§ 8. КЛАССОВЫЙ СУД

Характеризуя уголовную политику второй половины XVIII и начала XIX века, нельзя обойти молчанием классовый суд с его беззаконием и взяточничеством. И то и другое не было специфическими особенностями только избранного нами периода.

С Сарказмом и горьким смехом указывали на это сатирики, со слезами писали о том страдавшие жалобщики в своих прошениях, с негодованием или безропотно сносил великие тягости беззакония русский народ на всем огромном пространстве страны и особенно на ее окраинах.

Однако относительно неправосудия и взяточничества интересующей нас эпохи можно отметить одну особенность, имеющую очень важное значение? В это время взяточничество начинает осознаваться в широких народных массах как система государственного управления и неправосудия, как прерогатива господствующего класса дворянства. Такой рост сознания широких народных масс был чреват для правительства совсем нежелательными последствиями и беспокоил его более, чем неправосудне худей.

Доказательством осознания широкими народными слоями неправосудия и взяточничества являются приводимые нами ниже «подметные письма», или, как их тогда называли, ‘«пасквили», и наказы непривилегированного сословия в комиссию по составлен нию нового уложения, а также бунты и восстания. В истории массовых выступлений неправосудне не было никогда единственной побудительной причиной бунта или восстания, но оно правильно расценивалось как одно из звеньев государственной системы. При этом часто отделяли государственную систему от верховного ее представителя, считая, что он не знает ни о взяточничестве, ни о состоянии правосудия, ни о всех прочих беззакониях.

В обширных показаниях вождя башкирского восстания Ба- тырши, о котором я буду говорить в очерке о Шлиссельбургской крепости, где он был убит в 1762 году, прямо сказано, что башкиры видели в своем восстании единственное средство, своего национального освобождения.

Таким концом должно было быть восстание башкир, подавленное с беспощадною свирепостью. Сенат 12 сентября 1755 г. постановил сечь кнутом и ссылать в Рогервик всех башкир, пой-

Уголовная политика

61

манных с оружием, а тех, которые годятся для военной службы, сечь плетьми и отдавать в солдаты, а от 12 до 18 лет — во флот, женщин с малолетними детьми до 12 лет отправлять в Москву для распределения по фабрикам внутри государства, малолетних того же возраста, не имеющих матерей, раздавать в собственность желающим. Кроме того, было приказано всех этих женщин и детей обратить в православие. Их было отправлено в Москву более тысячи. Можно себе представить страдания такого громадного числа женщин и детей, лишенных отцов, мужей, семей, родного крова, во время их далекого пути в Москву и потом на фабриках и у частных лиц, рабынями и рабами которых они были сделаны. Так закончилось искание правды восставшим народом в Башкирии, а для вождя этого восстания настали годы заточения в Шлиссельбургской крепости и преждевременная смерть в ней.

Для характеристики российского правосудия интересующего нас периода особое значение имеют найденные мною в архивах анонимные письма. В этих документах сказываются настроение их авторов и отношение их к суду. Обычно такие письма поднимали на ноги всю тайную экспедицию для поисков автора.

«Пасквиль» взволновал Екатерину потому, что он говорил не только о неправосудии, о взяточничестве судей, но и о сословном составе суда из господствующего класса — дворян. Если опустить из письма фразы, выдающие в авторе лицо духовного сословия, то надо признать, что критика автором дворянского суда не лишена силы и вдохновения. Стоит привести здесь этот документ хотя бы в выдержках, тем более что подлинник его по высочайшему повелению был предан всенародно сожжению в городе Тихвине. В документе автор писал:

«Будет великое трясение Московскому всероссийскому государству на неправильных судей, что которые не слушают проповедей и поучений господнего, сделались разбойниками, душегубцами. Поели все государство... Кому надо богу молиться, тот не молится — называется судья, а хуже разбойника. Не можно ничем в нашем государстве сократить недобрых дворян, только сделать— купить на них волосяную свиту и заставить на все монастыри воду носить, и это наказание лучше, чем кнутом наказывать или сквозь строй гонять. Одна часть люди и другие не скоты и все одного отца называются... Каков будет праведный суд, так ли станут судить, как здесь, всякий себе в карман. Чем больше разных судей, то меньше толку, и всякий судья идет к хлебу готовому, как свинья к корму и для разорения людей. Отрешить их от судов, лишить их чинов, а судить всякого человека духовным судом, как зерцало гласит...» К

Значение этого «пасквиля» еще более возрастает от того, что автор имел в виду не личные свои интересы, а общие, и говорил не об отдельном каком-нибудь случае, а делал обобщающий вывод о состоянии правосудия во «всероссийском государстве». Выражения «судья» и «разбойник» для него совершенно однозначащи. Единственное средство борьбы с разбойникамигсудьями он видел в отнятии у дворян права быть судьями.

Также к 1794 году относится и второй документ, как указано на папке архивного дела, — «Письмо неизвестного к императрице Екатерине II о мерах к водворению правосудия в России». Автор этого письма остался также неразысканным. По слогу письма, это был, повидимому, образованный, вероятно, дворянин. Принадлежность к дворянству давала ему возможность говорить, кто именно из дворян попадает в судьи. Он предлагал уменьшить число заседателей с тем, чтобы двое избирались от сельских жителей, а двое — из дворян. По словам автора, дворяне уклоняются от выборов, и приходится выбирать таких дворян, «которые на поле с собаками взросли и сами собой управлять не могут». Анонимное письмо указывало на распространение взяточничества во всех судах. Вместе с тем автор оказывался не полным противником пытки, так как допускал допрос с пристрастием по отношению к явно подозрительным. Его предложение о введении вместо системы трех судов единого суда выходит за пределы моей темы, и потому я на нем не останавливаюсь. Но у него было одно предложение, относящееся всецело к тюремной политике: он предлагал не сажать впервые обвиненных за воровство вместе с опытными ворами, «которые всему плохому их научат» [41].

На тему о неправосудии и о взяточничестве можно указать еще один «пасквиль», относящийся к 1764 году, т. е. к первым годам царствования Екатерины, приведенные же мною «пасквили» относились к последним годам этого царствования. Промежуток в 30 лет отделяет появление «пасквиля» 1764 года от «подметных писем» 1794 года, попавшихся мне в архиве. За эти 30 лет положение русского правосудия нисколько не изменилось, и жалобы на

взяточничество, на дворян-судей начала и конца царствования Екатерины — одни и те же. Но «пасквиль» 1764 года отличается курьезной особенностью: это — подложный указ, составленный от имени Екатерины об искоренении взяточничества. Подложный указ, составленный не без некоторого искусства, очень взволновал правительственные сферы и в том числе Сенат, этого блюстителя правосудия судей-взяточников.

«Время уже настало, что лихоимство искоренить... Однако весьма наше дворянство пренебрегает божий закон и государственные права и в том много чинят российскому государству недобра... Ныне правду всю изринули, да и из России вон выгнали, да и слышать про нее не хотят... или дворянам оным не умирать, или им перед богом на суде не быть? — такой же им суд будет: в юже меру мерите — возмерится и вам». Содержание этого подложного указа очень напоминает содержание «подметного письма» в Тихвинском монастыре. Характерно подчеркивание в обоих «пасквилях» дворянского происхождения судей. Именно к этим словам подложного указа и относится выражение Сената, полное раздражения: «сочинение это собой доказывает, что оно происходит от самого подлого и глупого духа».

В приведенных мною документах 1794 года авторы их не решались открыто говорить о неправосудии и о взяточничестве классового дворянского суда. Не такие были для этого времена. Но за четверть века перед тем, в недолгие годы либерализма Екатерины, на заседаниях комиссии по составлению нового уложения можно было говорить на эту же тему без особенной опаски и оглядки. Этим правом и воспользовались представители того сословия, которое на самом деле особенно сильно ощущало всю тяжесть классового правосудия. По словам историка Соловьева, государственные, или черносошные, крестьяне выставляли общие требования об улучшении суда, в частности, о предоставлении им права выбора судей из их среды. Возражая против судей из дворян, они указывали на их незаконные поборы и добавляли, что когда крестьяне противятся этим незаконным поборам, то их бьют за «неучтивость» [44].

Судьи-взяточники от взяток никого не освобождали, и вслед за государственными крестьянами с жалобами такого же содержания выступали и представители городов (например, представитель г. Хлынова Карякин на 86-м заседании комиссии цо составлению нового уложения) [45].

На заседаниях комиссии по составлению нового уложения сказывалось резкое различие в самом понимании справедливости и правосудия делегатами от различных сословий. Материалы комиссии в этом отношении еще ожидают изучения их советскими учеными. Я ограничусь только приведением нескольких примеров.

Хотя «Наказ» Екатерины и довольно определенно высказывался против пыток, но дворяне считали такую меру несвоевременной и высказывались или вообще против отмены пыток, или требовали ее отмены, так же как и отмены смертной казни и телесных наказаний, только по отношению к своему сословию. Наказы дворянским депутатам защищали пытку ссылками на ее устращаю- щее значение. Так, верейские дворяне писали в своем наказе, что без пытки «никакого злодеяния искоренить и в страх злодеев привести нельзя». Крапивинское дворянство подыскало оправдание своего требования освободить от пыток только дворян в образованности дворянства, между тем как «подлый народ неучен и не знает закона».

В ответ на требование отмены смертной казни, телесных наказаний и пыток только для дворян представители некоторых городов указывали, что требование дворян противоречит естественному праву: «законы те истинные, которые основаны на правде и согласны с священным и естественным законом. Вор всегда вор, хотя подлый, хотя благородный» [46].

Эти ссылки на священные и естественные законы, эти слова о равенстве перед законом показывают, что «ученые и знающие закон» находились не только среди дворян, претендовавших на это. Как различно звучат своекорыстные узко-классовые требования дворянского сословия и эти слова о священном естественном праве и о равенстве, сказанные в защиту непривилегированных сословий!

Кстати отмечу, что претензия дворян на образованность далеко не отвечала действительности. Из подписей дворян на нака-

Пугачев в клетке для доставки его в Москву после ареста.

Гравюра на дереве Ю. Шоблера. Из собрания Дашкова в Государственном историческом музее в Москве.

Фотография с подлинной клетки, в которой везли арестованного Пугачева.

Клетка хранится в Музее Революции в Москве.

зах депутатам в комиссию по составлению уложения обнаруживается полная неграмотность многих из них. Так, например, из 139 человек, подписавшихся под наказом Михайловского уезда, за 81 неграмотного подписались другие, из 64 человек судиславских выборных 13 оказались неграмотными, из 26 дворян Медынского и Калужского уездов — 10 неграмотных и т. д. [47].

Чего стоила даже очень высокая образованность некоторых из этих дворян, видно на примере вельможи того времени — Струй- ского, о котором рассказывает Ключевский. Оставив должность владимирского губернатора, Струйский поселился в своем огромном пензенском имении, выстроив себе здесь роскошный дворец. Он был большой любитель книг. Его кабинет был завален ими, и среди них красовались сочинения Вольтера. Сам он был поэтом, выстроил у себя в имении собственную типографию, в которой печатал только свои произведения. Будучи, по словам Ключевского, высокообразованным юристом, он устраивал у себя в кабинете правильно организованный по европейскому образцу суд над своими крепостными. «Мужика ставили в кабинете барина, сам барин читал обвинительные акты и произносил защитительные речи по всем правилам западной юриспруденции, только эпилог этих судебных заседаний был чисто в русском вкусе: обвиненного крестьянина он пытал по древнерусскому способу, для чего имелся у него в подполье огромный арсенал орудий пытки. Это был отвратительнейший цвет русско-французской цивилизации XVIII столетия» [48].

Этот пример образованного дворянина, пытающего своего мужика в антрактах между чтением французских энциклопедистов и занятиями поэзией, объясняет, почему в уголовной политике не только конца XVIII, но и начала XIX века продолжали господствовать кнутобойные воззрения. При таких воззрениях тюремное заключение не могло выделяться из общей карательной системы и неизбежно должно было отражать общий характер репрессий того времени.

Впрочем, среди российского дворянства были и другие почитатели Вольтера, оставшиеся более верными ему, чем сама Екатерина. Об одном из них рассказывает тот же Ключевский.

Это был богатый ярославский помещик Опочинин. Искренне и глубоко воспринятые им воззрения французской философии заставляли его тяжело переживать разлад между своими убеждениями и русской действительностью. В неравной борьбе он оказался побежденным и кончил свою жизнь самоубийством. В предсмертном завещании он роздал весь хлеб крестьянам, освободил от крепостной зависимости две семьи дворовых. Перед самой смертью он перевел несколько строк из Вольтера и написал такие слова о своей библиотеке: «Книги, мои любимые книги! Не знаю, кому завещать их, я уверен, что в здешней стране они никому не надобны; прошу покорно моих наследников предать их огню; они были первым моим сокровищем, они только и питали меня в моей жизни, они были главным пунктом моих удовольствий напоследок» [49].

Опочинин, высказывая уверенность в ненужности никому его книг, в которых говорилось о равенстве всех людей и о свободе, обо всем том, чем жила буржуазная французская революция, очень ошибался. Эти книги были нужны новому дворянскому поколению, которое выдвинуло из своих рядов участников декабрьского восстания 1825 года.

Когда Опочинин кончил свою жизнь самоубийством, полный безнадежности от разразившейся екатерининской реакции, другие жертвы реакции — Радищев, Новиков, Кречетов — сидели за толстыми надежными стенами Петропавловской или Шлиссельбургской крепостей. А сама Екатерина, лицемерно писавшая когда-то Вольтеру, что его сочинения и его бюст украшают ее кабинет и что ее подданные, молодые люди, посетившие его в швейцарском изгнании, в восторге от него, теперь отдавала распоряжение сжечь обнаруженный перевод на русский язык сочинений того же Вольтера.

К концу царствования Екатерины, когда Радищев был в далекой ссылке, а Новиков — в Шлиссельбургской крепости, уже народилось молодое поколение, оказавшееся сторонником революционных методов в борьбе за буржуазную революцию. В историй царской тюрьмы это поколение составило новую смену узников Петропавловской и Шлиссельбургской крепостей, каторги и ссылки.