Послесловие переводчика

Александр Кожев (Кожевников) (1902, Москва - 1968, Брюс-сель) - французский философ русского происхождения, по-лучивший признание через свою оригинальную интерпретацию учения Гегеля.

Лекции интересны уже тем, что Кожев продолжает в них достаточно популярную тогда во Франции традицию нового толкования гегелевских текстов, которую позже стали обо-значать как французское неогегельянство. Исследования Кожева в этом смысле стоят в одном ряду с работами Валя, Ип-полита и Сартра. Однако, несмотря на значительное влияние феноменологии Гуссерля, которое без труда прослеживается во всем тексте лекций, движение Кожева в сторону Гегеля было гораздо более последовательным и отчетливым, чем у его предшественников. Последовательное, глубокое проникновение Кожева в гегельянскую тематику, наряду с заметным присут-ствием идей Гуссерля, отмечено явным влиянием марксизма, хо- тя сам автор упоминает Маркса нечасто.

Свой курс Кожев начинает с интерпретации 4-го парагра-фа "Феноменологии Духа", исходя в толковании Гегеля из гус- серлевского понимания философского метода. Обыгрывая название основного труда Гегеля, Кожев говорит, что "гегелевский метод является феноменологическим в гуссер- левском смысле этого слова".

Кожев здесь делает акцент на том, что и метод Гегеля и метод Гуссеря являются чисто описательными процедурами, не вступающими в противоречие с реальностью, не претендующими на ее подчинение, изменение, преобразование. А ведь именно так традиционно трактуется метод гегелевской фи-лософии. Кожев начинает лекции с противоположной ин-терпретации. Он утверждает, что метод Гегеля абсолютно "эмпиричен". Гегель, по мнению Кожева, лишь описывает ре-альное, описывает только то, что он видит, ничего при этом не прибавляя и не убавляя. Метод Ученого, о котором пишет Гегель, заключается лишь в том, чтобы вовсе не иметь никако-го метода или свойственного "Науке" предзаданного способа мышления или рассмотрения предмета. Такой "метод" требу-ет лишь того, чтобы "отдаться" жизни предмета, погрузиться в него, никак его не изменяя. Более того, на первом этапе своих рассуждений Кожев вообще утверждает, что "метод Гегеля ни в коей мере не является диалектическим" (но если все-таки да, то лишь в той мере, в какой диалектична сама реальность). Следовательно, диалектика присуща только реальности, а ре-альность лишь "раскрывается" гегелевской философией. Кожев даже утверждает, что Гегель вообще был первым из фило-софов, кто оставил диалектический метод, кому удалось достичь цели собственной философии, т. е. абсолютного знания, которое является абсолютной целью и концом Истории.

Этот окончательный финал знаменует собой завершение всех философских споров. Научное движение, как и развитие истории, приходят к своему финалу. Однако в высшей степени примечательно, что Кожев, наряду с отрицанием гегелев-ской диалектики и утверждением пассивного созерцательно- го и описательного характера его философствования выдви-нул здесь также радикальную активистскую трактовку соци-альных и антропологических аспектов его учения.

Так, мысль о необходимости уничтожить какой-нибудь социально-политический строй становится не заключающей в себе никаких заблуждений истиной в тот момент, когда вос-ставшим людям наконец удается уничтожить этот строй. Человек, убивший короля (или царя), считается убийцей либо героем в зависимости от того, развязало ли это убийство ус-пешную революцию, или же убийца был наказан законом, а мятеж своевременно подавлен.

Таким образом, на наших глазах гуссерлевский феноме-нологический чисто описательный метод, широко деклари-руемый в начале лекций постепенно уступает место все более заинтересованному взгляду на окружающую действитель-ность. Читатель может наблюдать постепенную трансформа-цию феноменологии в понимании Гуссерля в собственно ге-гелевскую феноменологию. Все еще рассуждая о чисто описа-тельном характере гегелевской философии, Кожев постепенно переводит рассуждение в активистскую и конкретно- историческую плоскость. На первый план выходят антропологические, антропогенные и социально-исторические про-блемы. Хотя и у Гегеля, и у Кожева настойчиво звучат темы конца истории, абсолютной финальной мудрости и т. п., тем не менее в рассуждениях Кожева видна отчетливая тенден-ция к тому, чтобы постепенно освободить и гегелевский, и свой собственный дискурс от апокалиптических мотивов. Кожев здесь, освобождая дискурс Гегеля от излишних христи-анских наслоений, особенно присущих раннему гегелевскому творчеству, во многом повторяет путь молодого Маркса. "Введение истории в философию - пишет Кожев, - является главным и решающим открытием Гегеля".

В вышеупомянутой интерпретации четвертого параграфа "Феноменологии духа" Гегеля Кожев дает достаточно ради-кальную и социально ангажированную трактовку гегелевской "диалектики раба и господина", подчеркивая при этом ее ис-ключительно антропогенный характер. Главное условие гос-подства - борьба не на жизнь, а на смерть. Более того, Кожев подчеркивает, что важна сама готовность к борьбе, готов-ность идти на риск без каких бы то ни было витальных био-логических мотивов. Основной мотив борьбы - признание в человеческом сообществе, что только и может дать борю-щемуся полное удовлетворение. Кожев также подчеркивает ди-намичный, взаимооборачиваемый характер дуалистической гегелевской схемы рабства-господства. Раб - это не кто иной, как участник борьбы, выбравший не риск, а возможность со-хранить жизнь в ее чисто биологическом понимании.

Тем не менее, согласно Кожеву, господин, в его статичности и самоуспокоении, представляет животное начало в человеке в большей степени, чем раб. Последний имеет перед собой горизонт господства, задающий его жизни некий проект по превращению в господина. Поэтому раб, при условии, что он не отказывается от борьбы за господство, оказывается бо-лее "человечным", чем его господин.

Надо сказать, что Кожев никогда не принадлежал фран-цузской университетской элите. Свои научные занятия он совмещал с работой государственного чиновника в Мини-стерстве внешней торговли. Он никогда не погружался в профессорскую среду, сохраняя живые контакты с внешним миром, отслеживая социальные и политические процессы своего времени. Возможно, именно этим обстоятельством объясняется его "более свободное" отношение к тексту Гегеля, свободное от самодовлеющего профессорского акаде-мизма.

не о букве, а о духе гегелевского учения.

Будучи не заинтересован в академической карьере и куль-турном успехе, Кожев менее всего заботился о верности идеа-лам политкорректное™. Широко известны его рассуждения о природе войн, приведенные в предлагаемой книге. Вообще кульминацией и главной смысловой точкой "борьбы за при-знание" Кожев считал революцию, рассматривая вслед за Гегелем в качестве примера Великую французскую революцию и Наполеоновские войны. Студенческую парижскую весну 1968 Кожев воспринял с нескрываемым презрением, объявив этот бескровный бунт "ребяческими забавами сынков обеспе-ченных родителей". Известна его ремарка на восторги бравур-ным маем 68-го, адресованная Раймону Арону: Кожев, поинтере-совавшись количеством жертв и узнав, что таковых нет или поч-ти нет, ответил, что революций без жертв не бывает. В представлении Кожева социальная борьба обязательно должна быть кро-вавой, что только и может служить критерием ее реальности. Словесных дискуссий и словесных жертв в качестве социальных аргументов он не признавал, о чем не раз упоминает в "Лекциях". Он был если не исполнителем, то, как минимум, последователь-ным сторонником реальной работы над социумом, а не пер-манентного оправдания наличной социальной реальности.

Бесспорно, Кожев не был революционером, левым или даже политиком. Но окружавшая его буржуазная Европа, Европа вечных социальных компромиссов и самодовлеющего партикулярного интереса внушала ему еще больший песси-мизм, чем даже исторически нелюбимая им советская модель общества. Он не выступал с актуальными статьями на страницах газет, не пытался стать во главе сомнительных политических объединений или эстетских кружков, с нескрываемым песси-мизмом наблюдая за измельчанием явлений жизни, полити-ков, идей, конфликтов. Можно сказать, что в современной фи-лософской традиции он является одним из самых последова-тельных пессимистов, однако, его пессимизм выглядит во сто крат достойнее казенного наигранного оптимизма большинства его философских современников.