§ 7. СМЕРТНАЯ КАЗНЬ (КАРТИНЫ УГОЛОВНОЙ политики НА ПЛОЩАДЯХ)

„ Приведенные картины из области уголовной политики интересующей нас эпохи были описаны мною со слов очевидцев в том виде, в каком они видели их на улицах и площадях городов. На этом основании мы можем представить себе характер тех мер уголовной политики, которые осуществлялись не на глазах народа, не на площадях, а внутри стен зданий следственных и судебных органов и тюрем.

Чтобы довершить эту характеристику показной уголовной политики на площадях, я должен упомянуть и о случаях исполнения смертной казни. Я имею в виду не те многотысячные случаи, когда она совершалась замаскированно кнутами палачей, шпицрутенами и кошками, но те, когда она совершалась без утайки во исполнение судебного приговора и высочайшего повеления автора «Наказа». Из этих случаев история наиболее полно сохранила описание казни Пугачева и его товарищей.

Как известно, 9 января 1775 г. Пугачев был приговорен к четвертованию. Отрубленная голова его должна была быть воткнута на эшафоте на кол, а части тела разнесены по различным районам города, где они должны были быть выставлены на колесах и после там же сожжены. К четвертованию был также приговорен и яицкий сотник Перфильев. Казаки Шигаев, Падуров и Торнов были приговорены к повешению в Москве. Относительно Ивана Чики было постановлено отвезти его в Уфу, где и совершить над ним казнь через отрубание головы и воткнуть ее на кол для всенародного зрелища, а труп сжечь вместе с эшафотом. Кроме того, восемь человек были приговорены к наказанию кнутом, вырыванию ноздрей и ссылке на каторгу, десять человек — к наказанию кнутом, вырыванию ноздрей и ссылке на поселение, четыре человека — к наказанию плетьми.

Таким образом, разнообразие назначенных приговором наказаний исчерпывало значительную часть мер репрессий того времени. Были назначены судом и утверждены Екатериной четвертование, повешение, отсечение головы, кнуіг, плети, рванье ноздрей, и, кроме того, тела казненных подвергались надруганию.

Исполнение приговора в отношении Пугачева и его товарищей было назначено в Москве на Болоте за Большим Каменным мостом 10 января в 11 часов дня. Накануне население Москвы было оповещено об этом полицеймейстером Архаровым.

/ В день казни Москва с утра направилась к месту казни и за- /полнила путь от Каменного моста до площади на Болоте и самую площадь. Здесь был воздвигнут обширный помост высотой в четыре аршина. Посредине помоста был укреплен столб с положенным на него колесом. К колесу была прикреплена острая металлическая спица. С трех сторон эшафота, на расстоянии сажен двадцати от него, были устроены виселицы. Войска оцепляли все место казни. Под виселицами стояли приговоренные к повешению и палачи. По словам очевидца, у подножья эшафота лежало несколько закованных в кандалы участников крестьянского восстания, приведенных для присутствия при казни. Пугачева и Перфильева привезли на особых санях с высоким помостом. На этих же санях напротив осужденных сидели священник с крестом и чиновник тайной экспедиции. У Пугачева, кланявшегося во все стороны народу, были в руках две толстые восковые свечи, воск с которых капал ему на руки. По словам Болотова, народ смотрел на Пугачева, раздавались тихий шопот и гул. Возведенные на эшафот Пугачев и Перфильев выслушивали довольно долго чтение приговора. Тут же, на эшафоте, находились священник и чиновник, читавший приговор. По прочтении приговора священник благословил осужденных и сошел С эшафота вместе с чиновником.

Поведение обоих осужденных было не одинаково. Перфильев отказался принять увещание православного священника, еще будучи в тюрьме, и здесь, на эшафоте, стоял неподвижно. Пугачев же на эшафоте после прочтения приговора положил земные поклоны и прощался с народом, говоря: «Прости, народ православный, отпусти мне, в чем я согрубил перед тобою; прости, народ православный».

Разрубленные на части трупы обоих осужденных оставались выставленными на колесах в четырех районах города двое суток, а 12 января была совершена публичная «кремация» этих частей трупа вместе с колесами, эшафотом и теми санжми, на которых везли к месту казни Пугачева и Перфильева [32]. /

В приведенном описании казни главными действующими лицами были трое: чиновник тайной экспедиции, священник и палач. Священник с крестом и палач с топором соперничали между собой. Если палач действовал только на эшафоте, то священник, кроме того, сопровождал приговоренных к четвертованию на всем пути их от тюрьмы на Монетном дворе в Охотном ряду до Болота за Москвой-рекой. Во всем этом бесконечно много хаінжестamp;а, обычного лицемерия и узаконенной противной лжи.

Очевидцы, сосредоточив все свое внимание на казни Пугачева, не описали подробностей четвертования Перфильева, повешения троих, наказания кнутом и рванья ноздрей 18 человек и плетьми четырех человек.

Дирижером всего этого была сама царица, скромно укрывавшаяся за кулисами. В это время она еще находилась в переписке lt;: энциклопедистами и с самим Вольтером, и еще не просохли чернила, которыми она писала свой знаменитый «Наказ» против жестокостей, против изувечения человеческого тела палачами. Но в то же самое время она слышала вой российского дворянства, жаждавшего как можно больше крови.

Екатерину не трогала жестокая картина предстоящего исполнения приговора над участниками крестьянского восстания, ее беспокоило лишь мнение Европы. Это ясно видно из ее письма Сиверсу, которому она писала: «Все дело кончится вешанием, но каково мое положение, так как я не люблю вешания. Европа подумает, что мы еще живем во временах Иоанна Васильевича; такова честь, которой мы удостоимся вследствие этой выходки преступного мальчишки» [33].

Екатерина держала Вольтера в курсе всего хода восстания Пугачева. Она в своей переписке с французским философом иронически называет Пугачева то господином, то графом, то маркизом Пугачевым. Вольтер не отстает от нее, величая также иронически Пугачева господином Пугачевым, но неизвестно, насколько он принял на веру объяснение Екатериной первоначальных успехов восстания тем, что к Пугачеву присоединились башкиры, которые издавна были разбойниками, а долины Оренбурга заселены мошенниками [34]. Однако Вольтер принял к своему сведению как должное сообщение Екатерины, что «граф» Пугачев готовит себе пеньковую веревку [35], как и более позднее письмо, в котором Екатерина сообщает уже о совершенной казни, умалчивая, что вместо пеньковой веревки Пугачев нашел смерть в казни четвертованием.

Она постепенно подготовляла его к неизбежной казни Пугачева. Сообщая Вольтеру, что будто бы Пугачев надеется на ее помилование, она добавляет, что сама была бы готова простить его, но не имеет на это права, так как дело касается всей империи. Она оправдывает исполнение предстоящего приговора тем, что Пугачев вешал без разбора всех дворян — мужчин, женщин и детей, офицеров и солдат [36].

Так вся империя была для императрицы только одной дворянской Россией.

В своем письме от 29 декабря 1774 г. (9 января 1775 г.) она писала Вольтеру: «Маркиз Пугачев, о котором вы мне в письме вашем от 16 декабря упоминаете, жил злодеем и умрет подлым трусом. Он в заключении своем оказался столь малодушным, что при объявлении приговора должно было взять некоторые предосторожности из опасения, чтобы он в ту же минуту от страха не умер».

Эти строки, в которых императрица не перестает глумиться над приговоренным к казни вождем крестьянского восстания, называя его маркизом, говорят о своеобразной заботе бережно подготовить Пугачева к выслушиванию приговора к мучительной казни, но эта забота проявлялась только для того, чтобы сберечь Пугачева для такой казни.

Эти же строки свидетельствуют и о стремлении императрицы изобразить трусом того, кто заставлял ее трепетать при своей жизни и кого после взятия в плен везли в Москву в особой клетке, а в Москве, скованного по рукам и ногам, приковали еще цепыб за шею к стене. О последней мере предосторожности Екатерине было послано специальное донесение *.

Отмечу здесь кстати, что слова Екатерины из ее письма к Вольтеру: «Пугачев жил злодеем и умрет подлым трусом» — повторил через 50 лет ее внук Николай I после казни пяти декабристов в письме к матери, в котором он писал: «Гнусные умерли гнусно без всякого достоинства».

В словах Николая было правды не более, чем в словах его бабки, а злобы ничуть не меньше. Очевидно, такие отзывы о смерти казненных политических врагов были семейной традицией в императорской фамилии.

Если судить по «Наказу», Екатерина не любила пыток, следствие же по делу о восстании Пугачева сопровождалось примене- ниєм пыток. Тимофеев в его книге об истории телесных наказаний в России отметил, что Екатерина, отправляя в Казань Лунина и Маврина для производства там следствия по делу Пугачева, рекомендовала им, чтобы они «сколько возможно при следствии от пристрастных допросов воздерживались» [37].

Имеются по этому вопросу и другие материалы. Екатерина узнала, что находящиеся в тюрьмах под следствием участники восстания Пугачева умирают там. Царица выразила желание, чтобы преступников не пытали, не изнуряли и сберегли их. Но мотивировка, данная самой Екатериной, сводилась к практическим выгодам: необходимо сберечь колодников для публичного их наказания. Вяземский, ближайший исполнитель воли Екатерины, внес в это пожелание Екатерины разъяснение: «Было бы весьма неприятно ее величеству, если бы кто из важных преступников, а паче злодей Пугачев, от какого изнурения умер и избегнул тем заслуженного по злым своим делам наказания» [38]. В этом разъяснении подчеркнуто пожелание Екатерины сохранить для казни лишь Пугачева и других важных преступников. С прочими участниками восстания и особенно с второстепенными из них можно было не стесняться. В одном архивном деле мне встретилось прямое указание тайной экспедиции на применение пыток в деле Пугачева. Это дело носит такое название: «Об арестанте Федоре Неструеве, подвергшемся истязаниям при допросе о Пугачеве, и об отвращении подобных действий на будущее время». Тайная экспедиция отмечала на основании дошедших до нее дел, что при допросах применялись плети. Между тем допросы с пристрастием в провинциальных конторах экспедиции на основании указа от 11 ноября 1767 г. могли производиться лишь с разрешения губернаторов, которым рекомендовалось сообразоваться с десятой главой «Наказа». Екатерина 8 ноября 1774 г. вновь подтвердила прежний указ [39].

На местах же действиями администрации руководило не только желание выслужиться перед начальством, но и чувство разнузданной классовой мести. Вся следственная, судебная и административная власть находилась в руках дворянства, которому крестьянское восстание было особенно ненавистно.

В то время улицы городов и селений представляли кровавое зрелище. Карательные отряды шли кровавым смерчом по городам и селениям. Всюду воздвигались виселицы; на них вешали, а под ними резали уши, секли кнутом и плетьми. Замешанных в восстании солдат прогоняли по шести и более раз шпицрутенами сквозь строй в тысячу человек. Места заключения были переполнены. Заключенные умирали от голода. Над трупами умерших, заподозренных в руководстве местными восставшими крестьянами, совершалось особое глумление: трупы привязывали к хвостам лошадей и таким образом выволакивали их за город, не предавая погребению 1ч.

Такая расправа с восставшими крестьянами при Екатерине не была новостью и каким-либо исключительным явлением. Еще в 1768 году, посылая Чичерина на усмирение фабричного села Покровского, Екатерина дала ему такое руководящее указание: «Сие дело примерным надо сделать и для того поворотитесь попроворнее и покруче» [40].

Предписания расправиться попроворнее и покруче с полной готовностью воспринимались генералами-крепостниками, и то, что происходило при Екатерине, повторялось при ее преемниках. Образчиком этого служит такое верноподданное донесение генерала Репнина, усмирителя крестьянского восстания в Орловской губернии при Павле в 1797 году: «За упорственное сопротивление войскам вашего императорского величества наказаны силою оружия и преданы, яко изверги, огню и мечу; тела их, справедливо погибшие... недостойные погребения общего с верными подданными, зарыты в особую яму... домы их истреблены до основания так, что остатков оного не видно».

Всеподданнейшее донесение Репнина ясно показывает не только жестокость автора этого донесения, но и смакование всего им проделанного и надежду заслужить высочайшее одобрение за учиненную расправу.

Можно привести еще ряд подобных фактов. Если в приведенном случае генерал доносил о своих подвигах царю, то другие генералы-усмирители спешили порадовать помещиков своими сообщениями о победах .над крестьянами и ..об их усмирении. В период восстания Пугачева такими «подвигами» прославился граф

Панин, который, издеваясь над наказанными, писал помещику Шувалову шуточное извинение в том, что он «сделал поменьше ушей» у его крепостных, а попу отрубил голову. Тот же Панин не останавливался и перед совершением четвертования, совершая его по всем «правилам». В Тамбовской губернии в селе Перевоз он четвертовал крестьянина, провозгласившего с амвона, что нет императрицы Екатерины, а есть император Петр III, и избившего помещицу за протест против такого его провозглашения. Виновному отрубили сначала руки, потом ноги и наконец голову. Отрубленные части тела были воткнуты на колья для острастки крестьян.

Акты такой расправы совершались в глуши деревень помещичьих имений, и Екатерине не грозила неприятность, что весть о них дойдет до Европы.

Отношение массы дворянства к мерам жестокой уголовной и внесудебной репрессии над крестьянами видно не только из действий генералов по усмирению восставших и бунтовавших, но и из их наказов своим депутатам в комиссию по составлению нового уложения. Требование усиленных наказаний встречалось во многих наказах. Так, например, верейские дворяне выражали пожелание «вовсе истребить» раскольников «богопротивных, святою церковью не терпимых и обществу зломыслящих». Они же требовали подвергать смертной казни разбойников и татей (т. е. воров). Суздальские дворяне выражали пожелание «приумножить истязания» убийцам и грабителям.