§ 2. Феминистская социальная философия в ситуациипост модерна

Современное состояние западной философии и культуры, характеризуемое как постмодернизм, оказалось тесно связано с феминистской проблематикой и даже, можно утверждать, постмодернизм нашел в феминистской теории свое наиболее яркое, адекватное выражение.

Актуализация феминизма стала опосредованной реакцией на массовое вовлечение женщин в производственную, политическую и духовную жизнь современного общества. Вопрос о статусе женщины в постиндустриальном обществе, который предлагается женщине в этом обществе или может быть предложен стал одним из центральных вопросов и адекватный ответ на него дала именно феминистская социальная философия.

Кроме того, необходимо отметить философские предпосылки актуализации феминизма и концепции гендера как новой теории и методологии исследования современности. В рамках постмодернистской философии складывается новое видение мира, побеждает новое ощущение реальности, различие и разнообразие признаются конституирующим началом природы, мира, человека, социальных связей, культурных и духовных контактов. Движение же от фи-лософии модерна и структурализма к постструктурализму и постмодернизму можно охарактеризовать как попытку преодолеть бинарное рассмотрение мира. Важнейшей задачей метафизики XX века вообще стало преодоление ее антитетичности как в ответах на "вечные" философские вопросы, так и в самой их постановке. Традиционная альтернатива общего и единичного, индивида и общества, возможности и действительности, проекта и его реализации, нового и старого, интуиции и рациональности, веры и разума, и, наконец, мужского и женского стала в новейшей культуре темой, подвергающейся острой критики.

С середины восьмидесятых годов идет активное освоение феминистками критического пафоса постмодернизма, обсуждается проблема общего фундамента феминизма и потсмодернизма, современные феминистские теории описываются как постструктуралистские и постмодернистские. Так, феминистский философ Линда Николсон полагает, что существует множество точек пересечения между утверждениями постмодерна и позицией, которую занимает современная феминистская теория, что делает их «естественными союзниками»1. По мнению Ненси Фрезер и Линды Николсон, если феминизм продолжит движение в сторону более исторической, неуниверсальной, неэссенциалистской теории, тогда «феминизм станет по существу постмодерном»2.

Одной из важнейших проблем в рамках современной феминистской теории и философии постмодерна является проблема субъективности и идентичности субъекта. Она включает в себя проблему различных идентичностей индивида, в том числе гендерной идентичности.

Модернистские идеалы и убеждения включали в себя идею о том, что личности - стабильны, когерентны и рациональны; субъект определялся как рациональная, «прозрачная» сущность, которая может выражать гомогенное значение всего поля своего поведения, является источником своих действий. Постмодернистские деконструктивисты испытывают сомнение в предположениях, на которых традиционно строилась модерность, в частности, в том, что существует сущностное (эссенциальное) единство «Я» во времени и пространстве, называемое самоидентичность. Представлению о единой самоидентичности, на котором строились рассуждения в прежние эпохи, деконструктивисты противопоставляют тезис о том, что «Я» фундаментально расколото между сознанием и бессознательным.

Философский постмодерн оспаривает адекватность представления об универсальном и целостном человеческом субъекте и рассматривает субъектность с позиций ее социальной и культурной фрагментированности, для Жака Лакана субъективность это такое «нечто», которое «не цельно» и «не фиксировано», он показал, что существует множественность уровней идентичности - уровень символического, уровень реального и уровень воображаемого1.

Анализ механизмов субъективации как властных практик производства субъективности Фуко оказал огромное влияние на феминистскую социальную философию. Важнейший вывод, которой заключается в следующем: что гендерные маркировки субъективности не являются неизменными биологическими маркировками, а социально сконструированы и производятся определенными типами властных стратегий.

Критическая установка современной феминистской философии состоит в том, чтобы попытаться зафиксировать на самих себе те формы властных отношений, которые нас «определяют», устанавливая пределы нашего возможного опыта (М. Фуко называл это «установкой-пределом»). Критический анализ подобных вменяемых норм субъективности нужен для «создания самих себя в нашей автономности», для «работы нас самих над самими собой как свободными существами»1.

Иначе говоря, гендерные, сексуальные, национальные, расовые и прочие маркировки субъективности не являются дополнением к традиционной модели рационалистического универсального субъекта. Пол, раса и нация - это не нейтральные характеристики, но в определенном смысле «травматические» детерминации субъекта, вокруг которых строится идентичность каждого человека. Например, основным видом такой травматизации в отношении женской и мужской субъективности выступает травма сексуального различия, к ней могут быть добавлены национальная и расовая.

Для того, чтобы обозначить невозможность существования устойчивой идентичности вводится специальный термин «номада». Быть номадой означает жить в состоянии транзиции, номадическое сознание не способно создать устойчивую идентичность, более того, оно отказывается принимать любой тип идентичности как постоянный. Поэтому способ бытия номады - это всегда «прохождение через», или «ситуация становления», то есть не утверждение определенной сущности, но возможность таких ситуативных связей, которые помогают ей выжить, но никогда не принимают ограничительных границ фиксированной (гендерной, национальной, классовой и пр.) идентичности.

Действительно, если мы признаем противоречивую природу субъективности, то вместе с этим мы признаем и возможность выбора для неё множественности проявлений в различных ситуациях в рамках современного социума. Идентичность, таким образом, есть нечто, не сводимое ни к структуре, ни к функции, она становится более гибкой, фрагментарной, определяемой через различные контрасты - такие, как контрасты между мужской и женской идентичностями, различными национальными и расовыми идентичностями2.

Сконструированность субъекта можно понимать как предусловие его свободы действия. Культурные, политические и вообще все социальные действия в целом могут быть целенаправленно трансформированы, обращенные на себя, отброшены субъектом. Субъект конструируется, выстраивается властными механизмами, подвергается воздействию власти и перестраивается снова и снова. Феминизм определяет субъект не как готовый продукт или результат, но как постоянный процесс периодически приостанавливающийся и перенаправляемый, и самое важное, что такой субъект одновременно обладает возможностью изменения самой власти. То есть смерть субъекта не есть конец свободы говорить и действовать. В конечном счете, необходимо подчеркнуть, что борьба за освобождение и демократизацию всей социальной жизни невозможна с принятием одной из основных моделей доминации и угнетения - регуляции и производства субъектов. Но с другой стороны, деконструировать субъект, рассматривать его в сети властных отношений не означает вовсе отказаться от концепции субъекта. Деконструкция в феминистской социальной мысли не предполагает полного отрицания или упразднения субъективности, но допускает проблематизацию, открытость такого понятия как субъект для переосмысления и переопределения, что ранее не было санкционировано.

Наиболее радикальный вызов модернистскому пониманию идентичности содержится в концепции американского социального философа - Джудит Батлер.

Социобиологическое или эссенциалистское стремление заранее зафиксировать половой характер субъективности (пол здесь стоит в одном ряду с такими категориями как этническая принадлежность, раса, сексуальная ориентация и т. д.) вытекает из допущения естественного, или сущностного, характера различия между мужчинами и женщинами, между представителями различных этносов, рас, их естественного предназначения.

Антиэссенциалистский подход, возобладавший в современных феминистских социально-философских построениях, способен обогатить разработку проекта демократических преобразований общества, основная цель которого - объединение сопротивления различным формам угнетения.

В соответствии с антиэссенциалистским подходом не существует «потаенной» или данной раз и навсегда от природы идентичности. Деконструкция эссенциальной идентичности должна рассматриваться, в том числе, как необходимое условие для адекватного понимания многообразия социальных отношений, к которым должны прилагаться принципы равенства, справедливости, свободы и ответственности. Отдельный индивидуум может быть носителем этого многообразия: доминировать в одних типах социальных отношений и быть подчиненным в других. Так, каждая личность оказывается сконструированной или составленной из набора «позиций субъекта», которые не могут быть окончательно зафиксированы, но находятся в постоянном состоянии движения и переопределения. Идентичность такого множественного и противоречивого субъекта является, в итоге, всегда ненадежной и необоснованной, темпорально фиксируемой только в местах пересечения позиций субъекта и зависимой от специфических форм идентификации. Посредством различных позиций занимаемых им, субъект конституируется внутри различных дискурсивных образований. При этом не существует такой позиции субъекта, чьи связи с другими позициями со всей уверенностью могут быть определены. Поэтому не существует социальной идентичности, которая была бы полностью и навечно приобретена.

Кроме того, необходимо отметить ключевую роль языка в формировании субъективности. Можно даже говорить о своеобразном «лингвистическом» повороте современной философии, поставившим в качестве основной задачи философии описание дискурсивных способов конструирования субъективности. Язык не является внешним средством или инструментом, используя который мы выражаем себя, он формирует саму субъективность. Он не только определяет, как мы видим мир, но как мы существуем, иначе говоря, кто мы есть.

Согласно постмодернистской философии (Ж. Деррида, М Фуко) субъект обозначает, «дает себе имя» в процессе языкового общения1. Самоидентификация как процесс одновременного формирования самого себя и осознания себя влечет за собой поиск совершенно нового языка восприятия и экспрессии, языка принципиально неоднозначного и вариативного, поскольку сам объект воспринимается теперь не как статичное образование, его нельзя свести к стратификационному статусу: по национальной или расовой принадлежности, возрасту, классу, полу. Значения слов жестко не закреплены, но постоянно меняются, и, следовательно, меняется субъективность, трансформируется ощущение себя и способ восприятия мира. Отсюда дискуссии о значениях слов являются решающими в определении общественного сознания и связаны с фактически существующими властными структурами, так что дискурсы господствующих групп пользуются преимуществом, хотя маргинальные группы могут поставить их под сомнение и даже разрушить их.

Через концепцию дискурса, который рассматривается как структурирующий принцип общества, выраженный в социальных институтах, способах мысли и индивидуальной субъективности, феминистский постструктурализм способен в ходе исторического специфического анализа объяснить работу власти во имя партикулярных интересов и найти возможности сопротивления ей.

Таким образом, язык является прежде всего воспроизводством отношений власти, областью борьбы и потенциального изменения, а рациональный субъект гуманизма оказывается своеобразным «продуктом» языка.

Первоначально именно постмодернисты, а затем и феминистские критики, разоблачили патриархатный дискурс традиционной культуры. Во многих современных языках в обозначениях женщины сохранилось значение их зависимости от мужчины: слово «человек» является часто синонимом слова «мужчина», а слово женщина обозначает то, что она является женой человека (мужчины), т. е. женщина определена через мужское, по отношению к нему как к центру. Язык патриархатного общества закрепляет половую асимметрию не только семиотически (смыслообразующими ассоциациями и коннотациями), но и грамматически - в определенных правилах управления, отсутствии формообразования женского рода или, наоборот, существование специальных терминов для обозначения женского рода и пр1. В целом такая ситуация в языке может быть обозначена как лингвистический сексизм. Именно язык понятый как коммуникация, т. е. принятая в обществе система отношений по поводу передачи или обмена информацией закрепляет и воспроизводит в каждом повседневном акте общения не просто различие полов, а их дискриминационное различие.

В постмодернистской философии социальные явления рассматривались как специфические языковые практики, по отношению к которым субъект всегда остается пассивным. Постмодернистская критика предполагает возможным противостоять репродуцирующим иерархию языковым структурам. Необходимо было построить новый язык не стирающий различия, но исключающий иерархию и дискриминацию.

Итак, задачей постмодернистских философских построений, феминистской критики, гендерных исследований становится создание и поиск иного неиерархического языка как основы новой культуры, культуры будущего.

Французский философ Жиль Делёз предложил перейти от молярного (двоичного) принципа деления к молекулярному; постструктуралист Ролан Барт - ввел в оборот тезис о «числе языков, равным числу желаний»1. Критика традиционной культуры и допускающего сексизм языка должна вызвать к жизни новый язык и вместе с ним принципиально новое мышление. Оно само по себе уже будет «децентрированное» и «деконструктивистское». Таким образом, речь идет о новом взгляде на мир, не приемлющем не только иерархии, но и статики, однозначных определений, взгляде на мир.

Освобождение от угнетающего мышления становится также важной целью для феминистских социальных философов, а эксперименты с языком, письмом, речью - основной деятельностью на современном этапе феминистского движения. В соответствии с этой точкой зрения, женщины не смогут избавиться от патриархата

только лишь вследствие возрастания их роли в экономике или благодаря новой организации домашнего труда. Для этого необходимо, в первую очередь, начинать использовать свободный от сексистских стереотипов язык и думать по-новому, начинать думать как женщины.

Постмодернистски ориентированные феминистские философы убеждены, что способом возможного обретения себя для женщин является язык, речь, письмо. Через язык женщина удалена на периферию, изгнана, определена как Другой и через обретение своего языка, языка своего тела она может вернуться1.

Такой вывод, чрезвычайно важный для современной культуры был сделан на основе особого понимания письма Ж. Дерридой. Он подчеркивал, что текст не есть только зафиксированная речь, при помощи которой автор выражает свои чувства и мысли. Основу текста составляет письмо, «пишется» сам автор, т. е. автор буквально творится текстом, так как в письме обнаруживается то, что было утеряно, вытеснено.

Ключевой проблемой гендерных исследований, таким образом, становится проблема нового способа выражения нового взгляда на мир, проблема текста и языка, попытка построить язык, предполагающий гендерное различие и исключающий гендерную иерархию.

Результаты таковы что, утопический выразительный язык получает название «женского письма», в противоположность «мужскому», антитетически-рациональному. «Мужское» письмо всегда разбивает реальность на пары бинарных оппозиций, одна сторона которых всегда находится в более привилегированном положении по отношению к другой, сводит окружающий мир к терминам и понятиям. Женщинам необходимо «выписать» себя из мира, который создан в соответствие с «мужскими» порядками. Женское письмо - это реальная возможность трансформировать прежние социальные и культурные стандарты. Женщины способны уйти от дихотомического концептуального порядка если обратятся к своему телу и множественным желаниям1.

Особая женская сексуальность и женское тело могут, таким образом, являться источниками женского письма2. Для этого женщинам надо объединиться вместе, найти в себе силы говорить в активном залоге, принципиально сменить символизм: однозначный «фаллический» символизм должен уступить место многозначному «вагинальному». В новой модели не должно быть центральных или привилегированных понятий, задающих иерархию. Тем не менее, любые попытки дать четкое определение тому, что же такое реальная или истинная феминность, возвращают нас к традиционному «мужскому» дискурсу, поскольку сведение многообразия реальности к системе терминов и понятий до сих пор принято считать исключительно «мужской» чертой1.

В то же время «феминное» письмо не ассоциируется исключительно с женщинами: говорить о том, что язык связан с биологией, значит поддерживать ментальные патриархатные структуры сознания. Маргинальное феминистской письмо способно изменить существующий уклад. Письмо, подчеркивающее ритм, цвет, звук, позволяющее нарушение синтаксиса и грамматики, получает, таким образом, особое наименование - «материнский» язык. Образ присущий «материнскому» языку призван показать качественно иной язык - не связанный напрямую с биологическим полом, язык чувств и желаний, которые не направлены непосредственно на обладание объектом желания2.

С одной стороны, феминистская критика, анализирующая языковые практики как властные, стремится создать новое мышление, которое было бы продуктивно при анализе форм сопротивления традиционным властным структурам. С другой стороны, здесь заключается источник внутренних противоречий постмодернистского феминизма и гендерной теории.

Если идентичность каждого субъекта определяется как множественная, противоречивая, ускользающая, то, соответственно, не существует никакой однородной сущности под названием «женщина», противостоящей другой однородной сущности под названием «мужчина». Существует лишь многообразие социальных отношений, в которых половые различия проявляются самым различным образом. Иначе говоря, как категория «женщины», так и категория «мужчины» являются сконструированными категориями, включающими в себя совокупность разных женщин или мужчин, а половая идентичность изначально неустойчива, изменчива.

Значит ли это, что сама категория «женщины» в политической теории и практике феминизма перестает быть категорией вокруг, которой возможно было бы объединение усилий женщин в борьбе против разнообразных форм угнетения? Категория «женщины» должна сохранять множество различий. Например, в восьмидесятые годы ХХ века феминистское «мы» подвергалось справедливым атакам цветных женщин, утверждавших, что это «мы» чаще всего выражает интересы белой, относящееся к среднему классу, проживающей в развитой стране женщине. Таким образом категория «женщины» открыта для критики, для постоянного переосмысления и переформулировки1. Фиксированность этой категории означает, что она не подходит для разнообразия, изменений, эволюции и свободы. Тогда главными становятся вопросы о том как, и на основе каких механизмов исключения, внутри каких дискурсов следует сконструировать понятие «женщины».

Обсуждение проблемы женской субъективности вообще можно вести в рамках двух методологических подходов. Первый подход предполагает определение структуры женской субъективности через категорию «инаковости»: женское как «другое» по отношению к мужскому и традиционному. Ситуация «инаковости» позволяет женщинам критиковать нормы, ценности и практики, которые господствующая патриархатная культура пытается навязать каждому - и женщинам, и мужчинам. Таким образом, «инаковость» перестает быть синонимом приниженности и подавления, это скорее возможность иного, отличного от традиционного бытия, мышления, возможность, влекущая за собой открытость, плюрализм и разнообразие. Разнообразие и различие как между женщинами и мужчинами, так и внутри этих групп. Понятие различий при этом относится и к множественности центров власти, значений слов, интерпретаций реальности, идентичностей и т. д.

Второй подход - определение структуры женской субъективности вне всякого соотношения с внешним «другим», т. е. через построение собственной и независимой, уникальной топологии женского. Что, собственно, может быть выражено через анализировавшиеся выше попытки построения особого женского языка и письма.

Постмодернистский феминизм концентрируется в большей степени на том, что означает «женщина» (и все ассоциируемое с ней), а не на том, что она такое есть: эссенциалистский подход чужд постмодернистским методологическим принципам феминизма. Отсюда неизбежен переход от дискуссий о сущности женщины, своеобразии ее опыта к радикальному переописанию её в рамках нового «женского» языка, как лишенного иерархичности и сексизма дискурса.

Тем не менее вопрос о том, можно ли построить единую феминистскую теорию, которая бы наилучшим образом способствовала освобождению всех женщин, является трудно решаемым на данном этапе для феминистских социальных философов. Главная причина в том, что невозможно четко и однозначно определить интересы и нужды всех женщин.

Приобрел распространение термин «гендер-скептицизм» обозначающий недоверие по отношению к постмодернистской критике и новейшей философии, для которой «женское» всего лишь указывает на новое мышление - неуловимое, символическое, неоднозначное1. Если традиционные феминизмы (радикальный, социалистический, либеральный), критикуя патриархатное общество, предлагали свое, альтернативное понимание женственности и женской сексуальности, но оно было общим для всех женщин, то теперь современная феминистская теория переводит дискуссию из реального плана в символический, настаивает на фрагментированной субъективности и отрицает гомогенность внутри социальной группы женщин. «Женское» рискует в таком случае раствориться в этническом, классовом, возрастном, во множественности идентичностей, не поддающихся никакой классификации.

Естественно, что многие феминистки негативно настроены по отношению к постмодернизму как философской методологии, они считают его патриархатным средством, направленным на то, чтобы заставить женщин молчать в то время, когда они лучше, чем когда-либо прежде, подготовлены к тому, чтобы говорить. Для некоторых феминистских социальных философов принять постмодернистские установки означало бы отказаться от существа своей теории. Например, концепция женщины Сандры Хардинг или точка зрения Кэрол Гиллиган, для которой незыблемо, что женщине присущи специфические типы мышления, действия, речи. Такие теории не сочетаются с постмодернистской критикой1.

Кроме того, постмодернистский феминизм и, в частности его рассуждения о множественной идентичности, критикуют за его излишний интеллектуализм, замкнутость на себе не позволяющую ему вести диалог с другими направлениями и теориями в современном феминизме и даже за то, что он ставит женщин выше мужчин. Не без доли справедливости указывается на определенную асоциальность, аполитичность, элитарный характер постмодернистского феминизма, поскольку путь через освобождение желаний, мысли доступен очень немногим2. Ведь тогда феминистская активность должна носить лишь характер критической или литературной деятельности, но не непосредственно политической борьбы. То, что существуют определенные трудности при интерпретации выводов постмодернистских социальных философов, касающихся каких-либо последовательных практических политических действий, становится очевидным. Не исключена возможность того, что рассуждения о новом концепте субъективности в крайних своих проявлениях сведут когда нибудь к минимуму саму возможность коллективных политических действий женщин.

Попытаемся выделить основные претензии к постмодернистской критике со стороны феминистской философии и ответные аргументы. Во-первых, постмодерн выражает позицию и нужды основной части избирателей (белых, привилегированных мужчин индустриализированного Запада). Во-вторых, объектами различных видов критических и деконструктивных усилий стала та же особая группа избирателей. В-третьих, в своем основном течении постмодерн оказался нечувствителен к вопросам гендера. В-четвертых, невозможно предположить, чтобы воспринятый проект постмодерна сообщил импульс феминистской политике.

Постмодернистские феминистки выдвинули следующие встречные аргументы: модернистские концепции идентичности, разума, истины в той же мере могли играть угнетающую роль в отношении к женщинам, в какой были полезны мужчинам; интенсивность занятий гендером со стороны постмоденистов-мужчин оправдывают полезность вхождения в проект постмодерна; многие феминистки считают потсмодернисткую теорию весьма продуктивной в отношении механизмов угнетения; современная феминистская политическая практика уже является скрыто постмодерной.

Феминистские социальные философы, создающие модель нового, исключающего иерархию языка предлагают женщинам наиболее фундаментальное освобождение - свободу от подавления мысли, свободу выражения желаний. Постмодернистское описание дискурсивных способов конструирования объективности делает возможным сопротивление угнетению и власти на различных уровнях. Действительно, если женщина, например, знает о себе, что она эмоциональна, неагрессивна, испытывает желание заботиться о ком - то или проявлять сострадание, является ли она угнетаемой? Или женщина, добровольно продающая свое тело, - испытывает ли она угнетение? Либерально-гуманистические теории, опирающиеся на убеждение о том, что гарантом свободной воли является индивидуальное рациональное сознание, не способны дать правильный ответ, не будучи подкрепленными постмодернистским анализом властных отношений1. Постмодернистский феминизм открывает политический характер обыденной жизни и повседневного опыта женщин и эта способность и есть то, что приводит к демократическим феминистским проектам.

Следует, видимо, присоединиться к мнению о том, что в контексте важнейшей для феминизма проблемы женской идентичности только постмодернистская философия может обеспечить эффективное использование понятия «различие» (различие как таковое, особенное и, следовательно, имеющее право на существование, а не различие как неравенство). Это делает феминистский анализ современности более эффективным и действительно многообразным и влечет за собой соответствующие изменения в современной политической и культурной ситуации. Вообще категории феминизма будучи социально-философскими являются открытыми для коррекции по мере расширения общественно-исторического охвата этого движения. Это делает феминистских исследователей более чувствительными по отношению к знанию, к природе обобщений и утверждений. Так, например, если принимать во внимание опыт только белых западных женщин среднего класса, то неизбежно возникают необоснованные обобщения относительно всех женщин, в число которых цветные женщины и женщины незападного мира. Феминизм как социальная философия включается в постмодернистский проект не как в нечто чуждое своей сути, а как в критическую концепцию, которая способна реализовать наконец то, что называется радикально-демократическими феминистскими обещаниями. Конечно, открытость категории «идентичность» или «женская идентичность» ведет к определенному риску с точки зрения феминистских политических действий, но этот риск вместе с тем является необходимым для развития общего процесса демократизации современности1.

Становится все более очевидным, что феминистская политика на сегодняшний день должна пониматься не как отдельная форма политики, изобретенная для исключительно отстаивания интересов женщин, но как ставящая чисто феминистские цели и задачи в более широком контексте. Эти цели и задачи должны состоять в трансформации всех дискурсов, практик и социальных взаимоотношений, где категория «женщина» сконструирована таким образом, который подразумевает подчинение. «Феминизм для меня - как пишет феминистский философ Шантал Муффи - это борьба за равенство женщин. Эту борьбу не следует понимать как борьбу за реализацию равенства определенной эмпирической группы с общей эссенциальностью и идентичностью под названием «женщины», но как борьбу против многочисленных форм угнетения, в которых категория «женщина» сконструирована как подчиненная»1.

Женщина должна перестать быть «отличающейся от», Другой, но стать различающейся для того, чтобы внести в культуру альтернативные ценности.

С позиций постмодернистской социальной философии сегодня не существует обособленных по отношению друг к другу мужской или женской культур, кроме того, нет и не может быть единства норм, ценностей для всех членов общества, которое традиционное мышление называет культурой. Французский философ Жак Деррида использовал специальный термин для обозначения свойственного современной истории феномена - «децентрация» культуры.

Действительно, ситуация в культуре целом аналогична с ситуацией в языке и с феминистскими философскими дискуссиями об идентичности: нет центра, нет ядра, вокруг которого строилась бы вся общественная или культурная жизнь, не существует единственно верной интерпретации или единственно приемлемой философской концепции. Общая основа социальной философии еще и в том, что она констатирует кризис легитимации, т. е. утрату доверия к основополагающим принципам, которые ранее казались непререкаемыми. Если ранее, например, социальная природа мужчин и женщин, роли, которые они исполняли в рамках социума, их психологические характеристики считались «естественными», раз и навсегда данными, т. е. явно или скрыто преобладал эссенциалисткий подход, то теперь, в культуре постмодерна различия между мужчинами и женщинами определяются как социальные конструкты, варьирующиеся в разных культурах в разные исторические периоды.

В обществе постмодерна, культура становится более плюралистичной, и в конечном итоге исчезает возможность говорить о культуре как о едином целом, остаются только разные культуры. Поэтому задача современного социально-философского мышления состоит в том, чтобы мыслить не «наличествующее настоящее», фиксированное и однозначное, а мыслить «различие», отсутствующее, но возможное, то есть мыслить на основании совершенно новых концептов знака, системы, коммуникации1.

Критика традиционной культуры как культуры исполненной послушания, рациональных форм господства, полезности и расчета, культуры, где происходит манипулирование индивидами должна вызвать к жизни принципиально новое «децентрированное» или деконструктивистское мышление и культуру. Речь идет о новом, не приемлющем статики и четко фиксированных определений и обозначений взгляде не мир. Постмодернистская концепция плюрализации, децентрации культуры отчасти затрудняет процесс коммуникации, проблематизирует многие, казавшиеся бесспорными идеи. Но, пожалуй, самое главное, что в ней снимается прежняя иерархическая модель взаимоотношений между полами, где мужское доминировало, а женское находилось в подчиненном положении.

В результате, социальный мир предстает в постмодерне как дискретный, мозаичный, многомерный. Под сомнение попадает целостность как культурного, так и социального1. Постмодернисты исходили из структуралистского утверждения, что каждое общество регулируется системой взаимосвязанных знаков, ролей и ритуалов. Французский философ Жак Лакан назвал эту систему «Символическим порядком»2. «Символический порядок» усваивается каждым членом общества посредством языка, а вместе с ним интернализируются гендерные роли. Поскольку «Символическому порядку» или, иначе говоря, традиционному обществу, присущ логоцентризм, первичность речевого мира, мужского начала и дуализм (все объясняется в терминах бинарных оппозиций) постольку женское находится на периферии такого общества. Женщина в такой обществе сама по себе не существует, её можно увидеть только через «мужские линзы». Если женщины попытаются открыть и понять себя, то «Символический порядок» может быть разбит и расколот3. Доминирующий традиционный порядок оказывается ограничен благодаря альтернативным феминистским интерпретациям, поддерживающим ценность феминного, женщины.

Таким образом, феминистские и гендерные исследования способствуют становлению развития полицентричности социального мира, подтверждают его право на полицентричность конкретным анализом ситуации, анализом социальных процессов, происходящих в современном мире - мире женщин и мужчин.

Общество, принявшее феминистский социальный проект будет, является обществом, где возможна множественность, возможны различия без оппозиций и иерархии, обществом, отказавшимся от исключительно прогрессистской, линейной концепции развития.

Это может быть осуществлено, в том числе и посредством концепции гражданства, которая бы включала женщину в контекст гражданского равенства и активного гражданства. В социальной, экономической сфере и прочих, имеющих отношению к гражданскому обществу половые различия не уместны в качестве критерия различения субъектов гражданского общества. Как следствие, исчезает субординация, а гражданские запросы и женщин, и мужчин необходимо оцениваются и удовлетворяются равным образом.

Таким образом, подводя итог вышеизложенному, можно сформулировать следующие выводы. Во-первых, можно утверждать, что феминистская философия, рассматривающая проблемы гендера, женской идентичности, сущности социальных отношений, роли женского и мужского в культуре и обществе в целом, является мощным теоретическим источником исследования современного общества и в настоящее время способствует приращению социально-философского знания. Во-вторых, в феминизме, как и вообще в современной социальной философии, происходит переход к определению личности как нестабильной, противоречивой и социально-сконструированной (концепция гендера), а социальный мир в постмодернистских и феминистских социально-философских исследованиях предстает как дискретный и многомерный, где различия оцениваются без оппозиций и иерархии. В-третьих, поскольку язык является прежде всего воспроизводством отношений власти, а дискурсивные практики имеют опору в материальных отношениях, то изменения языка посредством феминистского литературного критицизма следует рассматривать как практическое средство формирования феминистской парадигмы глубинных материальных изменений общества. В-четвертых, доказано, что феминистская социальная философия, будучи изначально фрагментарной, несовершенной, создается и расширяется через столкновение с целым рядом различных социально-философских концепций современности и постсовременности. На нынешнем этапе главным содержанием феминистской теории и практики является полемика (включая объединение по ряду проблем и вопросов) с постмодернизмом.