1. Язык как среда герменевтического опыта 

Мы говорим, что мы «ведем» беседу; однако чем подлиннее эта беседа, тем в меньшей степени «ведение» ее зависит от воли того или иного из собеседников. Так, подлинный разговор всегда оказывается не тем, что мы хо&тели «вести».

Уже при анализе романтической герменевтики мы ви&дели, что понимание основывается вовсе не на попытках поставить себя на место другого или проявить к нему непосредственное участие. Понять то, что нам говорит дру&гой, означает, как мы видели, прийти к взаимопониманию в том, что касается сути дела, а вовсе не означает поста&вить себя на его место и воспроизвести его переживания. Мы подчеркивали, что постижение смысла, осуществля&емое таким образом, всегда включает в себя аппликацию. Теперь мы обращаем внимание на то, что весь этот процесс есть процесс языковой. Недаром собственная проблематика понимания, попытка овладеть пониманием как искус&ством — а это и есть тема герменевтики, — традиционно принадлежат сфере грамматики и риторики. Язык есть та среда, в которой происходит процесс взаимного до- говаривания собеседников и обретается взаимопонимание по поводу самого дела.

Условия, в которых осуществляется всякое взаимопо&нимание, лучше всего видны на примере усложненных и препятствующих взаимопониманию ситуаций.

Пример перевода дает, следовательно, возможность осознать языковую стихию как среду, в которой осущест&вляется взаимопонимание, потому что здесь эта среда от&сутствует и, значит, должна быть создана путем созна&тельного опосредования. Разумеется, подобные искусствен&ные меры не являются для разговора нормой. Перевод не является также и нормой нашего отношения к чужому языку. Скорее необходимость прибегнуть к переводу похо&жа на утрату собеседниками их самостоятельности. Там, где требуется перевод, там приходится мириться с несоот&ветствием между точным смыслом сказанного на одном и воспроизведенного на другом языке,— несоответствием, которое никогда не удается полностью преодолеть. Про&цесс достижения взаимопонимания происходит в таких случаях не между собеседниками, а между переводчика&ми, которые действительно находятся в одном и том же языковом мире. (Известно, что нет ничего более трудного, чем диалог на двух языках, когда один из собеседников говорит на одном, а другой на другом языке, поскольку каждый из них, хотя и понимает чужой язык, но не может говорить на нем. В таком случае один из языков словно стремится захватить инициативу и, подавив дру&гой, сделаться единственным посредником взаимопонима&ния.)

Там, где достигается взаимопонимание, там не перево&дят: там говорят. Ведь понимать чужой язык — значит, собственно, не нуждаться в переводе на свой собствен&ный.

Разговор есть процесс взаимопонимания. Поэтому во всяком подлинном разговоре мы вникаем в слова другого, действительно считаемся с его точкой зрения и ставим себя на его место: не с тем, однако, чтобы понять его самого как данную личность, но с тем, чтобы понять, что он гово&рит. Речь идет о том, чтобы оценить фактическую спра&ведливость его мнения, дабы мы смогли прийти с ним к согласию по поводу самого обсуждаемого дела. Мы, таким образом, соотносим его мнение не с ним самим, но с на&шими собственными — правильными или ошибочными — мнениями. Там же, где мы действительно рассматриваем другого в качестве данной личности, как, например, в слу&чае медицинского опроса или допроса обвиняемого, тш ситуация взаимопонимания отсутствует

Все то, что характеризует ситуацию взаимопонимания в разговоре, становится собственно герменевтическим фе&номеном там, где речь идет о понимании текстов.

Ь: Переводчик часто мучительно осознает дистанцию, от- Іделящую его от оригинала.

Пример переводчика, преодолевающего пропасть меж&ду языками, с особенной ясностью показывает взаимо&отношение, существующее между текстом и интерпрета&тором и соответствующее двусторонности взаимопонима&ния в разговоре.

Традиционная герменевтика. Задача воспроизведения, ко&торая стоит перед переводчиком, отличается от обще&герменевтической задачи, которую ставит перед собой лю&бой текст, не качественно, но лишь с точки зрения степени.

Конечно, это не значит, что герменевтическая ситуация, в которой мы находимся по отношению к тексту, полностью совпадает с той, в которой находятся два участника устной беседы. Ведь в случае текстов речь идет о «четко фикси&рованных жизненных проявлениях» 3, которые должны быть поняты, а это значит, что лишь благодаря одному из участников герменевтического разговора, интерпретатору, другой участник, текст, вообще обретает голос. Лишь благодаря ему письменные обозначения вновь превраща&ются в смысл. И тем не менее благодаря этому обратному превращению, совершающемуся при понимании, обретает язык само дело, о котором говорится в тексте. Как и в слу&чае действительного разговора, именно общее дело объеди&няет партнеров, в данном случае: текст и интерпретатора. Подобно тому как устный переводчик создает возможность взаимопонимания лишь благодаря своей причастности к обсуждаемому делу, точно так же и для интерпретатора необходимым условием является его собственная причаст&ность к смыслу текста.

, Таким образом, можно с полным правом говорить о герменевтическом разговоре. Из этого следует, однако, что герменевтический разговор, как и настоящий разговор, должен выработать некий общий язык и что это выра&батывание общего языка в столь же малой мере, как и при устной беседе, является подготовкой какого-то инстру&мента, служащего целям взаимопонимания, но совпадает с самим процессом понимания и взаимопонимания. Между участниками этого «разговора» происходит, как и между двумя живыми людьми, коммуникация, превышающая простое приспосабливание друг к другу. Текст дает язы&ковое выражение некоему делу, но то, что ему это уда&ется,— заслуга интерпретатора. Участвуют обе стороны.

Поэтому то, что разумеет текст, совсем не похоже на какую-то незыблемую и упрямо сохраняемую точку зрения, которая наводит того, кто хочет понять, лишь на один-единственный вопрос, а именно: как мог другой прийти к столь абсурдному мнению? В этом смысле при понимании речь, вне всякого сомнения, идет вовсе не об ^«историческом понимании», реконструирующем процесс возникновения текста. Напротив, мы стремимся понять шм текст. Это значит, однако, что собственные мысли «интерпретатора с самого начала участвуют в восстановле- нии смысла текста. Постольку определяющим является собственный горизонт интерпретатора, но и он не в ка&честве некоей собственной, упорно сохраняемой или про&водимой точки зрения, а скорее как мнение и возможность, которую мы вводим в игру и ставим на карту и которая помогает нам действительно усвоить себе то, что говорится в таком тексте. Выше мы описали это как процесс слияния горизонтов. Теперь мы познаем этот процесс как способ осуществления разговора — разговора, в котором выра&жается некое дело, являющееся не только моим делом или делом моего автора, но нашим собственным делом.

Разработка предпосылок для осознания того системати&ческого значения, которое имеет для всякого понимания языковой характер разговора,— заслуга немецкого ро&мантизма. Романтизм научил нас, что понимание и истол&кование есть в конечном счете одно и то же. Как мы видели, лишь благодаря этому открытию понятие интерпретации утрачивает свое педагогически-окказиональное значение, которое оно имело в XVIII столетии, и занимает свое систематическое место, характеризуемое тем ключевым положением, которое получила проблема языка для фи&лософии вообще.

Со времен романтизма уже невозможно представить себе все дело так, как если бы мы просто присоединяли к нашему пониманию необходимые для истолкования по&нятия, черпая их по мере надобности из некоего языкового запаса, где они уже лежат наготове. Напротив, язык это универсальная среда, в которой осуществляется само понимание. Способом этого осуществления является ис&толкование. Это вовсе не значит, будто не существует особой проблемы выражения. Различие между языком текста и языком толкователя или пропасть, отделяющая; оригинал от переводчика, ни в коем случае не является вторичным вопросом. Верно обратное: проблема языкового- выражения есть проблема самого понимания. Всякое по&нимание — истолкование, а всякое истолкование развер&тывается в среде языка, который, с одной стороны, стре&мится выразить в словах сам предмет, с другой же — яв&ляется языком самого толкователя.

Таким образом, герменевтический феномен оказывает&ся особым случаем отношений между мышлением и речью* загадочная близость которых приводит к сокрытию языка и мышления. Истолкование, как и разговор, есть круг, замыкаемый в диалектике вопроса и ответа. В среде язы&ка осуществляется подлинное исторически-жизненное от-~ ношение, которое мы можем поэтому назвать разговором также и в случае истолкования текстов. Языковой харак&тер понимания суть конкретность действенно-историческо&го сознания.

Сущностная связь между языком и пониманием ска&зывается прежде всего в том, что само историческое предание существует в среде языка, так что предпочти&тельный предмет истолкования сам имеет языковую природу.