0. ОБЩИЕ ЧЕРТЫ
XVII в. не представляет единой парадигмы философии языка, это — период "нетипичный". Но что такое "тип" вообще?
Когда, к примеру, лингвисты говорят, что имеется определенное количество языков, распределяющихся, скажем, по двум типам — "номинативному", как индоевропейские, и "активному", как масса индейских, и примерно такое же количество языков, в которых черты того и другого типа смешаны и которые поэтому не образуют никакого типа, а являются лишь "промежутком" между типами, то что дает нам право говорить о первых типах? Не является ли более типичным состоянием языка, "типом" как раз второе — состояние невы- 92 раженности, недоведенности до предела резких и определенных черт? И, может быть, XVII в.
— как раз типичное состояние философии языка, состояние "суспенсии", смеси противоречивых признаков и незавершенных поисков определенности?Как бы то ни было, XVII в. должен быть охарактеризован именно так. Еще продолжала существовать, вместе с остатками схоластики, философия имени (и все к тому же предвещало ей долгую, быть может вечную, хотя и периферийную, жизнь), и наряду с ней, отрицая ее, возникала философия Декарта — начало философии нового времени, чреватая новой, и даже не одной, парадигмой философии языка.
Беря как опору философии «мое „Я"», Декарт — одновременно и тем же самым мощным жестом — обезличил внешний мир. Мир предстал теперь лишь как механическая система, наделенная определенным количеством движения. Сам человек, за пределами его внутреннего "Я", его мышцы, аффекты, поведение, выглядел теперь как механизм. В области философии языка этот толчок в двух направлениях привел к возникновению двух парадигм.
С одной стороны, механический объективный мир для своего описания требовал языка как системы отношений, освобожденного от двусмысленностей, а вместе с ними и от красот, языка точного, ясного, рационального, формализуемого.
XVII в. — время работ по искусственным формальным языкам, начатых Декартом и продолженных Лейбницем с его замыслом универсального математически формализованного языка "characteristica universalis". Спиноза, со своей стороны, способствовал созданию фундамента этих представлений. Все это получает завершение в XX в. во второй (после философии имени) парадигме — в философии предиката.С другой стороны, "мыслящая субстанция", "Я", не менее властно требовала языка для описания состояний духа; более того, она требовала искать в самом языке его скрытую основу — "Я". Здесь коренится исходный принцип третьей парадигмы, развитой также лишь в XX в. и называемой нами философией эгоцентрических слов. Из "великих XVII в." лишь один Паскаль мыслил в этом духе.
Духовную — философскую, научную, художественную — атмосферу этого века точно обрисовал Поль Валери, говоря о Декарте (его очерк возник из речи "Декарт", произнесенной на открытии IX Всемирного философского конгресса в Париже в 1937 г.; конгресс был приурочен к 300-летию выхода в свет декартовского "Рассуждения о методе"). Валери писал: «Вся его философия, осмелюсь сказать — вся его наука, геометрия и физика, невольно выдают, молчаливо предполагают, исполь- зуют его понятие „Я". Нельзя не почувствовать, что его основной текст, „Рассуждение о методе", — это монолог, в котором страсти, идеи, жизненный опыт, честолюбивые устремления и умолчания продиктованы одним и тем же внутренним голосом. Погружая этот замечательный текст в духовную атмосферу его эпохи, нельзя не заметить, что этой эпохе предшествовало время Монтеня, что монологи последнего как бы известны принцу Гамлету, что дух сомнения витал в воздухе, насыщенном разногласиями, и что этот дух, отразившись в математически устроенной голове, скорее всего должен быть принять в ней вид системы и вылиться в конечную формулировку в том акте, который его же и выражает: „Я сомневаюсь, значит, я могу быть уверен по крайней мере в том, что сомневаюсь"» [Valery 1957, 818].