§ 1. Логос: семантика и поэтика

1.1. Слово „логос"

Уже приведенные выше фрагменты (например, фр. 26[114+2] и фр. 23 [50]) позволяют заметить, во-первых, что Гераклит придает какое-то особое значение логосу (все еще остающемуся у нас без перевода) и, во-вторых, что значение это гомологично значениям таких ключевых слов, как ум (нус или фронесис), держащийся вни-манием всеобщему, как одно мудрое, ото всего и каждого отличное, как гноме-замысел, — словно все это разные имена или обороты („тропы") того же самого.

Гераклит обращает наше внимание к самому логосу (фр. 23[50]). В согласии (гомологии) с этим логосом находится единственная мудрость — понимать, как «все есть одно», как все есть разом, сообща, как «все правит всем через все», как все, сходясь в одно, расходится в каждое, как в одно вложено противоположное. Это „как" и есть ,>логос".

Сосредоточившись на этом со-общении, внимание становится понимающим, мудрым, умным, логичным", т. е. умеющим схватывать и сказывать разом со-общенность разного. Если логос — это речь „говорящих с умом (i;i)v vo© Xeyovxaq)", — речь, исходящая из того же средоточия все(м)общего, в котором набираются ума, — он, логос, сказывает все разом, словомтак что сам склад, строй умной речи сказывает (показывает) склад и строй всего как замкнутого на себя (сомкнутость конца и начала) целого, одного.

Словом, логос говорит, видимо, столько же о слове, сколько и о том, что и как словом говорится.

Возможно, именно на это и обращает наше внимание Гераклит, говоря: «Не мне, а логосу вняв...». Послушайте не только то, что я говорю, но и как сказано, что происходит, когда так говорится, вдумайтесь в событие речи, в ее сложение.

...Мы можем только гадать, в какой мере Гераклит дает слову логос сказать то, что в нем уже сказано, а в какой само слово помогает мыслителю сказать то, что у него на уме.

Логос (в таких фр., как 1 [1], 26[50], 83[108]) переводят (если пе-реводят) обычно как речь, слово, рассуждение. Как правило, лого-сом называлось цельное словесное произведение (сочинение). Так, например, «Илиаду» можно было бы назвать логосом-словом о походе ахейцев на Трою (так же, как «Слово о полку Игореве» или «Слово о законе и благодати»). Аристотель говорит о сочинении (записанном — ох>у урацца) Гераклита, но можно было бы сказать и Логос Гераклита. Если фр.1[1], в самом деле, открывал его сочинение, то слово логос может занимать здесь вполне обычное место.

Аристотель и Секст Эмпирик согласно относят этот фрагмент к на-чалу сочинения. Аристотель: «В начале его сочинения, где он гово-рит...»; Секст: «Так, в начале своего сочинения... философ говорит: ,,то\) Ы] Хоуог)..." (эту вот речь...)»(фр. la, d). Такого рода обороты были, видимо, вполне обычными.

Однако в ряде фрагментов — например, фр. 53[31] («...море же разливается и получает свою меру [долю] — eiq TOV CCOTOV Xoyov бкою(; rcpoaGev — в том же отношении [пропорции], что и прежде...»), 67[45] и 112[115] (бесконечно глубокий и самовозрастающий логос „души"), 100[39] (логос Бианта из Приены — одного из семи мудрецов, — больший, чем других) — „логос" имеет явно другое значение, мало, кажется, схожее с первым. Речь может идти о чем-то вроде меры, отношения, пропорции, доли, почета. Следует, конечно, вспомнить, что слово hva-Xoyia означает подобие или равенство отношений, в частности — математическую пропорцию (см.: Plat. Tim. 31с, 32с). Аристотель определяет: «л avaX- оуіа істоту єсті Xoyov — пропорция есть равенство отношений» (EN. ИЗІаЗІ). Стало быть, обращая наше внимание к логосу, Гераклит никак не отвлекает его от мира мер, от космоса пифагорейцев, в котором все и каждое определено числом, т. е. пределами и отношениями.

Но как же может быть связано это значение логоса-меры, логоса-отношения со значением логоса-речи, логоса-слова!

Прежде всего следует, видимо, уяснить, какого именно рода (жанра) речь может именоваться логосомОдин текст, пожалуй, лучше других позволяет уяснить, каким образом логос-речь может быть связан с логосом-отношением или логосом-мерой.

Числом судов перс явно превосходствовал: Всего лишь триста было их у эллинов; К тому отборных, сверх трехсот, десяток был. А Ксеркс-владыка, — знаю достоверно то, — Водительствуя в битве, заурядных вел Судов военных тысячу; да двести семь Имел отборных, скорости неслыханной. Таков подсчет (&5' є%єі Хоуос,)...

(Ст. 337—343).

Здесь логос буквально есть подсчет сил, отчет о соотношении вступающих в сражение воинских сил. Некоторые филологи и Гераклитов логос переводят по-английски словами formula или account — отчет, передающий, надо полагать, аналогичный подсчет {count), некое соотношение сущего. Заметим, что уже этим простым соображением устраняется многоспорная проблема, имеет ли логос у Гераклита „субъективный" или же, напротив, „объективный" смысл. Любой отчет (например, управляющего) о положении дел, о собранном урожае, о соотношении богатств, величин, сил, мер, любой счет, предъявляемый, положим, к оплате, осведомляет о том, как оно есть, а не о том, что кто-то думает о неких управляющих всем законах, тем более — Существах.

Впрочем, дело вовсе не в том, чтобы установить, в каких случаях „логос" может иметь „объективное" значение. Главное, что нам подсказывает „логос" Гераклита, мы, возможно, сумеем услышать, если попробуем слушать его слова (а не только исследовать тексты) и для начала усомнимся в том, что нам кажется самоочевидным: слово субъективно, в словах мы выражаем наши мнения о вещах „внешнего" мира, а эта „внешность", „независимость от нас" (от наших мнений, мыслей, слов) вещей и есть объективное. Так ведь и слова Гераклита становятся для исследователей объективными в той мере, в какой „внешними", т. е. не слушаемыми, а объясняемыми.

Правда, и мы добираемся до объективной „внешности" вещей (и текстов) с помощью сложной мыслительной и словесной — внутренней — работы. Книга объективной природы написана, оказывается, математическими словами (нуждающимися для понимания в словах естественного языка), но...

Чтобы подойти еще ближе к тому, что всегда уже говорил Гераклиту логос, заглянем глубже в его коренное значение.

Логос есть существительное, произведенное от глагола Хєуоо, Xtyeiv. Первое (и наиболее раннее) значение его по словарю Лидде- ла и Скотта to pick up, gather — добывать, подбирать, набирать, собирать (ср. легион (Xeyicov) или использованное Гераклитом во фр. 17[129] причастие єкА,єІ;ацєуо<; (выбравший, отобравший), знакомое нам по слову эклектика). Характерные примеры использования форм глагола ^єусо в значении собирать (при этом выбирая, отбирая и разбирая) в «Илиаде» и «Одиссее» находим в описании ритуала погребальной кремации тела Патрокла, заканчивающегося тем, что оставшиеся кости отбирают среди других, собирают, омывают вином, умащивают и помещают в урну:

...оотєа ПатрокХош Mevom&8ao Хєушцєу eb 8iayiyvcbaKovTeq...

Сына Мелетия мы соберем драгоценные кости, Тщательно их отделив от других ...

(Илиада. 23,239. Пер. Н. Гнедича).

Если, стало быть, логос есть речь, то жанр этой речи вполне определен: — дать отчет о том, что как-то уже собрано (сочтено), в этом сборе разобрано (учтено, почтено) и отобрано (отчетливо распознано [гЬ SiayiyvcoaKovxeq]), чтобы быть так сохраненным.

Именно этот круг значений логоса М.

Я не нахожу в русском языке этимологически родственной группы. Первое, что приходит на ум, — и, пожалуй, этимологически ближайшее к греческому ^eyeiv — это слагать в смысле слагать песнь, стих, речь. Логосу в таком случае могло бы соответствовать что-то вроде слог, сложение, склад.2

Скорее, впрочем, можно было бы расслышать некие значимые намеки в том этимоне, который сказывается в словах от чет, счет, по чет. Ведь и латинское legere, и немецкое lesen означают также читать. По-русски же читать, считать (чи-т-сло), почитать {чтить, честь), четкий — слова однокоренные. Но в чем же коренная связь этих слов, значения которых вовсе не близки на современный слух? Рискнем посочинять.

Чтить, например, значит выбрать, выделить что-либо или кого-либо из ряда других и наделить особым вниманием: почётом (хвалой, песнью, словом [= славой]).* С ним следует считаться, принимать в расчет. Чтимое, почитаемое отчетливо отличено от другого и находится в четком отношении к нему. Каждое сущее имеет свою честь, свою меру бытия и соответственно меру почтительного внимания — боги, герои, времена, места, вещи... Мы почитаем верно, когда почитаем каждое тем, что оно есть в собрании сущего, собирающее же, слагающее коренится в том, чем считается само бытие, само „есть": „естина"-истина.

Нетрудно распознать в проступающем рисунке знакомые черты пифагорейского, мерами-числами устроенного (сложенного, сочтенного) мира.

Но как все же быть со значением „читать" (lego, lesen) относительно „логоса"?

Кажется, именно этот поворот дела подведет нас к Гераклитову логосу ближе всего. Во-первых, для чтения необходимы столь же отчетливо различимые единицы-первоэлементы (<стихии [атоі- %еіа]: буквы, слоги, слова...), что и числа для счета. Во-вторых, само чтение есть не что иное, как слагание, складывание из отчетливо различенных единиц целого, одного (смысла). Чтение — это разбирающее(ся) собирание в единое слово множества слов-элементов — по слогам, словам, фразам — с чувством, толком и расстановкой. В-третьих, в чтении с предельной отчетливостью обнаруживается основной парадокс логоса-собирания-сла- гания: внимание говорящего и слушающего собрано и устремлено к тому одному, общему, что складывается только целостной речью — к смыслу, сути, теме — и что не присутствует, однако, ни в одном элементе, фрагменте, части речи. Вместе с тем это одно це- локупной речи не только не существует (не сказывается, не складывается) вне и без этого членораздельного, разборчивого, подробного множества разноречивых слагаемых, но — напротив — только в син-таксисе, в кон-тексте, в едином логосе-слове каждая слагающая его стихия, каждый элемент избирается в качестве единственного, единственно возможного, открывается в собственной предельно отчетливой точности и обретает неслыханную чтимость-значимость: «Из песни слова не выкинешь». Именно слагаясь, сопрягаясь, сходясь друг с другом в предельное все-единст- во логоса", все расходится в предельную различенность каждого элемента — отдельного слова, слога, звука.

1.2. „Логос" поэзии

Прежде всего и более всего такой склад речи -логоса свойствен, конечно, поэзии. Возможно, не без участия слуховой памяти о логосе Гераклита сложились у Б. Пастернака известные строки о поэтическом творчестве:

...Голос, властный, как полюдье, Плавит все наперечет, В горловой его полуде Ложек олово течет.

Что ему почет и слава, Место в мире и молва В миг, когда дыханьем сплава В слово сплочены слова?..

Если на время отвлечься от содержания загадок и намеков Гераклита, темная многозначительность которых сразу же захватывает внимание читателя, легко заметить, что склад („логос") самих этих изречений отличается многими чертами поэтической речи. Исследователи нашли в них особую ритмику и метрику, как если бы они строились по законам стихосложения и предполагали особую — речитативную — манеру исполнения. Часто эти изречения складываются в законченный, формально замкнутый афоризм. Они пронизаны фонетическими перекличками: аллитерациями, подчеркнутыми созвучиями и ассонансами; нередко строятся на этимологических фигурах и смысловых разнотолках, скрепляются синтаксическими обращениями, параллелизмами, противопоставлениями (антитеза, оксюморон, хиасм).

Всем строем изречения Гераклит как будто хочет показать, что за явной (синтаксической) связью разных слов и утверждений скрывается более крепкая неявная связь, как если бы разные слова, изречения, обороты были морфологическими изменениями — метафорами и метаморфозами — некоего одного — ото всех слов отличного — неименуемого слова. Это слово, не имеющее собственного имени, но говорящее самой формой (складом) говорения, — оно-то и говорит самое значимое, им-то и сказывается мудрость, со-ответствующая, гомо-логичная логосу-складу сущего: за явным складом (синтаксисом) разных (вплоть до противоположности) вещей и событий скрывается более сильный и крепкий, неявный склад, а именно метаморфоза одного. Все-де происходит так, как если бы бессмертие и смерть, смерть и жизнь, бодрствование и сон были только формами „склонения" одного и того же „сущест-вительного", „спряжениями" одного "глагола", тропами-оборотами одного и того же существа. Несказуемое (остающееся темным) подлежащее, на котором сосредоточено все внимание, сказывается лишь метафорическими метаморфозами сказуемого. Поэтому из-речения Гераклита часто строятся по законам внутренней речи : без союзов (асюндетон), паратактически, поскольку связываются не-явным, подразумеваемым, неименуемым одним „субъектом" (об этом ниже мы еще поговорим подробнее). А может быть, и сам текст Гераклитова сочинения, как позволяют предположить некоторые фрагменты, был построен в форме паратактических вариаций одной „отличной ото всего" мудрости, почему и распадается на за-конченные афоризмы (логосы-гномы).

Вот хотя бы несколько примеров поэтического строя изречений Гераклита.

Изречение, ставшее, судя по всему, основным для тех, кто считал себя последователями Гераклита („гераклитовцы"), и оставшееся основным для тех, кто сводил „учение" Гераклита к утверждениям: «Нельзя дважды (да нет: однажды) вступить в одну и ту же реку»; «Все течет, ничто не покоится», — это изречение (фр. 40[ 12]) гласит:

На входящих в те же самые реки притекают в один раз одни, в другой раз другие воды.

Но по-гречески речение это пронизано отчетливыми, подчеркнутыми богатыми аллитерациями, внутренними рифмами и весьма выразительным ритмом, который также что-то говорит одновременно с тем, что говорит само изречение

яотархжп Toiaiv aoToiaiv ep.porivoDaiv єтєра каі єтєра \>5ата єяіррєї"

Силлабо-тоническая метрическая схема позволяет исполнить этот стих так:

потамойси тойсин аутойсин эмблйнусин хетера к(ай) хетера хюдата эпиррей

Течение речи охвачено монотонно повторяющимися звуками как бы одного и того же слова и монотонным ритмом, возвращающим текущую речь все снова и снова к первому движению, повторяющему его, каждый раз другое и каждый раз то же самое. Формой своей речение говорит не (с)только о течении, скорее, о постоянстве в изменении.

Ритмически эта строка напоминает известное стихотворение Ф. Тютчева:

Дума за думой, волна за волной Два проявленья стихии одной В сердце ли тесном, в открытом ли море, Здесь в заточении, там на просторе...

Таково течение ритмической речи, течение, схваченное формой, текущая форма, стоящее течение или текущее стояние. Таковы ритмы поэтической речи, песни, танца, музыки. Как видим, образующая сила ритма, метра, формы остается в центре внимания. Гераклит лишь напоминает то, что помнит язык: в корне слова pvopoq (pvOpoq) — ритм — лежит глагол peiv — течь. Далее мы еще вернемся к этой теме.

Вот примеры более сложной конструкции.

l[18]eav цт| єАлстусаі, avE^rciaTov о\)к є^єя)рт|аєі, &ve?epewr|Tov eov каі arcopov

He чая нечаянного, не выследишь неисследимого и недоступного

Но можно прочитать и так:

Если не чает, не выследит нечаянного, неисследимо бо и неприступно.

Знаков препинания нет, изречение можно членить как угодно. Пять слов с отрицанием, на которых держится изречение, обращают внимание на само отрицание как форму возможного открытия: то, что мы хотим схватить, есть нечто по смыслу не-схватываемое и потому обретается против ожидания самим несхватыванием в месте неприступном.

Еще пример.

99 [20] yev6p.evoi ?cbeiv , єбє^оиаі цороях; т' e%eiv, \iaXXov Si avarca- йєабаї, каі яаї5а<; катаА.єіяоя)аі цороях; yeveoGai

Рожденные жить, они обречены на смерть (а точнее, на упокоение), да еще оставляют детей, чтобы родилась [новая] смерть

Маркович переводит буквальней:

Родившись, они [большинство] хотят жить и быть обреченными смерти, и они оставляют детей после себя, чтобы (новым) смертям родиться.

Фразу \iaXXov 8є avana-becdai („а точнее, упокоиться" ) филологи начиная с Шлейермахера считают поясняющей вставкой Климента. Но Боллак и Висманн видят именно в этих словах поворотное средоточие изречения и понимают текст существенно иначе:

Начав существовать, они желают жить и получить свои уделы жизни, но еще более отказаться, так-то они и оставляют за собой своих детей, чтобы уделам жизни вновь существовать?

Как бы ни толковать это изречение, его поэтичность (в указанном — структурном — смысле) очень наглядна. Возвращаясь в конце к слову, которым оно начинается, изречение замыкает себя в круг, в законченное, замкнутое, отграниченное целое, в афоризм. Более того, оно как будто и изрекает противо-речия, с самого начала уже со-держащиеся в этом слове yiyvofiai: рождаться, вступать в жизнь, начать быть — и — тем самым — рождать смерть, вступать с ней в отношение, идти (или не идти) ей навстречу. Доля жизни есть смертная доля, и чем полнее, чем предельнее жизнь (жизненность), тем ближе она к своему пределу, к смерти; отталкиваясь, отказываясь от смерти (желая жить), человек отказывается и от жизни, отталкивая ее к следующим (детям). Это противо-речие сказывается семантической и синтаксической двусмыслицей слов и словосочетаний (в которой и запутываются переводчики), а также внутренним обращением, поворотом речения вспять, которое как раз и происходит во „вставных" словах, содержащих два противоположных смысла отдыха, покоя. По обе стороны симметрично располагаются тайно связанные смыслы: желание жизни (= встреча со смертью) и нежелание смерти (= отказ от жизни), участие в жизни и перепоручение (новое рождение) этого участия наследникам.

Героико-трагическое понятие о жизни (о том, что значит сбывшаяся жизнь), которое сказывается этим изречением, подтверждается и другими фрагментами. В частности, тем, в котором поэтическая форма, превращающая изречение Гераклита в обособленный афоризм, сказывается проще и нагляднее других. Он построен на этимологической игре слов jiopoq—jioipa и замкнут в себе как бы зеркальным отражением.

97[25] цорої yap pi^oveq pi^ovaq |ioipaq X,ayx&vo\)ai.

По-русски так складно не скажешь, можно придумать только что-нибудь вроде:

смерть чем крупнее, крупнее тем мера {бытия) выпадает; в участи смерти великой великое счастье жизни обретают.

В поэтическом логосе-складе речи (или изречения) устойчивые (явные) формы и значения слов начинают, в самом деле, течь, переплавляться слухом в другие (неявные) значения, переосмысливаться, переливаться смыслами. Разные слова слышатся разом как одно, одно открывает таящийся в нем смысл, противоречащий ожидаемому. Поэтическое словесное произведение — поэтический „логос", это странное сочетание кристаллически строгой формы и „свободной стихии", словесной стихии, где в хаосе уже что-то говорящих звуков, в потоке смыслов, еще только вслепую ищущих тела, впервые рождается осмысленное слово. «Стихотворение живо внутренним образом, — писал О. Мандельштам в статье «Слово и культура» (1921 г.), — тем звучащим слепком формы (подчеркну это мандельштамовское определение «внутреннего образа» — єТ5о<; evSov. —А. А.), который предваряет написанное стихотворение. Ни одного слова еще нет, а стихотворение уже звучит...».

Она еще не родилась, Она и музыка и слово И потому всего живого Ненарушаемая связь.

Вот что содержит кристаллическая форма в «темном тереме стихотворенья»: целое, сосредоточенное, собранное, вобранное в начало, в источник, в энергию начинания. Эта — открывающаяся в начале, на грани молчания и изречения — «ненарушаемая связь» связует много- и разно-значащие слова (сказуемые) в одно целое неделимое (атомарное) слово-источник. Неявная гармония этой ненарушимой связи Kpeirccov — сильнее, крепче, превосходнее — любой явной — „рожденной", сложившейся — гармонии вещей и событий, она есть начало, со-держащее их явное лицо и неявную изнанку (ночь—день, смерть—жизнь...). Сказанное, изреченное тождество речения и молчания, космоса и хаоса, кристалла и огня, бытия и начинания.

Так самим строением своих афоризмов — тем, как сложены его „логосы", — Гераклит подсказывает, что такое тот „логос", которым все сложено в одно. Речь идет не о примитивной физике и не о спекулятивной космологии, а о том, что точнее всего можно передать словом поэтика. Может быть, речения Гераклита кажутся нам столь темными и загадочными потому, что мы заранее читаем их как гадания архаического „физика-натурфилософа". Может быть, мы ближе подойдем к их аутентичному смыслу, если допустим, что именно образ поэтического произведения и опыт поэтического восприятия (внимания) лежат в основе философской космо-логии Гераклита (ведь „космос", напомню, и означает прежде всего пре-красное произведение), если предположим, далее, что образ этот и опыт могут быть образом мысли и опытом понимания, причем не какого-то „образного" понимания, а предельного понимания внут-реннего образа мира, ибо здесь речь идет о том самом всеобщем, во внимании которому мы обучаемся самому уму, и о том самом логосе, во внимании которому обретается единственная гомологичная ему мудрость: как все слагается (сложено) в одно (ev 7i&vra eivai). Иначе говоря, как все есть.

...Стало быть, рядом с аритмологическим космосом пифагорейцев, образцом которому служило музыкальное произведение, открывается иной оборот этого космоса, образцом которому может служить словесное произведение, в первую очередь, конечно, поэтическое. Причем, как увидим, вполне определенное поэтическое произведение.