§ 48. ИНСТРУКЦИЯ 15 ИЮНЯ 1849 ГОДА ПО ШЛИССЕЛЬБУРГСКОЙ КРЕПОСТИ

Шлиссельбургская крепость существовала уже почти 150 лет. Через ее казематы за эти полтора века прошло множество людей. При доставке сюда заключенных комендант крепости получал, но далеко не всегда, краткие указания об условиях содержания в казематах того или другого из присланных арестантов.

Отсутствие общей инструкции по управлению местами заключения в Шлиссельбургской крепости гармонировало с существовавшим порядком заточения в эту важнейшую государственную тюрьму. В большинстве случаев сюда попадали люди не по приговору суда, а по повелению самого царя, без какой бы то ни было мотивировки, без указания статей закона. Произвол и царское усмотрение определяли самый факт заточения в эту крепость, а усмотрение коменданта определяло в значительной степени условия содержания заключенных.

Побег Ромашева встревожил и самого Николая I, и шефа жандармов, и все ш отделение. При этом выяснился любопытный факт: никто не знал, существуют ли какие-либо законы или правила, определяющие условия содержания узников в Шлиссельбургской крепости. III отделение записало буквально следующее: «В делах III отделения имеется высочайше утвержденный доклад 1 декабря 1808 г. с весьма строгими правилами для содержания арестантов в Алексеевском равелине, но имеются ли подобные правила для Шлиссельбургской крепости, не известно» [199].

Когда выяснилось отсутствие каких-либо правил и инструкций по охране арестантов Секретного дома, Николай I немедленно поручил их составить генералу Анненкову под наблюдением начальника ш отделения.

Было утверждено сразу две инструкции. Одна из них предназначалась для коменданта крепости, а другая — для особой команды при секретных арестантах. На той и другой инструкции сказалось вызванное побегом Ромашева опасение перед возможностью повторения таких побегов. Собственно, к полному устранению возможности таких побегов и сводится содержание обеих инструкций.

Статья 1 инструкции коменданту подчеркивала значение Шлиссельбургской крепости как оплота охраны царизма. Она гласила: «Так как Шлиссельбургская крепость имеет исключительным назначением содержать секретных арестантов, то Шлиссель- бургский комедант обязан прилагать постоянное попечение, чтобы строгим исполнением порядка гарнизонной службы, и в особенности личною бдительностью как самого его, так и всех чинов его управления, удалена была от арестантов всякая возможность не только к побегу из крепости, но и ко всякого рода сношениям в крепости и вне оной, за исключением тех, кои разрешены высшим начальством».

Так снова и снова напоминалось, что узники Шлиссельбургской крепости умирают для внешнего мира, внешний мир умирает для них с момента, когда они переступали за порог Секретного дома.

Статья 2 требовала точного исполнения тех специальных инструкций, с которыми препровождались из III отделения в крепость те или другие узники. По старинной привычке прикрывать

гуманными фразами самую отвратительную жестокость эта статья требовала от коменданта: «Его священный долг принимать в отношении к арестантам меры, указываемые человеколюбием к сохранению их жизни и здоровья и к нравственному их улучшению, но вместе с тем строго наблюдать, чтобы оказываемые им снисхождения были в точности основаны на означенных инструкциях III отделения». Комендантскому человеколюбию ставились грани инструкциями III отделения: прежде всего точное исполнение инструкций III отделения, а потом, по мере возможности, человеколюбие и сохранение жизни и здоровья заключенных.

Статья 3 уточняла, в чем должно проявляться комендантское человеколюбие: «С целью удостовериться в попечении об арестантах и человеколюбивом с ними обращении, он обязан навещать каждого из них по крайней мере раз в неделю; причем тщательно их расспрашивать, все ли положенное до них доходит, и лично осматривать их пищу, белье и все предметы довольствия. Вместе с тем он обращает внимание на нравственное их состояние и на направление их мыслей; обо всем том, что при таковых осмотрах признает заслуживающим особого внимания, он обязан доносить прямо его императорскому величеству через III отделение собственной его величества канцелярии».

Как видно, ст. 3 не особенно обременяла коменданта, требуя от него посещения арестантов один раз в неделю. Наряду с обязанностью заботиться о здоровье арестантов комендант обязан был следить и за нравственным их состоянием, и за образом их мыслей. Надо признать большие трудности этого дела — следить за образом мыслей тех, кто оставался в полном одиночестве, кто не имел права разговора даже с тюремными сторожами, кто не получал ни клочка бумаги для письма. При таких условиях комендант мог узнавать образ мыслей, только прибегая к провокации, вызывая узника на разговор на темы, интересные для III отделения. Известно представление коменданта царю ежемесячных ведомостей об узниках крепости. Через мои руки прошло много сотен таких ведомостей. Их содержание всегда ограничивалось перечнем фамилий узников, начальных сроков их заточения и не всегда указанием причин их заключения. Никогда в них не отмечалось ни состояние здоровья заключенных, ни перемены в их нравственном состоянии, ни образ их мыслей. Редчайшими исключениями были сообщения о душевных заболеваниях отдельных узников, несмотря на далеко не редкие такие случаи. Образ же мыслей узника освещался в тех случаях, когда вставал вопрос, не пора ли его перевести из крепости на поселение в Сибирь.

Тогда комендант оповещал об этом образе мыслей, и его отзыв решал судьбу узника.

Возможности коменданта влиять на так называемую нравственную сторону жизни узника по инструкции 1849 года были весьма ограниченны, как они были ограниченны и за все предшествующее время. Никакого труда для заключенных в крепости не допускалось: безделье было их страшным уделом. Единственно, что допускалось, — это чтение, а в каких пределах оно допускалось, видно из ст. 4 инструкции: «Он (комендант. — М. Г.) может дозволить арестантам читать книги, но не иначе как по собственному его назначению, преимущественно избирая для сего книги священные и строго наблюдая, чтобы в числе даваемых арестантам книг не было зараженных превратными политическими понятиями».

Очень характерным явилось это требование превратить коменданта в цензора книг, уже прошедших через горнило царской цензуры. Как будто могли проникнуть за стены Секретного дома книги, «зараженные превратными политическими понятиями». Если вспомнить, что сами узники были зачислены нередко в разряд людей, «зараженных» такими понятиями, что они попадали сюда на неопределенные сроки, то это требование добавочной комендантской цензуры показывало величайшую настороженность III отделения.

Ст. 5 инструкции, самая обширная, посвящалась обязанностям коменданта по организации охраны узников, устройству сторожевых постов в различных местах крепости и пр. Статья перечисляла в семи пунктах «допускаемые отступления от устава о службе в гарнизоне». Эти пункты расширяли права коменданта по охране Секретного дома; Николай I лично внес изменения в один из них, включив требование о снабжении караульных боевыми патронами.

До каких подробностей был предусмотрен порядок охраны всей крепости вообще и Секретного дома в особенности, видно, например, из того, что отдельные пункты названной ст. 5 учитывали особенности в расстановке караульных постов в летнее и зимнее время, в зависимости от начала судоходства или его прекращения, в зависимости от темноты осенних ночей и пр.

Особый раздел инструкции содержал статьи об обязанностях плац-майора и особый же раздел — об обязанностях дежурных по караулам.

Сверх обязанностей, обычных для плац-майоров по каждой крепости, плац-майор по Шлиссельбургской крепости имел главной своей обязанностью непосредственный надзор за арестантами Секретного замка и других крепостных помещений. Инструкция 24*

поясняла, что этот надзор касается как хозяйственной, так и всех других сторон тюремного заключения арестантов. Являясь ответственным перед комендантом крепости, плац-майор в нужных случаях испрашивал у него «наставлений и приказаний» и отчитывался перед ним по службе.

Особенно подчеркивалось требование следить за сношениями чинов караула с секретными арестантами и смотреть за ними зорко не только во время их службы, но и вне ее: «при малейшем сомнении в благонадежности кого-либо из них он (плац-майор.— М. Л) тотчас докладывает о том коменданту, который обязывается немедленно распорядиться удалением того человека из команды».

Подробности порядка внутренней охраны арестантов перечислены в ст. 8 инструкции. Из этой статьи выясняется оригинальная особенность этой охраны в Шлиссельбургской крепости. В каждой камере арестанта был свой особый замок, ключ от которого мог отпирать только этот замок. С приближением ночи солдат запирал такой ключ в особый сундук, имевшийся при каждой камере. Ключи же от всех запертых сундуков находились в одном общем сундуке, находившемся в распоряжении унтер-офицера. Так в суровой действительности сбывалась сказка о крепкой охране за семью дверями, за семью замками. Без унтер-офицера ни один караульный солдат не мог входить в камеру заключенных. Плац-майору предписывалось озаботиться такой расстановкой часовых при секретных арестантах, чтобы один и тот же часовой возможно реже ставился на пост у одной и той же камеры. Это требование, очевидно, имело целью затруднить установление сношений между часовым и заключенным. Само собой разумеется, что плац-майору предписывалось следить и за недопущением каких бы то ни было разговоров между солдатами и арестантами.

Так называемые в инструкции «дежурные по караулу» не касались Секретного дома и имели своей обязанностью надзор за караулом на гауптвахте и за часовыми как на наружных постах крепости, так и «в верхних казематах». Ключи от этих казематов также на ночь запирались в особые сундуки. Инструкция позволяет выявить нахождение в каждом верхнем каземате таких оконных рам, через стекла которых часовой должен был ежедневно за час до вечерней зари и утром через час после зари убеждаться в наличии арестанта внутри каземата. Ключи от казематов, хранившиеся в особых запертых сундучках, находились в распоряжении дежурного офицера. Только с его разрешения в ночное время был возможен вход в каземат к арестанту, и о каждом случае такого вхождения в каземат дежурный офицер обязан был докладывать коменданту, «что в такой-то номер, по такому-то случаю, входил к арестанту надзорный рядовой в присутствии надзорного унтер-офицера». Комендант был обязан проверить это особым ‘дознанием. На обязанности дежурного офицера лежало запирание и отпирание ворот Шлиссельбургской крепости и ворот Секретного замка и наблюдение за тем, «чтобы в коридорах и казематной галлерее в продолжение всей ночи горели лампы и фонари, дабы свет, и в особенности в темные ночи, не погасал ни на минуту». В этих словах — «ни на минуту» — слышится обычный для этой инструкции ее категорический тон.

Изложенный проект инструкции, утвержденный Николаем 15 июня 1849 г., был подписан генерал-лейтенантом Дубельтом и генерал-лейтенантом Анненковым.

Возникает вопрос, что представляли собой к половине XIX в. упомянутые выше верхние, или крепостные, казематы? Некоторые указания на их устройство дали следующие строки, заимствованные мной из того же архивного дела об инструкции: «Крепостные казематы пристроены к крепостной стене. Окна их выходят на галлерею, где стоят часовые, а двери их выходят в караульню. Каждые два каземата разделяются караульнями, при каждом каземате имеющимися. А караульня — общими сенями. Караульни и сени так темны, что и днем хоть глаз выколи: ничего нельзя увидеть без огня. На два каземата, так неловко устроенных, полагается один надзорный, который гнездится в одной из караулен» К

Одновременно с изложенной инструкцией коменданту Шлиссельбургской крепости была утверждена «инструкция особой команде при секретных арестантах Шлиссельбургской крепости».

В ней всего 11 статей. Статья 1 определяла, с одной стороны, назначение команды, а с другой — ее состав. Назначением команды была охрана секретных арестантов и их обслуживание. Она была сформирована из солдат инвалидной команды при Шлиссельбургской крепости. Отбор 30 рядовых и 6 унтер-офицеров был поручен коменданту с условием избрать «испытанных в усердии к службе и в хорошей нравственности». Эти отборные служаки, сохраняя форму солдат инвалидной роты (мундир, каска, портупея и пр.), совершенно обособлялись от этой роты. Они жили особо, получали улучшенное питание и повышенное жалование. Непосредственным начальником этой команды был плац- майор. Постоянный надзор за командой поручался одному из 6 унтер-офицеров на правах фельдфебеля, а заботы по Секретному дому — другому унтер-офицеру на правах смотрителя. Для охраны арестантов, а вместе с тем и для их обслуживания, конечно, очень упрощенного, назначалось 10 человек команды. Караульные солдаты назначались с таким расчетом, что в Секретном доме один караульный приходился на троих арестантов, а в крепостных казематах — один караульный на двоих заключенных.

Обязанности караульных определялись ст. 8. Но она, потребовав от солдат оставаться на своих местах «денно и нощно без вы- ходно», ничего не говорила о порядке обслуживания ими заключенных. Не говорила об этом и ни одна из других статей инструкции. На время отлучки караульного для естественной надобности, для обеда и ужина его заменял унтер-офицер. Таким образом, караульный пост ни на одну минуту не оставался без охраны. Примечание к названной статье предусматривало назначение особого караульного к арестанту, если арестант «особенно беспокоен или болен».

Инструкция особой команде повторяла уже известные нам правила хранения ключей от казематов: днем они находились у унтер- офицера, а в остальное время запирались в особые сундучки.

Совсем не об услугах караульных заключенному говорила ст. 10, предписывавшая караульным обыскивать арестанта и предупреждавшая караульных не поддаваться «ласкательным просьбам и угрозам» заключенного. Один из пунктов этой статьи специально оговаривал обязанность караульного на дворике, под окнами камер, следить, чтобы арестанты не вступали в сношение между собой путем разговоров через окна. Другой пункт запрещал караульным передавать арестантам какие бы то ни было вести. При выходе из крепости караульный подлежал обыску — не выносил ли он чего-нибудь недозволенного. Следующие пункты ст. 10 устанав* ливали надзор за арестантами Секретного дома во время их прогулок по двору и за арестантами крепостных казематов во время их прогулок по галерее около их камер. Инструкция не определяла времени прогулок и условий их совершения, но устанавливала посещение бани два раза в месяц. Сомнительно, чтобы это правило выполнялось, — указаний на это в воспоминаниях узников нет.

Ко времени утверждения описанной нами инструкции особой команде относится возбуждение вопроса о расстановке по коридору Секретного дома и крепостных казематов кроватей для кара* ульных. III отделение испрашивало у военного министра денежные средства на покупку 15 таких кроватей. Проявив такую заботу о караульных, III отделение попало впросак, и военный министр не упустил это заметить. Он сейчас же поставил вопрос, не отзовутся ли эти кровати на бдительности караульных? Запросив администрацию Алексеевского равелина, III отделение узнало, что* таких кроватей там нет. Не получили их и караульные Шлиссельбургской крепости.

Приведенные нами инструкции продолжали действовать в течение последующих двух десятков лет, т. е. до 1870 года, когда в существовании государственной Шлиссельбургской тюрьмы наступил перерыв.

Инструкция 1849 года не охватывала всех сторон тюремного быта Секретного замка Шлиссельбургской крепости. При ее неполноте урегулирование этих других сторон происходило или на основании специальных распоряжений царя и III отделения, или на основании, так сказать, обычного права. Примером использования установившейся практики предшествующих лет могут служить очень нередкие случаи смерти узников в Секретном замке. Как видно из рапорта коменданта о смерти арестанта Барковского в 1827 году от «паралича», не требовалось никаких медицинских актов о причинах смерти: в деле о них нет никакого упоминания. Стоит ли отмечать всю неправильность и недопустимость такой практики? Смерть могла оказаться неестественной. Она могла последовать от побоев, попыток самоубийства. Все это оставалось скрытым. Как видно из того же рапорта, тело умершего выносилось из камеры и погребалось ночью на «кладбище Преображенской горы» [200].

Отсутствие медицинских актов о смерти заключенных позволяло скрывать и случаи смерти от истощения, от антисанитарной обстановки камер без достаточного света и воздуха, но с большой сыростью, при полном отсутствии прогулок или крайней их ограниченности. На питание отпускались различные суммы, начиная от 10 копеек на прокормление заключенного из крестьян. Этот гривенник был совершенно недостаточен, на что указывали иногда и коменданты. В 1852 году комендант считал недостаточным отпуск по 18 копеек в день на арестанта (таких заключенных было трое) и просил ввиду слабости их здоровья и долговременного заключения увеличить отпускаемую сумму до 30 копеек, чтобы иметь возможность давать заключенным иногда мясо, рюмку водки, чашку чая и трубку табаку. В 1865 году комендант указывал на крайнюю недостаточность питания двух крестьян, Николаева и Загуляева, на 10 копеек в сутки и просил отпускать на них по 30 копеек. Читатель увидит далее из нашего очерка о графе Потоцком, насколько большую роль играла классовая принадлежность в вопросах питания в Секретном замке: самые роскошные яства и самые дорогие вина не сходили со стола его одиночной камеры, превращенной в какой-то будуар. Отметим мы ниже и предоставление дворянину Нилусу права держать в Секретном замке своего повара. Точно так же полковник Бок получал добавочное питание в размерах, вызывающих удивление и заставляющих предполагать воровство администрации. Наше предположение о воровстве подтверждается оценкой декабристом Бестужевым коменданта того времени как вора. В самом деле, в ведомостях расходов на Бока отмечено приобретение для него в июне 17 фунтов сахару, в следующем месяце — 30 фунтов и т. д. Удивляет также закупка для Бока по две пары в году сафьяновых сапог и, кроме того, починка их дважды в году: неужели узник одиночной камеры мог так изнашивать обувь? [201]

К скудости питания части арестантов присоединялось ограничение до крайних пределов прогулок по двору Секретного замка. При сдаче дел крепости, в середине XIX в., одним из комендантов другому было отмечено повеление царя, «чтобы ни один арестант без высочайшей воли не шагнул не только из крепости, но даже из каземата»(!).

На питание и на режим заключенного оказывало влияние его подданство. Когда в 1863 году в Секретный замок прислали иностранца Мейкше, коменданту было предложено избрать для арестанта один из более удобных номеров и отпускать по 50 копеек, «для возможно лучшего содержания его». Через семь месяцев Мейкше был выслан за границу.

При отправке заключенных в монастыри, в Сибирь или в полки сопровождавшие их жандармы получали особую инструкцию. Содержание ее менялось в зависимости от важности узника. Образцом менее строгой инструкции является, например, наказ жандарму, отвозившему освобожденного из крепости в полк: «В дороге ты должен иметь с графом Ефимовским благопристойное и вежливое обращение, снисходя на его требование пробыть на станции несколько времени более, нежели сколько нужно для перемены лошадей, или переночевать в случае его усталости или же болезни. Но обязан смотреть, дабы со стороны его не проис^ ходило каких-либо вольностей, т. е. напрасной остановки, ссоры и пр.» [202]. Из нашего очерка о декабристах мы уже знаем, насколько более строгим был порядок пересылки декабристов в Сибирь на каторгу и поселение.

Утверждение в 1849 году инструкции для содержания арестантов в Секретном замке не прекратило обыкновения прежних лет препровождать при арестанте инструкцию об условиях его содержания в крепости. Так, при доставленном 12 марта 1854 г. старообрядце Леонове комендант крепости получил предписание: «Леонов есть один из важных арестантов. Соблюдайте относительно него бдительнейшее и строжайшее наблюдение, так чтобы самая бытность его в замке была сохранена в величайшей тайне» !.

Как я уже говорил, особое внимание на режим крепости было обращено в 1849 году, когда произошел побег из крепости заключенного Ромашева с его часовым. Специальный осмотр крепости установил, что «казематы устроены так хорошо, что арестант никоим образом выйти из них не может без посторонней воли». Однако признавалось необходимым заменить замки на дверях камер другими, с особыми механизмами [203].

В том же 1849 году царь приказал быть караулу Секретного замка с боевыми патронами. Это поставило коменданта в большое затруднение. Оказалось, что производившая сторожевую службу инвалидная рота до 1842 года не получала совсем ружей, что пороху не имеется и что инвалиды вообще стрелять не умеют. Поэтому коменданту пришлось начать с просьбы о доставлении в крепость патронов для учебной стрельбы.

В том же году царь запретил происходивший ежегодно наплыв богомольцев в собор Шлиссельбургской крепости на церковный праздник. Несмотря на изолированность Секретного замка, стечение большого числа народа в крепость было признано недопустимым и навсегда прекращено.

Распоряжением этого же года было запрещено и практиковавшееся раз в году посещение католическим ксендзом заключенных в крепости католиков-поляков для исповеди.

Обращение особого внимания на режим в Шлиссельбургской крепости в 1849 году было вызвано, вероятно, не только побегом Ромашева, но и событиями революционного характера на Западе и процессом петрашевцев в России.

Такое же обострение внимания к режиму в Секретном замке вызвало в 1863 году восстание в Польше. В январе 1863 года комендант крепости получил предписание, вызванное дошедшими до военного министра сведениями о будто бы допускаемых в крепостях послаблениях к политическим заключенным. Царь приказал «отнюдь не допускать никаких для них послаблений» [204].

Вопросы об облегчении участи узников Секретного замка возбуждались редко. Они относились или к отдельным заключенным, или ко всем ним, но такое облегчение участи узников за период 1825—1870 гг. произошло лишь два раза (по случаю 25-летия царствования Николая I и в 1858 году).

Вопросы такого рода возбуждались по просьбам самих заключенных, их родственников и по инициативе коменданта крепости. Нам известен только один случай, когда вопрос об облегчении участи троих узников был поставлен самим Николаем I, но он же сам и снял этот вопрос, получив неблагоприятные для узников ответы коменданта (в 1836 году).

Царь получал списки заключенных Секретного замка ежемесячно. Его повеление об этом состоялось 5 февраля 1826 г. В представлявшихся ему ведомостях сообщали фамилии заключенных с указанием времени поступления в крепость и причин такого поступления; но, как говорилось выше, причины часто коменданту крепости не указывались, и в ведомостях соответствующая рубрика оставалась незаполненной. Проходили многие годы, менялись шефы жандармов, и забывалась причина заключения в крепость. Бывали случаи переписки с поисками в делах причин заточения в крепость.

Не только причина заключения в крепость, но и поведение заключенного влияли на решение вопроса об облегчении участи. Коменданты обычно бывали очень жестки в характеристиках их узников. Когда в 1858 году был поднят вопрос о пересмотре всего списка заключенных, комендант, очевидно, опасаясь упреков в либерализме, давал о каждом заключенном самые отрицательные отзывы. Например, Лукасинского, просидевшего в крепости к тому времени уже 28 лет, он называл «закоренелым преступником, два раза обвиненным в важных преступлениях». Якукевича, сидевшего уже 18 лет, комендант характеризовал как «человека неисправимого и неимоверно злого». О раскольнике Николаеве он напоминал, что Николаев «при допросе обнаружил не только упорство в своем заблуждении, но объявил, что он не признает государя императора, а почитает его за антихриста». При этом комендант подчеркивал, что Николаев заключен «только» в 1852 году, а «высочайше» повелено было заключить его навсегда. О другом раскольнике, Загуляеве, тот же комендант напоминал о переводе его в крепость из арестантских рот «за ожесточение и закоснелость в расколе» и о том, что комендант крепости в 1853 году отмечал упорство Загуляева в заблуждениях. Он прямо подчеркивал опасность освобождения трех других сектантов и т. д. Наоборот, отзывы и характеристики, дававшиеся в 60-х годах комендантом Лепарским, носили более мягкий характер.

Облегчение участи заключенного, кроме его освобождения из крепости с высылкой в какой-либо пункт, с переводом в монастырь, с назначением на службу в армии, с помещением в больницы, — могло состоять также в предоставлении ему права переписки с родными, а в исключительных случаях и свиданий с ними, в возможности письменных занятий. Для разрешения всего этого требовалось повеление самого царя. Оно требовалось и для улучшения питания узников.

К режиму отдельных заключенных мы вернемся ниже.