фразеологии. Республиканский сборник. Тула, 1978; Зубова Л. В. О семантической функции грамматических архаизмов в поэзии М. Цветаевой // Вопросы стилистики. Функциональные стили русского языка и методы их изучения. Саратов, 1982; Зубова Л.В. Модель народнопоэтических аппозитивных сочетаний в поэзии М. Цветаевой // Язык жанров русского фольклора. Петрозаводск, 1983; Зубова Л.В. Поэзия Марины Цветаевой: Лингвистический аспект. Л., 1989; Зубова Л.В. Язык поэзии М. Цветаевой (фонетика, словообразование, фразеология). СПб., 1999; Зубова Л.В. Стихия и разум на границе строк (В продолжение темы «Стиховой перенос Марины Цветаевой» // Стихия и разум в жизни и творчестве Марины Цветаевой. XII Междунар. науч.-темат. конф. (9-11 октября 2004 г.): Сб. докладов / Отв. ред. И.Ю. Белякова. - М., 2005; и др. работы.

36. Цит. по: Цветаева М. Избранные произведения. М.-Л., 1965. С. 104. (Б-ка поэта. Большая сер.)

37. Под таким названием стихотворение вошло в неизданный сборник 1940 г. (см.: 11,514).

38. Одновременно это интертекстуальный знак, отсылка к евангелию: «И се, глас с небес глаголющий: Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение» (Мф, 3:17).

39. См.: Krot А.М. Dichotomy and razminovenie in the work of Marina Cvetaeva. The University of Michigan, Ph. D. 1977; Гаспаров М.Л. «Поэма Воздуха» Марины Цветаевой: опыт интерпретации // Труды по знаковым системам. Вып. 15. Тарту, 1982.

40. См.: Елъницкая С.И. О некоторых чертах поэтического мира М. Цветаевой // Wiener Slawistischer Almanach. Bd. З, 4. Wien, 1979.

41. Ильинская И.С. Лексика стихотворной речи Пушкина. М., 1970.

42. Успенский Б.А. Языковая ситуация Киевской Руси и ее значение для истории русского литературного языка. М., 1983. С. 49.