2. НЕКОТОРЫЕ ЛОГИКО-ФИЛОСОФСКИЕ ИДЕИ КАНТА И ГЕГЕЛЯ

С именем И. Канта (1724—1804) связаны два положения, играющие важнейшую роль в современном комплексе философских проблем языка: 1) окончательная формулировка связи между функциями мышления (категориями) и формами суждений; 2) релятивизация введенного еще Лейбницем понятия "возможного мира".

Категории в отношении к формам суждений. Б. Рассел, выделяя основные линии истории западноевропейской философии, считал, что понятия "сущность" или "субстанция" вообще возникают в ней как производные от языка. Понятие субстанции, являющееся основополагающим в философии Декарта, Спинозы и Лейбница, — производное от логических категорий субъекта и предиката, в конечном счете субстанции суть то, что может быть подлежащим предложения. Правда, к этому языковому определению (которое он называет логическим) Рассел добавляет: "в дополнение к этой логической характеристике, субстанции существуют постоянно, если только их не разрушит божественное всемогущество (что, как каждый заключает, никогда не случится)" [Рассел 1959, 610].

Здесь Рассел излагает положения предшествующей парадигмы, "философии имени", с точки зрения своей собственной философии и своих взглядов на язык, в центре которых — понятие предиката; отношения между понятиями первой подмечены, им точно, но как бы в обратном направлении. (Что касается термина, то Рассел использует здесь слово "субстанция" — общепринятый в западной философии латинский перевод греч.

В философии имени, как мы видели, принимается такой тезис: первично существуют сущности (субстанции), сущности именуются (сигнифицируются) именами, вследствие этого могут быть также именованы вещи. Понятие сущности связано с понятиями существенных и несущественных свойств (ср. выше у

119

Аристотеля). Естественно, что, излагая историю западной философии с позиций своей собственной философии, Рассел должен был прийти к выводу о том, что прогресс философии связан с преодолением этого тезиса: «Эта проблема должна пройти через разные ступени разработки, прежде чем мы сможем изложить ее в терминах современной философии. Первый шаг, предпринятый Лейбницем, заключался в том, чтобы отделаться от различия между существенными и второстепенными свойствами, которое, как и многое из того, что схоласты заимствовали от Аристотеля, при первой же попытке точной его формулировки оказывается нереальным. Таким образом, вместо „сущности" мы получаем „все предложения, которые будут верны относительно данной вещи" (в общем и целом, положение данной вещи в пространстве и времени по-прежнему исключается)» [Рассел 1959, 486]. С той же точки зрения, своей философии, Рассел считал, что необходимо сделать «еще один шаг, а именно — нужно отделаться также и от концепции "субстанции". Когда это будет сделано, „вещь" должна будет превратиться в совокупность качеств, ибо исчезает всякое ядро чистой вещественности"» [там же, 487]. (Что Рассел и делал в своих работах, см. гл. IV, 3.)

Здесь, как и в некоторых других случаях (см. Предисловие), необходимо отделить от собственно философской проблемы проблему семиотическую, которая и является далее предметом нашего рассмотрения. Интересно, что в этой связи Рассел нигде, кажется, не упоминает источник своей идеи — открытие Канта. В "Трансцендентальной логике" (§ 9, 10) (часть "Критики чистого разума", 1781 г.) Кант впервые определенно связал функции мышления с формами суждений и, следовательно, проложил путь, не рассуждая об этом специально, от форм суждений к формам языка.

Кант продолжает (§ 10): "Та же самая функция, которая сообщает единство различным представлениям в одном суждении, сообщает единство также и чистому синтезу различных представлений в одном созерцании; это единство, выраженное в общей форме, называется чистым рассудочным понятием... Этим путем возникает ровно столько чистых рассудочных понятий, a priori относящихся к предметам созерцания вообще, сколько в предыдущей таблице было перечислено логических функций во всех возможных суждениях: рассудок совершенно исчерпывается этими функциями, и его способность вполне измеряется ими. Мы назовем эти понятия, по примеру Аристотеля, категориями, так как наша задача вполне совпадает с его задачей, хотя в решении ее мы далеко расходимся с ним" [там же, с. 174].

Надо заметить, что в этом замечательном рассуждении Канта впервые в истории и логики и лингвистики определенно указывается на связь между "длинным семантическим компонентом суждения" (как мы его называем), или "формой суждения" (по Канту), и категорией. Таким образом устанав-ливается связь между наивысшим обобщением синтактики ("длинным компонентом", "формой суждения") и таковым семантики ("категорией") [см. также: Степанов 1981, гл. IX]. Далее следует не менее знаменитая таблица кантовских категорий. Интересно, однако, что в целом кантовская классификация категорий оказалась в отличие от его классификации суждений искусственной, противоречивой в деталях и малоэффективной на практике: она почти не применяется.

Но один ее пункт очень важен: мы говорим о 1-м пункте раздела "3. Отношение." В нем указаны категории: Присущность и самостоятельное существование; последней соответствует указанная тут же substantia (субстанция), а первой — accidens (присущность к чему-то).

Релятивизация понятия "возможность". До Канта существовало одно понимание возможности в отношении к действительности — лейбницевское. Лейбниц рассматривал возможность как фундаментальное понятие, определяя ее следующим образом: необходимо только то, обратное чему содержит противоречие; возможно все то, что само по себе непротиворечиво. Действительность в отношении к необходимости и возможности Лейбниц рассматривал как частный случай из полного набора возможностей. Актуальный, существующий действительный мир Лейбниц к тому же считал наилучшей из всех возможностей (эти взгляды Лейбница играют большую роль в философии языка расселовского и витгенштейновского типа. Они рассмотрены нами раньше [Степанов 1981, 225 и след.], и здесь мы не будем к этому возвращаться). Возможность, возможные миры при понимани по Лейбницу есть некое абсолютное понятие, по существу совпадающее с логической возможностью.

Кант рассматривает возможное не как абсолютное, а как относительное (релятивизированное) понятие, как возможность относительно чего-то. При этом, по Канту, наиболее важным случаем этого "чего-то" является действительный мир. Новая концепция изложена им в сочинении "Единственно возможное основание для доказательства бытия бога" (1763). Здесь Кант формулирует такие положения: "Всякая возможность дана в чем-то действительном или как некоторое определение в нем, или через него как следствие" [Кант 1963, 410]; "Безусловно необходимо то, противоположное чему само по себе противоречие.

Как указывают В.Н. Садовский и В.А. Смирнов [см. в кн.: Хинтикка 1980, 26], в общем при построении семантики для современных стандартных и классических логик принимается лейбницевский взгляд, но кантовский подход развивается в таком важном течении неклассических логик, как концепция "возможных миров" Я. Хинтикки.

Когда мы, в самой обыденной ситуации, рассуждаем о том, что может произойти завтра или через неделю, или о том, что уже произошло, но чего мы пока не знаем, и говорим: "Я думаю, что произошло то-то и то-то", мы рассуждаем о возможности относительно той минуты и того места (того "мира"), где мы живем, и имеем дело с кантовским (и хинтик- ковским) понятием возможности (см. гл. VI, 3).

Еще две идеи Канта, имеющие отношение к философии языка, рассматриваются ниже — идея антонимии (гл. II, 1) и проект прагматики (гл. VI, 0.1).

Значение Гегеля (1770—1831) для освещения философских проблем языка определяется тем же, чем и его значение для философии вообще, и прежде всего одной из основных идей его диалектики: диалектически изложенная система логики совпадает во всем существенном с историческим путем философии.

"Я утверждаю, — писал Гегель, — что если мы освободим основные понятия, выступающие в истории философских систем, от всего того, что относится к их внешней форме, к их применению к частным случаям и т.д., если мы возьмем их в чистом виде, то мы получим различные ступени определения самой идеи в ее логическом понятии. Если, наоборот, мы возьмем поступательное движение само по себе, мы найдем в нем поступательное движение исторических явлений в их главных моментах; нужно только, конечно, уметь распознать эти чистые понятия в содержании исторической формы. Можно было бы думать, что порядок философии в ступенях идеи отличен от того порядка, в котором эти понятия произошли во времени.

Это положение получило, как известно, полное одобрение В.И. Ленина. В своем «Конспекте книги Гегеля „Лекции по истории философии"», записав мысль Гегеля: «сравнение истории философии с кругом — „у этого круга по краям большое множество кругов"...», В.И. Ленин на полях замечает: "Очень глубокое верное сравнение!! Каждый оттенок мысли = круг на великом круге (спирали) развития человеческой мысли вообще" [Ленин, т. 29, с. 221]. В сущности, этот принцип лежит в основе и настоящей книги.

Кроме того, значение Гегеля для понимания философских проблем языка заключается в том, что его собственное диалектическое изложение логики может быть прочитано как некоторая система порождения логических и в определенной степени лингвистических категорий (о фундамен-тальной связи диалектики с категориями языка и их развитием также, как известно, говорил В.И. Ленин).

Однако такое прочтение Гегеля — труднейшая задача, в настоящее время выполненная лишь в небольших фрагментах. Одним из таких новых фрагментарных прочтений центральной части гегелевской системы является "диалектика имени" А.Ф. Лосева (см. гл. II, 5). Но этот подход, скорее, завершает ссылкой на Гегеля старую парадигму "философии имени".

Нужно упомянуть об отношении Гегеля к проблемам языка и языковедения помимо его системы, которые, надо сказать, Гегеля мало интересовали. Но все же между основным тезисом Гегеля о саморазвитии Абсолютной идеи и основным тези-сом В. Гумбольдта (1767—1835) о языке как деятельности есть несомненный параллелизм, и, вероятно, здесь имело место взаимовлияние. Все это остается, однако, еще очень мало изученным [см.: Постовалова 1982, 47; Рамишвили 1978].