ИНСТРУМЕНТАЛЬНО-ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ ОБРАЗ НАУКИ В ПРОЛЕТКУЛЬТЕ

Первые пролеткультовские организации были созданы накануне Октябрьской революции. Их объединение было осуществлено на конференции в Петрограде 16-19 октября 1917 г. Советская власть оказала большую материальную и моральную помощь пролеткультовским организациям, ставившим на первых порах культурно-просветительские цели.

Мы ограничимся здесь послеоктябрьским периодом в развитии идеологии Пролеткульта, рассмотренной лишь под углом зрения отношения к науке.

Ведущим идеологом Пролеткульта был Богданов.

Одна из важнейших особенностей того образа науки, который защищался идеологами Пролеткульта, состояла в стремлении свести науку к практическому опыту, редуцировать все формы знания, в том числе и теоретического, к нормам, организующим опыт человека. «Пролетарская наука» и явится той единой и единственной наукой будущего, которая преодолеет специализацию в науке и выработает монистический подход к действительности. «Когда все науки по-нимаются как организационные орудия единого социально-трудового процесса, который необходимо организовать стройно и целостно, тогда вполне сознательно ставится задача — свести эти орудия к стройному и целостному единству, задача выработки общих методов и точек зрения, связывающих все научные спе-циальности»

Пролеткультовская интерпретация науки фактически была выражением антисциентистских настроений в рабочем движении, романтического, ультрареволюционного отрицания достижений науки. Своеобразие этой романтиче-ской идеологии заключалось в том, что она сопровождалась построением мифа о «пролетарской науке».

В этой связи следует обратить внимание на близость идеологии Пролеткульта и учения Ж. Сореля о мифе. Наука, согласно Сорелю, полностью определяется требованиями техники, представляя собой рационализацию техники. В противовес утилитарно понятой науке он выдвигает учение о мифе, который, выражая волю и стремления социальной группы, не поддается рациональному осмыслению и функция которого — воодушевление людей на борьбу и организация их действий. То, что Сорель приписывал мифу, идеологи Пролеткульта считают особенностями «пролетарской науки».

Другая характерная черта идеологии Пролеткульта — нигилистическое отношение к культуре прошлого, в том числе и к науке прошлого. Широкие массы, поднявшиеся на гребне революции к активной политической жизни и творчеству, усматривали в революции прежде всего кару за все ненавистное им еще вчера — кару за притеснения и эксплуатацию, кару полицейскому государству, бездушным чиновникам. Именно в этих чувствах — исток отрицательного отношения масс к старому миру и прошлой культуре. Через десять лет критик Вяч. Полонский связывал распространение идей Пролеткульта с тем, что страстные, доходившие до экстатически-эсхатологических вершин ожидания революционной молодежи оказались неосуществленными в период НЭПа и оживления мелкобуржуазной стихии: «Революционная молодежь, только что вернувшаяся с фронтов, где она с оружием в руках истребляла контрреволюцию, увидела в литературе господство направления, которое не было пролетарским. Это показалось странным и подозрительным. Полные революционного пороха, только что ликвидировавшие вооруженное сопротивление буржуазии, "молодые" полагали необходимым и возможным немедленно осуществить создание нового искусства (и науки, добавлю.

В многочисленных печатных органах Пролеткульта, прежде всего журналах «Пролетарская культура», «Горн» и др., и нашли свое выражение эти ультрареволюционные, а по сути дела нигилистические настроения относительно и культуры, и науки прошлого.

К. Малинин писал, что нужно «скорее освободиться из-под идейного влияния буржуазии, отрешиться от буржуазных методов мышления путем перестройки науки, внесением в нее пролетарской точки зрения и пролетарского понимания науки как организующего результата общественно-трудового процесса» .

Надо подчеркнуть, что в отношении к науке прошлого между лидерами Про-леткульта не было полного согласия. Одни из них считают, что нужно разрушить до конца всю науку прошлого и на развалинах ее начать строить «пролетарскую науку». Например, Ф. Радванский проводил мысль о том, что «все попытки пре-кратить дело разрушения, наладить жизнь повседневную, как-нибудь залатав прорехи — тщетны. В наследие от старого мира достаются нам одни лишь раз-валины да гнилая труха. Приходится все строить заново. Мы должны создать новую науку, новую литературу, новое искусство» .

Другие полагали, что пролетариат может принять и использовать элементы материальной культуры прошлого, но должен полностью порвать с духовной культурой. Такова, например, позиция П. М. Керженцева . Третьи проводили мысль о том, что пролетариат не может разрушать культурное наследие прошлого. Такова, в частности, позиция, которая отстаивалась в эти годы Богдановым: строительство пролетарской культуры «вовсе не означает простого разрыва со всей богатой культурой старого мира. Нет, пролетариат — законный наследник всех ценных ее завоеваний, как духовных, так и материальных; от этого наследства он не может и не должен отказываться» . Реорганизация науки под углом зрения коллективно-трудового процесса — в этом суть программы Пролеткульта.

Идеологи Пролеткульта провозглашали создание новой, «нормализованной психологии» пролетариата, основная черта которой — «поразительная аноним-ность, позволяющая квалифицировать отдельную пролетарскую единицу как А, В, С или как 325, 075 и т. п. <...> В его психологии из края в край гуляют мощные, грозные психологические потоки, для которых как будто уже нет миллиона голов, а есть одна мировая голова <...> движение этих коллективов-комплексов приближается к движению вещей, в которых как будто уже нет человеческого индивидуального лица, а есть ровные нормализованные шаги, есть лица без экспрессии, душа, лишенная лирики, эмоция, измеряемая не криком, не смехом, а манометром и таксометром» . Мифология коллективно-анонимного творчества, сводящегося по сути дела к разрушению культуры, выражена и в поэзии 20-х гг. XX в., например, в поэме Маяковского «150 ООО ООО» (вспомним: «В диком разгроме старое смыв, новый разгромим по миру миф»), в стихотворении «Мы» с идеологией «единого Ивана», не помнящего родства и не знающего самого себя.

Ф. Калинин — один из ведущих теоретиков Пролеткульта — считал, что личная инициатива теряет свое былое значение, а «деятельностью людей будут руководить не лица, а логика систем и их внутренний смысл» .

Деперсонализация творчества влечет за собой умаление личности ученого, отказ от специализации, от выработки профессионализма, компетентности, мастерства.

Редукция теории к производственной практике, сведение всего состава знания к прямому ответу на задачи организационного опыта, и, в конечном счете, к классовой идеологии — такова суть программы «пролетаризации науки». По выражению одного из авторов журнала «Пролетарская культура», теория — это организованная с точки зрения того или иного коллектива наша повседневная практика . М. Смит подчеркивала необходимость создания «пролетарской геометрии». Геометрия как отрасль теоретической математики должна, по ее мнению исчезнуть, а ее методы могут использоваться в единой пролетарской науке будущего. В этом отношении показательна статья М. Левидова, в которой проводилась мысль о необходимости утилитарного упрощения культуры. Во всей системе культурных ценностей, по его мнению, техника и прикладное знание «должны на 90% заполнять содержание упрощенной культуры. Не Белинского и Гоголя должен мужик с базара понести, а популярное руководство по травосеянию» 3. Этот нигилистическо-утилитаристский взгляд на науку нашел свое выражение в той «отборной интеллектуальной пище для Демоса», которую предложил Э. Енчмен. Для него наука — «результат особых мероприятий эксплуататоров над эксплуатируемыми», а задача его «новой биологии» — в том, чтобы превратить знание в набор физиологических реакций без всякого участия психики. Этот же взгляд нашел свое выражение в статьях С. Минина, провозгласившего: «Долой грязное белье философии!», «Без остатка вышвырнуть за борт философию». Страницы «Вестника пропаганды» — органа Московского губкома РКП — отразили эти нигилистические настроения относительно философии: «Нам сейчас некогда заниматься выработкой "целостного мировоззрения", и из сокровищницы марксизма мы должны получить ровно такой научный паек, какой необходим для сегодняшней борьбы, не больше <...> его нужно отпускать в том размере, какой необходим для того, чтобы каждый из нас мог представлять собой боевую политическую силу, но не больше» .

Ограничение себя идеологической «пайкой», не оправданное даже в условиях Гражданской войны, превращается позднее идеологами Пролеткульта в решающее достоинство коммуниста, в платформу неприятия и отрицания философии, сведения научно-теоретического знания к утилитарно используемому знанию.

Пролеткультовская мифология удивительным образом сочеталась с попытками возрождения космической философии Федорова, с оккультистско-магическим отношением к науке как к силе, побеждающей смерть и ведущей человечество к победе над природой, к регуляции всего Космоса. Деятельность пролетариата превращалась в такого рода построениях во всеобщее дело человечества, а его идеология — в философию общего дела. Так, А. Платонов, в молодости увлекавшийся соединением идей Пролеткульта и философии Федорова, писал: «Дело социальной коммунистической революции — уничтожить личность и родить их смертью новое живое мощное существо — общество, коллектив, единый организм земной поверхности, одного борца с одним кулаком против природы»В будущем коммунистическом обществе исчезнет разделение полов — результат антагонизмов буржуазного общества, и люди превратятся в андрогинные существа, будут бессмертны, подавят в себе все эмоции и разовьют одну способность — рациональное сознание.

Притязания и дерзания Пролеткульта, утопический ультрамаксимализм этой идеологии, основанной на стойкой вере в то, что гигантская волна революции прежде всего разрушительна, что она приведет к социализму весь мир, что эпоха мирового пожара приближается, революционно-эсхатологические и мессианские чаяния идеологов Пролеткульта полностью противоречили реальному положению интеллигенции в тогдашней России, ее отношению к революции и могли, если бы нашлись «делатели ее воплощения», привести лишь к новым страданиям для интеллигенции, к новым испытаниям для нее. Об этих испытаниях, выпавших на долю русской интеллигенции, один из писателей того времени писал: «Тяжелы те испытания, которые уготовила современная действительность нам, представителям многострадальной русской интеллигенции. Прежде всего на наши головы обрушились материальные лишения. <...> Теперь мы стоим лицом к лицу с подлинной нищетой, ибо умственный труд дает нам заработок во много раз меньший, чем те гроши, которые в прежние времена получали не только швейцары и дворники, но даже чернорабочие. Чтобы не умереть с голоду, мы продаем и вымениваем последнее. У большинства из нас нет ни исправной обуви, ни приличной одежонки. <...> Трагизм нашего положения заключается как раз в том, что как ни велики выпавшие на нашу долю страдания, они совершенно меркнут по сравнению со страданиями духовными. Чаяния интеллигенции не встречают сочувственного отклика в народе. <...> Народ ставит интеллигенцию за одну скобку с "эксплуататорами", "буржуями", "господами" и потому относится к ней с нескрываемой неприязнью. <...> Только одно и остается — опустить руки, предать себя и родную страну на волю обстоятельств» . Эти слова окрашены подлинным трагизмом, чувством безысходности.

Идеология Пролеткульта формировала в широких слоях русского населения недоверие к интеллигенции, к науке, к ученым. По словам А. К. Воронского, русская революция имела пролетарское лицо, но с крестьянским обличием . Этим и объясняется недоверие и неприязнь патриархально-крестьянских слоев к интеллигенции, к науке. Утверждение ультрареволюционной идеологии Пролеткульта было крайне опасным и могло привести лишь к трагическим результатам для судеб не только русской интеллигенции, но и всей культуры в целом, ибо формировало нигилистическое отношение к умственному труду, науке и интеллигенции, могло отгородить китайской стеной отечественную науку и от достижений прошлого, и от последних достижений зарубежной науки.