5.2. Поэтика русского футуризма и В. Хлебникова

В области поэтического языка футуристы начали там, где кончили — или прервали? — символисты.

О, Азия! Себя тобою мучу. А ты бы грудой светлых денег

Как девы брови я постигаю тучу. Мне на ноги рассыпала бы косы.

Как шею нежного здоровья — — Учитель, — ласково шепча, —

Твои ночные вечеровья. Не правда ли, сегодня

Где тот, кто день свободных ласк предрек? Мы будем сообща О, если б волосами синих рек Искать путей свободней?

Мне Азия обвила бы колени. И дева прошептала бы таинственные пени...

(Древнерусское аз — "я" у Хлебникова означает освобожденное я, осознающую себя личность, сбросившую узы рабства [Цуганов 1976, 428]. Таким образом, в слове Азия для Хлебникова шифруется Аз и Я. В наши дни это стало названием из местной книги, в которой ставятся близкие проблемы: Сулеймінов О. Аз и Я: Книга благонамеренного читателя. Алма-Ата, 1975). Уже первые четыре хлебниковские строчки говорят о прин- ципиально новой поэтической установке — разрушении привычной сочетаемости слов, а следовательно, операции с синтак- тикой. Вяч. Иванов, принимая семантику языка как данное, стремился на ее основе совершить восхождение к сущностям, а Хлебников, разрушая данную семантику, стремится на основе синтактики создать новую семантику — своего собственного мира.

Но по способам достижения цели (операции с текстом и языком) — это совершенно иная, синтактическая поэтика, общая у Хлебникова и остальных футуристов. Да и в целом русский футуризм возник как антагонист символизма. Исходя из той же, что и символисты, концепции "двух языков" — обыденного и поэтического, Хлебников шел дальше и в ином направлении. В статье "Наша основа" он писал: «Слово делится на чистое и бытовое. Можно думать, что в нем скрыт ночной звездный разум и дневной солнечный. Это потому, что какое-нибудь одно бытовое значение слова так же закрывает все остальные его значения, как днем исчезают все светила эвездной ночи. Но для небоведа солнце — такая же пылинка, как и все остальные звезды. И это простой быт, это случай (случайность, как у символистов. — Ю.С.), что мы находимся именно около данного солнца. И солнце ничем не отличается от других звезд. Отделяясь от бытового языка, самовитое (т.е. поэтическое. по терминологии Хлебникова.

Интересно, что два языка — "чистое слово" и "бытовое слово" — Хлебников противопоставляет на философском основании, так же как противопоставляются "объективная видимость", или "кажимость" (которая может быть и иллюзией и ложью), и подлинная реальность: например, вращение солнца вокруг земли является "объективной видимостью", действительностью же — вращение земли вокруг солнца [ср., например: Спиркин 1960, 255]. А существующий язык представляется, с точки зрения Хлебникова, частным случаем возможного, а поэтому воображаемого языка, подобно тому как геометрия Евклида может рассматриваться в виде частного случая "воображаемой геометрии" Лобачевского: "И если живой и сущий в устах народных язык не может быть уподоблен доломерию Эвклида, то не может ли народ русский позволить себе роскошь, недоступную другим народам, создать язык — подобие доломерия Лобачевского, этой тени чужих миров?" [Хлебников 1940, 323].

Возможный язык в наиболее чистом виде воплощается в "языке понятий": "...Кроме языка слов есть немой язык понятий из единиц ума (ткань понятий, управляющая первым). Так, слова Италия, Таврида, Волынь (земля волов), будучи разными словесными жизнями, суть одно и то же — рассудочная жизнь, бросающая тени на поверхности наречий и государств" [Хлебников 1933, 188]. Эта идея Хлебникова очень напоминает идею Лейбница о всеобщем языке понятий (см.

Кроме такого "всеобщего", или "звездного", языка, языка разума Хлебников, вместе со всеми футуристами, разрабатывал иную форму поэтического языка — язык "заумный", или "заумь". Истоки и примеры "зауми" футуристы видели в фольклоре, в различных заклинаниях и заговорах, в глоссолалии сектантов, в детских считалках. В "зауми" звук слова призван непосредственно выразить эмоцию. С помощью "зауми" Хлебников пытался, например, передать "язык птиц" (славка: беботэу — вевять!; вьюрок: тьерти — едигреди! и т.п.).

Но Хлебников размышлял и над соединением языка разума и "зауми" и представлял себе это в таком, например, виде: "Если взять одно слово, допустим, чашка, то мы не знаем, какое значение имеет для целого слова каждый отдельный звук. Но если собрать все слова с первым звуком Ч (чаша, череп, чан, чулок и т.д.), то все остальные звуки друг друга уничтожат и то общее значение, какое есть у этих слов, и будет значением Ч. Сравнивая эти слова на Ч, мы видим, что все они значат одно тело в оболочке другого; Ч — значит оболочка. И таким образом заумный язык перестает быть заумным. Он делается игрой на осознанной нами азбуке — новым искусством, у порога которого мы стоим" [Хлебников 1933, 235].

Так конкретизировались в опытах Хлебникова общие декларации и манифесты футуристов, как, например, их Предисловие к сборнику "Садок судей" (1914):

"...Мы выдвинули впервые новые принципы творчества, кои нам ясны в следующем порядке:

Мы перестали рассматривать словопостроение и слово- произношение по грамматическим правилам, став видеть в буквах лишь направляющие речи. Мы расшатали синтаксис.

Мы стали придавать содержание словам по их Начертательной и фонической характеристике.

Нами осознана роль приставок и суффиксов.

Во имя свободы личного случая мы отрицаем правописание...

Нами сокрушены ритмы. Хлебников выдвинул поэтический размер — живого разговорного слова. Мы перестали искать размеры в учебниках — всякое движение рождает свободный ритм поэту.

Передняя рифма (Давид Бурлюк) — средняя, обратная рифма (В.

Богатство словаря поэта — его оправдание.

Мы считаем слово творцом мифа, слово, умирая, рождает миф и наоборот.

Мы во власти новых тем: ненужность,бессмысленность, тайна властной ничтожности — воспеты нами.

Мы презираем славу; нам известны чувства, не жившие до нас.

Мы новые люди новой жизни". Подписи: Д. и Н. Бурлюки, Е. Гуро, В. Маяковский, Е. Низен, В. Хлебников, В. Лившиц, А. Крученых [Литературные манифесты 1929, 79].

Может быть, уместно будет в заключение привести одно из стихотворений С. Кирсанова из "Поэмы Поэтов" (1939—1966), в котором ощущаются традиции футуризма:

Тебетанье Ты боярышня моярышня мне щебечешь — я твоярышня но сказала — ни за что не рассказывать товарищам

убежала как змея или ящерица ты не ты и не моя ты не настоящерица

ты щебечешь я тебечу я земляк воробичу птиц летящих нам навстречу тебетанью обучу.

В качестве формального варианта синтактических поэтик можно рассматривать теоретическую поэтику В.Я Проппа [подробно см.: Семиотика 1983]. В настоящее время приемы содержательных и формальных поэтик обычно совмещаются [ср.: Мелетинский 1979].