§ 49. МАТЕРИАЛЫ ПО СОСТАВЛЕНИЮ СПИСКА УЗНИКОВ

Последующее изложение истории Шлиссельбургской крепости будет состоять в нашем ознакомлении с узниками этой крепости за период 1826—1870 гг. Нас интересует, с одной стороны, режим заточения этих узников, а с другой — те обстоятельства, которые привели их к заключению в эту важнейшую государственную тюрьму.

Не один раз нам придется увидеть, насколько неодинаков был этот режим для отдельных заключенных, то достигая высшей степени суровости или даже изощренной жестокости, то ослабляясь в некоторых немногих случаях до превращения одиночной тюремной камеры в какую-то палату санатория. Классовая принадлежность и особые обстоятельства, приведшие к заточению, накладывали свою печать на режим содержания в этой крепости.

Иногда даже при самых тщательных поисках в материалах различных архивов не удавалось раскрыть причины заточения в Шлиссельбургскую крепость отдельных узников. Но когда нам удавалось в таких случаях выяснить в той или иной мере обстоятельства дела, то почти всегда приходилось признать, что такое дело было совсем не банальным, не шаблонным. Самые разнообразные причины могли вызвать повеление царя о заключении в крепость, и притом почти всегда без указания срока. Это могли „ быть обвинения в государственных, религиозных и уголовных преступлениях. Чаще всего такие обвинения формально и не предъявлялись заключенным: было совершенно достаточно одного подозрения против них и сведений, собранных всякими путями, кроме законных.

Почти каждое отдельное дело о том или ином заключенном в Шлиссельбургскую крепость, раскрываемое нам ставшими теперь

доступными архивами, является страничкой из истории самого царизма. Эти странички ярки не только тогда, когда речь идет о политическом узнике, но даже и тогда, когда заключенный был чисто уголовным преступником. Из дел Медокса, Шервуда-Вер- ного читатель увидит, как подчас совершенно стиралась грань морального различия между этими уголовными преступниками и самим правительством.

Частые случаи заключения в крепость без суда объяснялись нежеланием правительства придать делу какую бы то ни было огласку. Такая огласка могла быть иногда для царского правительства неприятнее, чем само дело того или другого заключенного.

За последний период, продолжительностью всего около 50 лет, среди узников Шлиссельбургской крепости было немало политических врагов самодержавия. Читатель встретится с именами, всем известными в истории русского революционного движения. Но он встретит также фамилии, очень мало известные или совсем неизвестные. Дела некоторых из них были, с точки зрения их политической оценки, весьма незначительны. Но расплата за них была так велика, так тяжела, что и они заслуживают внимания.

За весь период 1826—1870 гг. почти никогда не переводились среди заключенных крепости задержанные по делам веры. Специальные места заключения для них были уготованы царским правительством в монастырских тюрьмах Суздаля и на Соловках, но в отдельных случаях им предоставлялся правительством «гостеприимный» приют в одиночных камерах Шлиссельбурга. Правительство постоянно находилось в нерушимом согласии с высшей церковной администрацией, обмениваясь с ней заключенными, оно посылало узников Шлиссельбурга в тюрьмы Суздаля и на Соловки и получало оттуда заключенных в Шлиссельбург.

Уголовные преступники среди заключенных крепости стали в этот период довольно редким явлением. Только при наличии исключительных обстоятельств они попадали в эти казематы. В одних случаях, как, например, в деле Бринкена, сам царь скрывал за крепостными стенами позор мелких мошенничеств дворянина, гвардейского офицера. В других случаях, как в деле Шер- вуда-Верного и Медокса, правительство прятало от общественного мнения позор своей связи с этими чисто уголовными элементами.

Если нам не удалось раскрыть обстоятельства, приведшие многих узников в Шлиссельбург, то нам удалось составить исчерпывающий по своей полноте список тех, кто перебывал в казематах крепости за период 1826—1870 гг.

Шлиссельбургской крепости и Центрального военно-исторического архива. Большей частью это были ежемесячные донесения коменданта. Они представлялись царю одновременно через III отделение и через дежурного генерала. Неизвестно, для чего требовалась эта двойная отчетность. Но это позволило нам восполнять пробелы, обнаруженные в тех или иных отчетах.

Уже один список заключенных в Шлиссельбургскую крепость — красноречивая история этой государственной тюрьмы. К сожалению, наряду с отсутствием сведений о причинах заточения остаются иногда неизвестными и причины выбытия из казематов; но время выбытия удавалось установить всегда по исчезновению той или иной фамилии в ежемесячной отчетности коменданта. Удивительно, что комендант ограничивался представлением списка арестантов за тот или иной месяц и, за редчайшими исключениями, не сообщал фамилий выбывших за этот месяц арестантов.

Фамилия узника, например, за январь, вносилась в список этого месяца, хотя бы заключенный и выбыл уже 5 января. Только с февраля эта фамилия исчезала без всяких пояснений.

Сведения списка о времени поступления арестантов в казематы и выбытия из тюрьмы дали нам возможность определить срок содержания в крепости каждого заключенного и составить по этому вопросу особую таблицу. Довольно полны сведения о социальной принадлежности узников, их сословии или профессии.

Прежде чем приводить эти сведения и список заключенных, следует отметить существование в исторической литературе работы «К 200-летнему юбилею Шлиссельбургской крепости». Книжка вышла из-под пера протоиерея Флоринского в 1902 году. Уже одно заглавие книги, огромный двухсотлетний период, охваченный автором, и юбилейный характер издания должны были привлечь к себе внимание читателя. Но история бывает разная. В «труде» этого протоиерея читатель найдет только одно единственное имя заточенного — краткое упоминание об Иоанне Антоновиче.

Отнюдь нельзя сказать, что посещения были очень редки. Крепость посетил в 1842 году Николай I, в 1866 году — Александр II, в 1883 году — Александр III, а Николай II был здесь еще наследником, в 1883 году 7 Неизвестно, что влекло этих посетителей на остров, что именно они здесь посещали, что осматривали, о чем расспрашивали хозяина крепости — коменданта. Только о Петре III известно, что он посетил секретную тюрьму и ее узника Иоанна Антоновича. Посещение Шлиссельбургской крепости Александром III в 1883 году совпало как раз со временем интенсивной постройки той новой одиночной тюрьмы в Шлиссельбурге, которая предназначалась царем для перевода в нее узников из Петропавловской крепости. Трудно допустить, чтобы поездка на остров вызывалась одним лишь желанием посетить крепостную церковь и чтобы визиты трех царей и наследника ни в какой степени не касались секретной тюрьмы. Внутрь ее они, конечно, не заглядывали: на это нет ровно никаких указаний. Вероятно, дело не шло дальше осмотра тюрьмы издали. Любопытство было праздным, а царскую мысль приятно щекотало сознание, что тут, на этом острове, находятся враги самодержавия, совершенно изолированные от мира и потому безопасные.

Составленный нами список включает в себя 95 фамилий. Два человека (Медокс и Ромашев) поступали в крепость дважды: один из них был возвращен в крепость после семи лет свободы, а другой — через три месяца.

В следующем параграфе приводим составленный нами список заключенных, перебывавших в крепости за период 1826—1870 гг., с указанием времени их поступления © крепость и выбытия из нее.

§ 50. СВЕДЕНИЯ ОБ УЗНИКАХ ШЛИССЕЛЬБУРГСКОЙ КРЕПОСТИ ЗА 1826—1870 ГОДЫ

В этом списке почти с исчерпывающей полнотой даны сведения не только о фамилиях заключенных, но и о сроках их заключения в Шлиссельбургской крепости. Так же полно указаны сроки выбытия из тюрьмы. Наоборот, сведения о причинах заключения и о причинах выбытия из крепости не удалось выяснить с желательной подробностью.

СПИСОК

УЗНИКОВ ШЛИССЕЛЬБУРГСКОЙ КРЕПОСТИ ЗА 1826—1870 ГОДЫ

Более половины всех заключенных, а именно 54 человека, было заточено в крепость по обвинению в государственных преступлениях. За религиозные преступления было заключено 10 человек, а по обвинению в общеуголовных преступлениях—12. Причины заключения остальных 18 заключенных нам не известны.

По сословному составу наибольшую часть представляли дворяне. Их было 56 человек: среди них — 23 офицера, 20 чиновников и 13 неслуживших дворян; кроме того, в числе заключенных было 4 студента, вероятно, также из дворян. К крестьянскому и мещанскому сословиям принадлежало 12 заключенных. Духовного звания, почетных граждан и купцов было всего 6.

По срокам пребывания более трети, а именно 38 человек, пробыли менее года, но из этого числа 14 человек были декабристами, которых по неизвестной причине завозили сюда перед отправкой в Сибирь на каторгу. От 1 года до 2 лет в крепости провели 11 человек, от 2 до 3 и от 3 до 4 лет — по 7 человек. Двое провели здесь от 4 до 5 лет, один — 6 лет, 8 человек — от 7 до 10 лет, 7 — от 10 до 15 лет, 6 — от 15 до 20 лет. Якукевич оставался узником 22 года, Мощинский — 28, Михайлов — 31, Ме- докс — 36 (в два приема) и Лукасинский — 38 лет.

Относительно 31 заключенного известно, что они были из крепости сосланы в Сибирь, на Север, на Кавказ и в другие места, переведены в монастыри, назначены рядовыми в полки. Относительно 11 человек найдены определенные указания, что они умерли в крепости, и столько же человек сошло с ума и переведено в дома для душевнобольных. Причина выбытия из крепости остальных заключенных нами не выяснена.

Приведенные цифры смертности и душевных заболеваний (22 случая на 96 человек) очень велики. Несомненно, что в действительности они были и еще более значительными; в особенности относится это к душевным заболеваниям. Безумие было для узников почти неизбежным уделом при более длительных сроках пребывания в крепости. Но представители верховной власти, от которых зависело разрешение перемены крепости на больницу, предпочитали держать в крепости явно безумных.

Мы располагаем самыми разительными примерами беспощадного отношения императоров к заключенным в крепости, потерявшим рассудок.

В 1843 году в Шлиссельбургской крепости умер заключенный Романов. Он был переведен сюда из Алексеевского равелина после рапорта коменданта от 24 декабря 1842 г. Комендант доносил о Романове, что этот арестант «решительно сумасшедший», «нельзя описать всех подвигов этого несчастного сумасброда, так они гадки и отвратительны. Каждый почти день надо мыть и его самого и комнату, потому что и при самых строгих наблюдениях он всячески успевает вымазать себя с ног до головы собственными испражнениями». Он плюется, ругается, толкается, «неугомонный крик и порывы все бить, ломать, коверкать с избытком становятся тяжки. Посему позволю себе смелость доложить вашему сиятельству, что ему нужно постоянное лечение» 7

Для представления ходатайства о переводе заключенного в больницу коменданту крепости надо было набраться смелости. Как ни было убедительно это ходатайство, Николай I повелел перевести Романова вместо больницы в Шлиссельбургскую крепость, где тот через три месяца и умер.

В 1858 году комендант Шлиссельбургской крепости Лепарский (племянник того Лепарского, под ведомством которого находились в Сибири декабристы) доносил Александру II о сумасшествии трех узников крепости: Якукевича, Михайлова и Каменского. О последнем он добавлял, что узник молчит, постоянно просит мать на свидание к нему, слыша, что она будто бы находится за стеной рядом, проводит целые ночи в разговоре с ней, часто плачет. Только через четыре года царь разрешил произвести экспертизу. В акте от 6 марта 1862 г. врач писал о Каменском, что он имеет 36 лет от роду, все время говорит о матери, которая содержится будто бы тут же, и труп отца он также «перевез» сюда. Пытается бежать всякий раз, когда отворяют дверь его камеры. По вечерам молится, умоляя мать о прощении. По словам врачей, возвращение больного Каменского к матери может привести его к излечению. Но Александр II повелел, не возвращая Каменского к матери, перевести его в дом для душевнобольных.

В том же акте те же врачи нашли безумными Михайлова н Якукевича. О последнем (ему было 62 года) они записали: он утверждает, «что все высшие власти во все время безвинного его заключения всегда были благосклонны к нему, что множество было высочайших повелений и сенатских указов об его освобождении... Как единственной милости ждет или быть освобожденным или лишенным жизни... Шумит, глаза сверкают и заметно, что язык не может выразить вдруг всего навала мыслей, клонящихся к одной только цели — к его освобождению». Этот Якукевич освобождения не получил, а другое его желание — быть лишенным жизни — исполнилось: в 1867 году он умер в больнице для душевнобольных.

III отделение строго наблюдало за переведенными из Шлиссельбургской крепости в дом для душевнобольных. Здесь они были размещены в одиночных помещениях, совершенно разобщены между собой и назывались не по фамилиям, а по номерам их палат. Напрасно почетный опекун больницы обращался к Александру II с просьбой разрешить этим трем больным общение, мотивируя свою просьбу возможностью ухудшения их здоровья под влиянием пребывания в одиночках. Царь ответил резолюцией в одно слово: «Повременить». Через три года просьба была повторена и только на этот раз ее удовлетворили.

Самым молодым заключенным этого периода был мальчик, не достигший 16 лет, граф Ефимовский. Он был заключен сюда как государственный преступник. Но его «государственное преступление» — прекрасный показатель внутреннего политического состояния в России, при котором малолетний ребенок мог попасть в самую страшную государственную тюрьму за явно детский поступок. Года за три перед тем Ефимовский вместе с другими воспитанниками был исключен из пажеского корпуса за какие-то шалости и высечен. Он затаил в своем сердце обиду за это наказание, которое он считал несправедливым. Однажды он придумал для себя герб в виде щита с изображением на нем ока, сломанного скипетра, меча, с надписью на щите перефразированных слов поэта: «На обломках самовластья напишем имена свои». Мальчик отдал рисунок придуманного герба граверу, крепостному человеку, с тем, чтобы тот смастерил его наподобие клейма. Ефимовский хотел наложить это клеймо неизгладимым знаком на свое тело, а после, когда подрастет, образовать тайное противоправительственное общество и отомстить за неправильное исключение его из учебного заведения. При расследовании к делу был привлечен швейцарец-гувернер Ефимовского, внушавший ему мысли, направленные против крепостного права, против самодержавного правительства и о преимуществах республиканского образа правления. По решению Николая I иностранец-гувернер был выслан за границу, а мальчик заключен на год в Шлиссельбургскую крепость с тем, чтобы по выходе оттуда быть отправленным солдатом на Кавказ. Только по просьбе знатных родителей срок заключения в крепости был сокращен, а ссылка на Кавказ последовала тотчас же, как было намечено !.

Ефимовский, повторяем, был самым молодым узником крепости за период 1825—1870 гг. Но в крепости у него были почти сверстники, лишь очень немногим старше его. Таковы были Григорий Раевский, поступивший в крепость 17 лет, Критский Василий—17 лет, Попов—18 лет. Их «преступления» точно так же не соответствовали тяжести постигшей их участи. Читатель увидит далее, какой чисто ребяческой выдумкой, какой игрой в заговор были фантастические разговоры Тюрина, Попова и Критского. Все политическое преступление Григория РаеВСКОХХ) состояло в желании увидеть арестованного брата. Но Николай I, если дело хотя в какой-нибудь степени касалось его священной особы, не считался ни с возрастом, ни с состоянием здоровья и рассудка того, кто помыслил против него. В таких случаях он предпочитал следовать заветам «Домостроя» XVI в. — «сокрушить детям ребра в юности». Так и было с юными заключенными. Семнадцатилетний Раевский сошел с ума и больным был отдан родителям, а семнадцатилетний Василий Критский через три с половиной -года умер їв крепости.

Молодым был и возраст большинства той московской студенческой молодежи, которая привлекалась к ответственности за пение противоправительственных песен. И тут тяжесть кары не находилась в соответствии с обвинением. Из трех человек, заключенных за эти песни в Шлиссельбургскую крепость, молодой Уткин уже через четыре месяца был скошен там смертью.

Вообще возраст узников Шлиссельбургской крепости, заключенных сюда по обвинению в государственных преступлениях, был в большинстве случаев молодым. Наоборот, возраст заключенных за религиозные преступления был более зрелым.

Среди заключенных за государственные преступления значительную часть составили кратковременные обитатели крепости — декабристы. Только Поджио, проведший здесь 7 лет, составил в этом отношении исключение. Но с условиями пребывания в крепости декабристов мы уже знакомы из предшествующего изложения.

Вторую по численности группу составили привлеченные по делам восстания в Польше. Наиболее крупному участнику этих восстаний, ветерану Шлиссельбургской крепости Лукасинскому, проведшему здесь 38 лет (1830—1868 гг.), ниже мы посвятим особый очерк. Надо предполагать, что за прикосновенность к организации первого восстания был также арестован минский помещик Черновский, на трагической судьбе которого мы также остановимся особо. По делам первого польского восстания провел в крепости 19 лет (1831 —1850 гг.) уроженец города Вильны Жуба. Сосланный в Тобольск после почти двух десятков лет пребывания в одиночной камере Шлиссельбургской крепости, он уже через два месяца умер в тобольской острожной больнице.

Дело Жубы представляет для нас интерес как показатель тех условий, при которых человек мог превратиться в узника самой страшной государственной тюрьмы. Жуба за «намерение» покуситься на жизнь великого князя Константина был взят 3 апреля 1827 г. в варшавский ордонансгауз, затем переведен на гауптвахту (27 сентября 1827 г.) и оттуда—в Бобруйскую крепость. Комендант этой крепости, когда сдавал жандармскому фельдъегерю Лукаси-нского для отправки его в Шлиссельбургскую крепость, выразил свое мнение, что надо бы отправить туда еще одного его узника, не назвав даже его по имени. Фельдъегерь, отвезя Лукасинского в Шлиссельбург, вернулся в Бобруйск за этим вторым заключенным. Комендант вручил ему шляхтича Шикера. Комендант доносил в Петербург, что это «тот самый, о котором я говорил... Он поведения весьма неодобрительного»: он вымогал по своей должности от шинкарей-евреев и крестьян овес и деньги и говорил о предстоящей войне. Тем временем в Шлиссельбургской крепости шли приготовления к содержанию этого «важного» государственного преступника самым секретным образом. Он прибыл сюда 6 января 1831 г. Уже через три дня Шикер был отправлен из Шлиссельбургской крепости обратно в Бобруйскую как арестант, не нужный Шлиссельбургу. Тогда-то комендант Бобруйской крепости передал фельдъегерю о находящемся у него уже три года Жубе. Николай I решил, что этот арестант более -важный, чем Шикер, и затребовал его к себе. Так началось пребывание Жубы в Шлиссельбургской крепости. Интересно, что его освобождение из крепости было мотивировано так: он — человек мало образованный, не знающий никаких языков, даже плохо говорящий по-польски, не представляет никакой опасности для государства 7 Таким образом, вершителем судьбы Жубы явился комендант Бобруйской крепости: не удалось выслужиться на Шикере, выслужился на Жубе.

Поляки, поступавшие в Шлиссельбургскую крепость, обычно переводились сюда из других крепостей. Так, например, из Бобруйской крепости сюда был переведен в 1831 году взятый в плен в сражении с поляками Барткевич, из Вильны в 1833 году — Монстрович, из киевской цитадели в 1847 году — Вешицкий. Первый из названных пробыл в крепости всего несколько месяцев. Он оправдывался, ссылаясь на такое свое русофильство, что будто бы поляки отказывались служить вместе с ним. Царь не только освободил его, но и отпустил с заграничным паспортом в Пруссию, пожаловав ему сто червонцев [205].

Второй из названных заключенных, Монстрович, провел в крепости 2 года 4 месяца. Он был арестован за воззвание «К русской церкви», прибитое им на дверях православной церкви. В воззвании он оскорблял русских царей, начиная с Екатерины, говорил о национальном гнете, об отобрании католических монастырей и в заключение призывал литовцев к мести за угнетение и порабощение польского народа и за многие жертвы, погибшие во время войны и отправленные в ссылку [206]. Причины его выбытия из крепости не известны.

Третий узник, Вешицкий, переведенный из киевской цитадели за подговор к возмущению и за «упорный и отчаянный характер», провел в крепости 10 лет. Уже на четвертом году комендант писал о душевной болезни Вешицкого. Назначенная экспертиза подтвердила эту болезнь и требовала перевода больного lt;в дом для душевнобольных. Шеф жандармов отказал в таком переводе и прислал для больного «смирительный камзол». В 1857 году, 16 августа, безумный арестант умер, вероятно, в «смирительном камзоле» [207].

Также в одиночной камере Шлиссельбургской крепости умер на 28 году пребывания в ней ротмистр польской службы Мощин- ский. К этим 28 годам шлиссельбургского заточения надо прибавить еще 7 лет его заточения в Алексеевском равелине, откуда он и был переведен в Шлиссельбург в 1820 году. Таким образом, весь срок его пребывания в одиночке достиг 35 лет. Можно подумать, что это был чрезвычайно опасный для царизма враг. На самом деле все преступление Мощинского было совершено лишь при помощи его пера. Его несчастья начались с его обращения к Александру I с жалобой на притеснения, каким он подвергался в родном городе Каменец-Подольске. Присланному для расследования обер-прокурору Мощинский наговорил каких-то «грубостей». Судебные дела Мощинского перешли в Сенат, который «нашел Мощинского человеком беспокойным, дерзким и возмутительным» и полагал сослать его в Сибирь на поселение. Освобожденный по манифесту от наказания, Мощинский прислал в Сенат бумаги, оскорбительные для чести царя, и был заключен в Алексеевский равелин, «пока переменит беспокойный нрав свой». По словам коменданта крепости, он здесь не исправился и показывал, что в нем «нет ни нравственности, ни религии... Временами приходил он даже lt;в бешенство, «е унимаясь притом и от оскорбительных выражений и покушаясь в самой крепости на сочинение пасквилей». В 1819 году было решено заключить его навсегда в Шлиссельбургскую крепость *.

Через 20 лет пребывания Мощинского в Шлиссельбургской крепости Николай I поинтересовался узнать, как ведет себя заключенный. Комендант отвечал ему, что Мощинский ведет себя хорошо, но остается «вольнодумцем и атеистом». Конечно, одиночный узник Секретного замка мог проявлять свое вольнодумство и свой атеизм только перед тюремной администрацией, но и это решило его дальнейшую судьбу. Он был оставлен в крепости, где после продолжительной болезни умер 6 декабря 1848 г.

В продолжение 21 года оставался узником Шлиссельбургской крепости мелкий чиновник, смотритель городского училища Иван Ромашев, переведенный сюда из Алексеевского равелина. Ему было поставлено в вину не только составление проекта конституции с республиканским устройством России, но и уголовное преступление в виде подлога ценных бумаг. Однако решающее влияние на выбор в виде наказания заключения Ромашева в Шлиссельбург оказало, конечно, составление им проекта конституции.

Ромашев был человек сильной воли. За XVIII и XIX вв. он был единственным человеком, которому удалось, хотя и на два часа, бежать из Секретного замка за стены Шлиссельбургской крепости. Он бежал отсюда в ночь с 4 на 5 апреля 1849 г. при помощи часового рядового Дудкина, который также бежал вместе с ним [208].

Поимка беглеца после двух часов свободы и заключение его вновь в еще более тяжелые условия содержания в Секретном замке не сломили его энергии. Он составляет здесь целый ряд проектов по разным отраслям хозяйства и в том числе по военному ведомству. Его проект скорострельной пушки (1856 г.) и особых щитов для ограждения солдат (1862 г.) вызвали одобрение военного министерства. Эти проекты и огромная объяснительная записка к одному из них поставили даже вопрос об облегчении его участи. Но III отделение не могло забыть его побега. Неволя очень тяготила Ромашева. В 1864 году он подал записку с раскаянием и просьбой перевести его в монастырь. Он испытал величайшую радость от удовлетворения его просьбы, и летом 1864 года жандармы увозили его в монастырь из тех крепостных стен Шлиссельбурга, которые он за 15 лет перед тем самовольно оставил на два часа. Но через три месяца жандармы вновь вводили его в ненавистный Секретный замок Шлиссельбургской крепости. Такова была воля Александра II в ответ на жалобу игумена монастыря, который опасался, что сильный волей Ромашев может оказать вредное влияние на монахов и с их помощью бежать из монастыря. Нетрудно представить себе, что должен был переживать Ромашев, не понимавший, зачем над ним было проделано это издевательство. Через два с половиной года узник был вновь переведен в монастырь, уже в другой. Он писал отсюда в III отделение, что его свобода протекает здесь как будто за тысячью замками, в голодной нужде, без возможности найти работу. III отделение отделывалось присылкой в год по 50 руб. Деньги эти пришлось высылать недолго: Ромашев умер в монастыре 1 мая 1873 г. 7 При других условиях этот энергичный человек и изобретатель, может быть, оставил бы по себе иной след в истории родной страны.

Одним из последних политических заключенных в Секретном замке за исследуемый нами период был каракозовец Ишутин (октябрь 1866 года — январь 1868 года). Из шифрованных телеграмм и других бумаг видно, что Ишутин в исполнение смягченного приговора уже был отправлен на вечные каторжные работы, но с пути из Москвы возвращен для помещения в Шлиссельбургскую крепость пожизненно. Было предписано его «содержать в заключении с строжайшим соблюдением всех правил, установленных для секретных арестантов, и с сохранением в совершенной тайне имени его». Не довольствуясь этим предписанием, III отделение отправило коменданту крепости телеграмму о содержании Ишутина самым строгим образом. Комендант отвечал уведомлением о принятии Ишутина в крепость в 2 часа утра 8 октября и о применении к нему самого строгого ареста.

Надо предполагать, что замена каторжных работ заключением в Шлиссельбургской крепости последовала по инициативе III отделения. В архивном деле имеется черновик бумаги, предназначенной к подаче от имени верховного суда с такой надписью, принадлежащей, повидимому, шефу жандармов: «Предложенная мною, но не принятая редакция по прошению Ишутина о помиловании». В этом проекте верховный уголовный суд должен был под диктовку шефа жандармов, между прочим, просить царя: «Мы, как верноподданные ваши, не можем без содрогания думать об ужасных последствиях злоумышления Ишутина и о том горестном впечатлении, которое малейшее послабление к сему преступнику произведет на всех благомыслящих россиян» \

Итак, коменданту было внушено дать Ишутину почувствовать режим Секретного замка во всей его строгости. Уже истерзанный III отделением во время предварительного следствия и суда, Ишу- тин не выдержал. Через полгода «самого строгого» заточения узник написал шефу жандармов письмо с просьбой разрешить ему дать откровенные показания. Разрешение пришло, и его показания были пересланы в следственную комиссию. Этим Ишутин заслужил перевод из Шлиссельбургской крепости в Сибирь, в Нерчинский рудник. В особой бумаге было указано, что такая ссылка назначена ему в виде особой милости, и рекомендовано, по слабости его здоровья, допустить для него некоторые послабления в каторжных работах, «не требуя от него точного и строгого исполнения». В октябре 1874 года врачебная комиссия признала Ишутина страдающим «мрачным умопомешательством». Он умер 5 января 1879 г. в Нижне-Карийском лазарете. О смерти его было доложено царю.

Заключение в Шлиссельбургскую крепость по уголовным делам вызывалось или политическими соображениями или особой важностью уголовных преступлений.

Примеры дел первой группы читатель найдет ниже, в очерках о Медоксе, Шервуде-Верном, Бринкене, графе Потоцком.

Среди уголовных преступников второй группы находятся контролеры польского банка Налегошский и Адельт и счетчик Краевский. Они при помощи подлога при розыгрыше польской лотереи выиграли 217 500 рублей серебром. По повелению Николая I они не только были навечно заключены в Шлиссельбургскую крепость, но приказано было забыть о них навсегда. По важности преступления им были запрещены переписка и получение денег. В 1844 году, через год после их заключения в крепость, в ответ на просьбу о переписке с женами было подтверждено, что они должны быть решительно забыты. Еще через год было повелено «принять строжайшие меры, дабы от жены Адельта скрыты были самые следы, кои могли бы обнаружить место заключения мужа ее». Еще через 10 лет на запрос родных, живы ли заключенные, последовал утвердительный ответ (счетчик Краевский, впрочем, умер уже после 7 месяцев заточения). Через 17 лет после заточения Налепинский был сослан в Вологду, Адельт — в Вятку, с запрещением им объяснять причины их ссылки и с запретом переписки с жителями царства Польского

К этой же группе принадлежат отставной генерал Деканор, арестованный за связь со своей дочерью, и помещик поручик Ни- лус, карточный шулер (годы заключения 1847—1848). Этому, последнему, дворянину и в Шлиссельбургской крепости была предоставлена возможность пользоваться услугами собственного его повара с тем, впрочем, чтобы этот крепостной человек не входил ни в какие сношения со своим господином.

Немалую группу среди заключенных составляли арестованные по религиозным делам. Это были сектанты, старообрядцы и баптисты. Нередко отступление от православия у них соединялось с отрицанием царской власти и принципиальным неповиновением властям. Единственная женщина, побывавшая в Шлиссельбургской крепости за период 1825—1870 гг., дочь есаула Котельникова, была заключена сюда вместе с отцом за отступление от православия и пробыла здесь 7 месяцев, до ее отсылки в монастырь. При заключении отца и дочери было повелено содержать их в крепости так, чтобы они не знали, что находятся в одном и том же месте заключения.

Среди задержанных за религиозные преступления, но соединенные с отрицанием царской власти, военной службы, наибольшее число приходится на крестьян. Историк Щеголев, посвятивший им специальную статью «Крестьяне в Шлиссельбургской крепости» [209], писал: «Надо отдать память, воздать должное этим безвестным русским мужикам, настоящим героям духа, заплатившим чудовищной ценой за стойкость и преданность своим убеждениям». Обращает на себя внимание факт частого душевного заболевания заключенных по религиозным делам. Так, сошли с ума Николаев, Загуляев, Михайлов, Миллер.

Отношение администрации к религиозным преступникам отнюдь не было менее суровым, чем к чисто политическим. На них смотрели как на очень опасных. Например, в 1856 году, когда возник вопрос об облегчении участи заключенных, комендантом дана была очень жесткая характеристика узников, он высказался против освобождения Иванова, Мйллера и Леонова на том основании, что если раскольники Белокриницкого монастыря узнают об их освобождении, то могут ходатайствовать о возвращении их в Австрию. Таким образом, одна возможность возбуждения ходатайства уже пугала и останавливала освобождение заключенных.

Насколько могли быть неопределенны, а вместе с тем и широки основания для заключения в крепость в качестве религиозного правонарушителя, видно из повеления Николая I. Военный министр 1 мая 1835 г. передал коменданту крепости, что государь император, «получив сведения об юродивом и подозрительном в отношении к вере и правительству поведении священника Троицкой церкви в Казани Шумилова», повелел отправить его в Шлиссельбургскую крепость.

В одно и то же время в разных камерах Секретного замка сидели, иногда совсем не подозревая друг о друге, заключенные сюда по политическим, религиозным и уголовным делам.

В литературе не было точных сведений о количестве заключенных в Шлиссельбургскую крепость. Я имею возможность представить эти сведения за период с 1828 года по 1870 год. Для составления помещенной ниже таблицы я воспользовался ежемесячными рапортами коменданта крепости царю с указанием того количества узников, на содержание которых требовалось предоставление денежных сумм. Эти рапорты не содержат перечня фамилий, ограничиваясь лишь указанием ежемесячного числа узников. За период 1828—1843 гг. рапорты за некоторые месяцы не были найдены, а с 1844 года по 1870 год эти сведения оказались исчерпывающей полноты, без всяких пропусков. Через мои руки прошло 455 таких ежемесячных рапортов, относящихся к периоду 1828—'1870 гг. На каждом из них имеются надписи о прочтении их царем или отметка «к сведению».

Так как было бы слишком громоздко помещать всю составленную нами таблицу целиком, с указанием числа заключенных на каждый месяц периода в 43 года, то дадим за каждый год только три цифры, а именно: наименьшее число заключенных за какой-либо из месяцев данного года, наибольшее число и среднее число заключенных за данный год. Среднее число заключенных определялось нами путем деления суммы ежемесячно содержавшихся заключенных на число месяцев 7

Из этой таблицы видно, что за некоторые годы, особенно за 40-е и 50-е, среднее число арестантов превышало 10 человек; между тем из описания Секретного замка заключенным Шварце и из планов этого замка видно, что число одиночных камер было всего десять. Очевидно, некоторые заключенные размещались в

СВЕДЕНИЯ

О ЧИСЛЕ ЗАКЛЮЧЕННЫХ В ШЛИССЕЛЬБУРГСКУЮ КРЕПОСТЬ ЗА 1828-1870 ГОДЫ

других местах крепости. В самом деле, в 1864 году, 23 ноября, комендант крепости Лепарский на сделанный ему запрос ответил III отделению, что в его распоряжении, кроме камер Секретного дома и одного помещения для беспокойных, находится еще 17 арестантских помещений в крепости [210]. Вероятно, такими помещениями были так называемые верхние казематы. Известно, также, что поляк Лукасинский содержался в Светличной башне. В том же 1864 году Лепарский указывал на содержание в крепости, кроме секретных, еще двоих студентов, а ранее, по его словам, таких арестантов было шестеро. Наше предположение о помещении некоторых заключенных в этот период в верхние казематы подтверждается прямым указанием на заключение туда в 1863 году отставного подпоручика Певцова, осужденного уголовным судом в крепость на три года за нанесение раны. У коменданта возникло сомнение в необходимости запрещения переписки этому арестанту как несекретному. III отделение признало за заключенным право переписки. Нам также известно о переводе в верхние казематы заключенных Секретного дома на время ремонта последнего. Во всяком случае, в период до 1870 года число заключенных в Шлиссельбургской крепости в противоположность Петропавловской было незначительно, исчисляясь за год не более, чем 16.

Одной из последних находок по истории тюрьмы в Шлиссельбургской крепости явилось обнаружение в Ленинградском военно- историческом архиве трех десятков дел за период с 1811—1852 гг. Это — журналы входящих секретных бумаг по крепости. В журнале довольно подробно обозначалось содержание поступивших бумаг с указанием, от кого они были направлены коменданту крепости. В числе отправителей встретились имена начальника главного штаба князя Волконского и дежурного управляющего министерства внутренних дел князя Кочубея, графа Аракчеева, Дибича, Бенкендорфа, военного министра, обер-полицмейстера, генерал-губернатора С.-Петербурга, генерал-лейтенанта III отделения Дубельта и много бумаг из III отделения «канцелярии его величества» [211].

Я использую эти журнальные записи, поскольку они дали некоторые добавочные сведения к уже сообщенным мною выше.

Среди заключенных встретилось новое имя, ускользнувшее от нас при составлении общего списка узников в первом издании этого тома (все остальные имена были уже отмечены нами в первом издании). Это был грузинский царевич Окропир. 9 января 1833 г. военный министр предписал коменданту крепости грузинского царевича Окропира «содержать в Шлиссельбургской крепости... в приличном помещении и преимущественно против других арестантов... не дозволяя иметь ни с кем письменных сношений или свиданий с посторонними лицами». Другой документ от 23 января того же года сообщал разрешение Николая I царевичу Окропиру «прибыть в столицу и остановиться в С.-Петербурге в частном доме... дозволить ему тотчас отправиться в С.-Петербург без всякого за ним в пути надзора». Таким образом, пребывание этого узника в крепости было не только в льготных условиях, но и кратковременным.

Окропир был одним из участников заговора грузинского знатного дворянства начала 30-х годов XIX столетия, когда родовитые грузины поставили целью отделение Грузии от Российской империи и образование самостоятельного грузинского царства. И. В. Сталин дал достойную оценку этого национального движения еще в 1904 году. Он писал: «Существовал, например, у нас так называемый дворянский «национальный в о- п р о с», когда — после «присоединения Грузии к России» — грузинское дворянство почувствовало, как невыгодно было для него потерять старые привилегии и могущество, которые оно имело при грузинских царях, и, считая «простое подданство» умалением своего достоинства, пожелало «освобождения Грузии». Этим оно хотело поставить во главе «Грузии» грузинских царей и дворянство и передать им, таким образом, судыбу грузинского народа! Это был феодально- монархический «национализм» 7

Заговор грузинских дворян был обнаружен, было начато расследование, многие из заподозренных были арестованы. Предварительное следствие давало материалы и относительно деятельности царевича Окропира. Он готовился при первых известиях о восстании выехать во Францию и действовать оттуда. Царизм не был склонен раздражать грузинских дворян и действовал умеренно. Хотя военный суд и приговорил 10 февраля 1834 г. несколько человек к четвертованию, но всем им это наказание было заменено другими мерами взыскания и не было применено даже и лишение свободы. В административном порядке последовали высылки в различные города. Царевич Окропир был сослан в Кострому [212].

С новой силой среди оснований заключения в государственную тюрьму Шлиссельбурга выдвигалось и ранее встречавшееся указание на душевную болезнь заключенного или заподозренного в неблагонадежности. Так, например, 17 мая 1838 г. военный министр писал коменданту крепости: «За необыкновенно дерзостные поступки против начальства, правительства и даже верховной власти прапорщика Юрковского, которого по таковым его поступкам нельзя признать в здравом рассудке, без явной опасности и в дом умалишенных поместить его невозможно», отправить в Шлиссельбургскую крепость и содержать секретно. Его дальнейшая судьба осталась нам неизвестной.

Сходный случай имел место и в 1843 году, когда бывший священник Николай Романов, «замеченный с 1827 г. в бродяжничестве, буйстве и сильном пьянстве, от которого впал в помешательство, признанный неизлечимым, требующий строгого за ним надзора», был заключен в Шлиссельбургскую крепость с приказанием «содержать по буйному его нраву отдельно».

Если душевная болезнь служила основанием для заточения в крепость, то заболевание там, по общему правилу, не изменяло участи заключенного. Мне попалось на эту тему не лишенное интереса по своему содержанию и по своей форме сообщение крепостного штаб-лекаря коменданту крепости о болезни какого-то узника под № 6: «Арестант № 6 страждет родом падучей болезни, происшедшей, как видно по расспросу больного, и по печальной его физиологии от продолжительной печали, которому никакие лекарства, кроме спокойствия духа и развлечения по характеру, не нужны».

Нам не известно, чтобы душевная болезнь узника Шлиссельбургской крепости служила основанием для смягчения по отношению к нему режима заключения. Конечно, Секретный дом этой крепости не располагал никакими средствами лечения душевно и нервно заболевших. Для этого не было и медицинского персонала. Тюремной администрации была прислана из Петербурга смирительная рубашка для буйных больных. Вот все, чем располагало тюремное начальство, прекрасно учитывавшее, что его высшее начальство, заточавшее безумных в крепостные стены, ничего не требует от коменданта крепости для этих несчастных, кроме «смирительного камзола».

Однако эта же высшая администрация умела подходить к узникам крепости совсем иначе, когда этого требовали ее интересы и в частности цели политического сыска. Привожу для характеристики этого следующий пример. В июле 1840 года в крепость был доставлен отставной губернский секретарь Жеребцов с указанием, что он препровожден в крепость на полгода. Через 4 месяца его заключения шеф жандармов Бенкендорф писал коменданту довольно гнусное предложение. Глава политического сыска высказывал предположение, что за истекшее долгое время заточения Жеребцов имел возможность обдумать свои поступки, которым предавался по «безрассудности своей». Дело в том, что Жеребцов обвинялся в разглашении за границей о существовании в России политического заговора и его принадлежности к нему. Поэтому Бенкендорф рекомендовал коменданту крепости особый подход к Жеребцову, который, при его допросе в III отделении, может быть скрыл некоторые подробности. Шеф жандармов предписывал: «...в частных беседах с Жеребцовым стараться сблизиться с ним... употребить средства, как надежное орудие привести его в чувство раскаяния... и таким образом вызнать от него все действия его за границей... на счет составления заговора». Предписание заканчивалось указанием, что Жеребцов «увлекается ко лжи более по дурной привычке и сильному воображению, чем по испорченности сердца, и посему лишь через особенное внимание можно извлекать из речей его истину». Мы не знаем, как*х успехов достиг комендант и удалось'ли ему войти в доверие своего узника. Мы лишь знаем, что 23 января 1841 г. Жеребцов был выслан в Пермь [213].

В дальнейшем изложении мы отводим отдельные очерки тем из заключенных, которые представляют более значительный политический интерес.