ЛИФ0Л0ГИЗИР0ВАННЫЕ ОПИСАНИЯ ОБРЯДА ТРУІЮСОИЕНИЯ И ЕГО ПРОИСХОВДЕНИЕ 7 БАЛТОВ И СЛАВЯН

В.Н.Топоров (Москва)

Обряд трупосожжения, безусловно известный в позднеиндоевропейскую эпоху и сохранявшийся еще в отдельных традициях, фиксирующих его в своих древних текстах (у хеттов, индо-иранцев, греков, италийцев и др..), особенно_долго (до начала П тысячелетия н.э.) удерживался у балтов и славян, которые в этом отношении выделяются среди подавляющего большинства других и.-евр.

народов.

Это обстоятельство создает особые условия для изучения этой формы похоронного обряда, которые (во всяком случае в рассуждении и.-евр. реконструкций этого типа захоронения) далеко не всегда принимаются во внимание. В частности, для этой цели совсем не используются некоторые данные поздних периодов, относящиеся к тому, что с точки зрения нормы, рассматривается как исключение (ср. практику "огненных" смертей иа Руси во второй половине ХУЛ в. или дифференциацию похоронных обрядов в зависимости от того, была ли смерть естественной или неестественной, или от социального статуса покойника; ср. "тройную" смерть и соответствующие вида захоронения - сожжение, предание земле и т.п.). Сведения об обряде трупосожжения у балтов и славян черпаются из

археологических раскопок и исследований и из показаний ранних источников, принадлежащих обычно перу авторов, чуждых данной традиции (ср. описание соответствующих обрядов, начиная с Вульфстана, у балтов и свидетельства арабских, еврейских и др. источников о похоронном ритуале у славян). Не подвергая сомнению исключительную важность этих источников, все-таки следует сожалеть, что обычно остаются в стороне некоторые, также очень важные, "внутренние" свидетельства, явно или прикровенно содержащиеся в текстах балтийской и славянской мифо-поэтической традиции й продолжающиеся отчасти в опытах последующих спекуляций ранних интерпретаторов этих текстов. Разумеется, анализ подобных источников и тем более реконструкция по ним реальной картины связаны с большими трудностями.

Но здесь важно подчеркнуть иной аспект проблемы, относящийся к преимуществам^источников этого рода по сравнению с уже указанными. Принципиально новое состоит в данном случае в том, что это голос самой данной тр_адиции_, говорящей об обряде и прежде всего о его внутреннем_ смысле. В этом отношении "внутренние" мифопоэтические описания обряда трупосожжения сопоставимы и с конкретными "практическими" описаниями соответствующего обряда (как, напр., у хеттов или древних индийцев, ср. исследования Оттена, Каланда и др.), и с их мифопоэтическими интерпретациями в текстах иных жанров (гимны, заговоры, эпос и т.д.). Ниже предлагается опыт анализа нескольких балтийских и славянских источников этого рода, объединенных соответствующими ключевыми персонажами.

Ї. Баба-Яга

"... следовало бы рассмотреть богатейший, почти неисчерпаемый материал мифов и религиозных представлений, проследить соответствие форм сожжения в мифах формам в обряде и установить, почему, как и где явление превращается в свою противоположность, выражавшуюся в том, что перемещается объект сожжения: сжигаемые дети заменяются сжигаемым сжигателем (В.Я.Пропп. Исторические корни волшебной сказки, с.84)

Связь Б.-Я. со смертью в целом очевидна (и об этом не раз писалось), хотя на уровне деталей эта тема могла бы получить еде более специальную разработку, а на уровне общих идей - осмысление, связанное с более широким контекстом явлений и с более тонким проникновением в основной нерв всей проблемы. Как известно, образ Б.-Я. амбивалентен, но эту двойственность обычно трактовали в оценочном (с точки зрения героя сказки) плане:

Б.-Я. "полонительна", когда она помогает герою, учит его, и она "отрицательна", когда злоумышляет против героя, и:ца его смерти. Однако более глубокая амбивалентность Б.-Я. оставалась в тени, хотя именно она самым непосредственным образом ориентирована на тему смерти. Прежде всего Б.-Я.-сама смерть и ее причина одновременно.

Давно указывалось на то, что описание Б.-Я. имеет в виду, по сути дела, труп, уже основательно тронутый тлением (рас падающаяся плоть, костеногость, запах "иного" мира, слепота и т.п.). Избушка Б.-Я. может быть понята как гроб (жилище смерти), в котором она лежит (лежанье Б.-Я. - ее постоянный атрибут: в особых обстоятельствах она летает, но никогда не стоит, не сидит, не ходит), занимая в нем практически все пространство. Избушка тесна и _обужена_, и эти ее свойства воспринимаются героем сказки болезденпо, приводя его в угнетенное состояние духа (ср. близость корней соответствующих и.-евр. лексем, Рок. 13, 42) и окружая его атмосферой сгущающейся смертной угрозы. Но Б.-Я. не только труп и смерть; она е^гце и церемониймейстер смерти, жрица, приносящая героя сказки в жертву (идея похорон как принесения лертвънпокойника объединяет русскую сказку с ведийской традицией) , готовая предать его смерти (ср. ранее высказанные соображения об отражении в образе Б.-Я. особого типа жрицы, ведущей по хорояннй ритуал н аналогичной, напр., "старой женщине" хеттоких ритуальных текстов - ^salsu.gi), Но реальность сказки иная, чем идеальное задание, отражающее ритуальную действительность: жертвой, покойником оказывается не герой сказки, а сама Б.-Я., и, следовательно, жрецом, совершающим жертвоприношение выступает не БтЯ., а сказочный герой. Иначе говоря, события в избушке развиваются так, что функции жертвователя и жертвы, оставаясь неизменными, меняют свои адреса, "разыгрываются" противопоставленными друг другу персонажами. 3 этих изменяющихся условиях особенно

7 390

существенна способность Б.-Я. выступать и как субъект и как объект при предикате "причинять смерть" (умерщвлять, убивать).

Эта мена ролями снова отсылает к "парадоксальной" логике ритуала, когда потеря (жертва) оборачивается выигрышем. Разумеется,

То, что герой, которому предстоит смерть, оказывается победителем, обладателем новых и более высоких жизненных ценностей, подтверждает мысль Проппа о связи описываемого в сказке с обрядом инициации, совершаемой "старой женщиной" в лесном доме.

Однако, нужно думать, инициация в данном случае не последнее звено в цепи. Сама она мыслится как образ проведения испытуемого через смерть ради обретения новой жизни. В этом смысле обряд инициации и так или иначе отражающая его сказка ориентированы как на первоисточник на самое_ смерть и соответствующий похоронный обряд, который тоже всегда уравновешивает ужас смерти идеей новой жизни, усиленного, возрождения. В силу сказанного приходится признать, что сказка отражает не только обряд инициации, но и - через него - соответствующий похоронный обряд, моделируемый при инициации. И если в плане связи с обрядом инициации на первое место выступает "умерший" и возрожденный герой сказки, то контекст похоронного ритуала выдвигает вперед именно Б.-Я. Ее диа пазон пределен: она единственная "реальная" покойница в сказке, так сказать, покойница по преимуществу, покойница - тип (есть веские основания говорить о Б.-Я. как образе "первопокойницы", первой принявшей смерть и первой прошедшей через обряд похорон, ставший началом традиции погребения; собственно, это "первенство" Б.-Я. и определяет ее выбор в качестве руководительницы похоронного ритуала), но она же и обновительница жизни, возрождающая героя (ср. хеттск. ^SALhasauuas= /■ ^SALSD.GI/ при

hass- ’роздать’). Поэтому избушка Б.-Я. должна пониматься не только как смертное место, гроб, могила (к .мотиву избушки Б.-Я. на столба_х_ср. столбы в жилище Ямы - RV X, 18, 12-13: sthuna), но и как родимое лоно, колыбель новой жизни. В связи с изложенным уместно сделать следующий шаг - попытаться установить следы похоронного ритуала в сказках о Б.-Я. и определить его тип. Прежде всего бросается в глаза, что вся обстановка в избушке Б.-Я., все окружающие Е.-Я. предметы, хорошо соответствуют набору вещей, используемых именно в похоронном ритуале - полати

(кровать), печь (очаг, огонь), лопата (совок), глиняная сковорода ("ладка"), ступа, пест (пехтиль), стол, накрытый для трапезы (но "иной", чем обычная: здесь вкушают "иное" и "иначе", чем принято) и т.п.; можно добавить, что в связи с этими предметами в сказку нередко вводится мотив разъятых (разрезанных, разрубленных) частей человеческого тела (мясо и кости) и мотив живой (и мертвой) воды, с помощью которой тело "собирается" воедино и оживляется для новой жизни (кстати, в мотиве бани, появляющемся перед мотивом изжаривания в печи, можно видеть вырожденный вариант подобного обряда обмывания и украшения покойника в др.-инд.

традиции). Не менее очевидны и указания на тип_похоронного ритуала, которые можно извлечь из ключевого мотива сказки, образующего высшее напряжение интриги и ее внезапное снятие. Б.-Я. сама или с помощью дочери пытается изжарить попавшего к ней героя, сунув его в печь на лопате, совке или сковороде. Но хитрый герой садится или ложится на лопату таким образом, что Б.-Я. не может протолкнуть его в печь. Объяснения Б.-Я., как надо ему разместиться, он отвергает постоянной ссылкой на его незнание, неуме- ние_(ср.: .Яга-баба говорит: "Не так, не так!" А жихарь будто не знат. "Я, - говорит, - пе^зкаю, поучи сама!" Адак. Б 106; "Да как же? ... Я_пе^мею". - "Вот как, пусти-ка, я тебя научу!" Адан. Б 107; "Ступай, садись на лопату!” - Я еще мал и глуп ... я ничего еще не_умею - не разумею; поучи меня, как надо сесть на лопату". А1ан. Б 108; Маруся толкуе, як треба сісти, а він усе як будто не_ понімае і просить ... " ... покажи мені". АсЬан.

Б 110; ... Начал отговариваться, что не знает, не_ ведает, как сесть на лопату: "Покажи ..., как надо садиться!" Афан. Б 111 и др.). Мотив незнания попавшего в царство смерти героя существен как отклик постулированной выше темы Б.-Я. как "первопокойницы", которая прокіла через смерть и похороны и поэтому знает, как и что надо делать покойнику (и с покойником), и может научить пра- вильноглу ходу обряда, объяснить его этапы и детали (среди аналогий ср. историю Начикетаса - Таитт.-Бр. Ш, II, 8; Катха-Упан. I, 1-3, - чье имя толку>ется как "не-знаюиип", "не-понимающий": оказавшись в царстве мертвых, он не принимается повелителем смерти Ямой, так'как он молод и не знает, как умереть; Яма обучает его, открывая три вещи; з частности, он объясняет ему, что огонь

7- 2 390

начало мира и как устроен жертвенный алтарь; небесный огонь нарекается Ямой именем Начикетаса: триады возжегший этот огонь /ср. три "огненных" попытки в сказке7 и познавший триаду, преодолевает ровдение и смерть, отбрасывая страх и печаль, и, достигнув покоя, радуется в небесном мире)Прообразом мотива "изжа- ривания" героя в сказке и соответствующих действий в ритуале инициации следует признать обряд⁴трупосожжения.

Во всяком случае мотивы, следующие за данным, по меньшей мере подтвервдают предположение об отражении в сказке с Б.-Я. похоронного обряда: ритуальная трапеза, собирание и раскидывание костей жертвы, намерение "катать- ся-валяться" по ним (ср. "...собрала все кости, разложила их на земле рядом и начала по ним кататься ..." № 107 и др.; в др.-инд.- похоронном обряде первые два этапа составляют сожжение покойника И собирание костей - asthlsaflcayana). То ^же можно сказать и об изредка встречающихся в русских сказках мотивах взвешивания как своего рода загробного суда (ср. др.-египт., хеттск., христианок, и т.п, параллели) и "куколки" или "куколок", остающихся на земле в качестве "заместителя" ушедшего в царство мертвых героя (ср.

Афан. № 65 и др. в связи с изготовлением человекообразных фигурок как формой заупокойного культа). Наличие в сказках о Б.-Я. следов ритуала трупосожжения не исключает, однако, возможности наличия отражения и иных типов похоронного обряда. Более того, в тех же сказках есть, видимо, намеки такого рода (характерно, что даже в Ригведе иногда видят следы, позволяющие для доисторической эпохи реконструировать тип обряда, связанного с погребением в земле, см, еще caiand); ср. мотив лежания "разлагающейся" Б.-Я. на полатях и мотив раздергивания на части трупа в связи с иранским обычаем помещать покойника на дахме (кстати, и собирание костей и хранение их в ступе, сосуде, сундуке и т.п. отражает ту же идею "кос- техранилища", которая обнаруживается - и на языковом уровне! - в

Иран, астодана; ср. также хеттск. е hesta«=, дом кости, костных АТ *■

останков; между прочим, SU.GI собирает кости в сосуд с помощью lappa, особой лонатки_или щипцов). Тем не менее, как "правильный", стандартный тип толкуется именно трупосожжение, идея и правила которого "разыгрываются" совместными действиями Б.-Я и героя сказки.

100

<< | >>

↑

Источник: В.В. Иванов. БАЛТО-СЛАВЯНСКИЕ ЭТНОКУЛЬТУРНЫЕ И АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ ДРЕВНОСТИПОГРЕБАЛБНЫЙ ОБРЯД Тезисы докладовМосква 1985. 1985

Еще по теме ЛИФ0Л0ГИЗИР0ВАННЫЕ ОПИСАНИЯ ОБРЯДА ТРУІЮСОИЕНИЯ И ЕГО ПРОИСХОВДЕНИЕ 7 БАЛТОВ И СЛАВЯН:

- Археология - Великая Отечественная Война (1941 - 1945 гг.) - Всемирная история - Вторая мировая война - Древняя Русь - Историография и источниковедение России - Историография и источниковедение стран Европы и Америки - Историография и источниковедение Украины - Историография, источниковедение - История Австралии и Океании - История аланов - История Византии - История Древнего Востока - История Древнего Рима - История Казахстана - История кинематографа - История Новейшего времени - История Нового времени - История первобытного общества - История Р. Беларусь - История России - История средних веков - История стран Азии и Африки - История стран Европы и Америки - Історія України - Музееведение - Новейшая история России - Палеонтология - Первая мировая война - Ранний железный век - Украина в XVI - XVIII вв - Украина в составе Российской и Австрийской империй - Україна в середні століття (VII-XV ст.) - Энеолит и бронзовый век -

- Антропология - Астрономия - Безопасность жизнедеятельности - Библиотечное дело - Биология - Военное дело - География - Зоология - История - Культурология - Литература - Математика - Медицина - Педагогика - Политология - Право России - Право України - Психология - Религоведение - СМИ и журналистика - Социология - Технические науки - Транспорт - Физика - Философия - Финансы - Экология - Экономика - Этнография и демография - Юриспруденция - Языкознание -